Триптих

1.

Похоже, что география – важнейшая из наук.
И те, что летят над нами, – на юг – курлычут – на юг...
Которое тысячелетие проплывает осенняя весть,
доказывая остающимся, что юг действительно есть.

На ледяных широтах гуси выводят птенцов,
и те, кто не сдохнут с голоду, не умрут в зубах у песцов,
не погибнут под северным ветром – и жЕсток он, и жестОк,
уронят юные крылья на нисходящий поток.

Я видел – над Карским морем, волнуясь и гогоча,
они взлетают с гнездовий Таймыра и Вайгача,
чтоб, пролетев полмира, клин за клином и следом в след,
грянуть в озеро в том же месте, что и в прошлую тысячу лет.

Что ведет их над миром – тайна. Тайна ставит их на крыло,
тайна гонит их прочь от края, где так солнечно и тепло, –
через горы, через пустыни, над тайгой наизусть скользя,
чтоб они возвратились к скалам, на которых выжить нельзя.

Триптих

2.

Похоже, что география – важнейшая из наук.
Овраг через весь город ползет к реке как паук.
Николай Павлович Левушкин, последний урок продлив,
длинен, извилист и каверзен, как Баб-эль-Мандебский пролив.

Двоешники, второгодники, саратовская шпана,
у которой в Липках на танцах с суворовцами война,
«гот мит унс» трофейные финки, сорок третий размер из-под парт,
что ж мы тратим лучшее время на раскраску контурных карт?

Николай Павлович Левушкин ко всем одинаково строг:
географию на отлично знает только господь бог,
мне, наверное, на четверку известен этот предмет,
что касается вас, невежды, то таких и оценок нет...

И всплывет из омута времени череда приблатненных лиц,
наизусть у доски барабанящих названия стран и столиц,
имена морей, горных цепей – недоступные нам миры
от помойки по дну оврага до подножья Желтой горы.

Триптих

3.

Похоже, что география – важнейшая из наук,
поскольку в нее включается еще и наука разлук –
не думай, не знай, не помни, не оглядывайся назад,
а дрожь самолета на взлете – это губы твои дрожат.

Видимо, география – это наука наук,
описывай то, что видишь, – тут нет никаких заслуг.
И даже в эпоху открытий наивны ее дела –
как можно открыть Америку? – она там давно была.

А все, что ты покидаешь, обращается в небыль, в золу,
режущим встречным ветром уносимую вдаль, во мглу.
Пожоговое земледелие – ты сеешь то, что пожал.
Тебя не закат догоняет – тебя догоняет пожар.

Не думай, не знай, не помни, не гляди – отводи глаза,
пробивая собой треклятые тридесятые небеса.
После тебя останется пепельная полоса –
но не бойся, она исчезнет в ближайшие полчаса.

ххх

Прости-прощай,  форгет энд форгив —
это чайный клипер проходит пролив,
австралийская  шерсть и китайский чай,
форгет энд форгив, прости и прощай.
Китайский чай, австралийская шерсть,
океанов пять, континентов шесть,
свои белые крылья вполнеба раскрыв,
там  чайный клипер уходит за риф.

Прощай и прости, форгив энд форгет,
ни на суше, ни в море спасенья нет,
над волной впереди полыхнет закат,
подними свой взгляд — паруса горят.
Оправданье погибших, надежда живых  —
чайный клипер  в ревущих сороковых,
это чая глоток, это шерсти клок,
этим курсом дьявол пройти не смог.

Бушприт над волной — смычок над струной,
это скорость, полная тишиной, —
звезды  яростной жизни — чумной, шальной —
это чайный клипер летит над волной.
Восемнадцать узлов, прости — прощай,
не ходи на причал , никого не встречай,
паруса ушли облаками в рассвет.
Нас нигде уже нет. Форгив энд форгет.

Золотое, хрустальное, бронзовое и стальное
Соберите, припрячьте, раздайте нежной родне.
Ну, а зряшное, лишнее, прочее все остальное, –
Остальное оставьте, пожалуйста, мне.

Все оставьте ненужное, бросьте, чего вам не жалко:
Эту бедную землю (бывает ли бедной земля?)
И никчемные эти кривые корявые палки –
Я их выращу сам, а потом назову – тополя.

Уносите дубленки и туфельки из крокодила,
Ваше стерео-, видео-, супер- и люкс-барахло.
Я возьму только то, что и в моду вовек не входило,
Ну, а, значит, и выйти из моды никак не могло.

Я возьму этих птиц, что гнездятся на бурых обрывах,
Я возьму этот ветер в декабрьские тусклые дни.
Увозите красавиц, оставьте моих некрасивых, -
Вам вовек не дознаться, какими бывают они.

Я возьму этот взгляд завороженный и осторожный,
Я возьму этот смех, не смутивший ничьей тишины.
Налетайте, хватайте и хапайте, что подороже, –
Я возьму только то, что всегда не имело цены.

ххх

Из маркиза де Кюстина, из ехидного письма
образуется картина, интересная весьма.

Даже если постараться и пройти по следу вслед,
пропадает полтораста – полтораста с лишним лет.

Тот же сладкий пыл восторга пробегает по рабам,
так же бахает с востока разудалый барабан...

Неужели в самом деле у родного очага
полтораста лет кипели – не сварили ни фига?

Слишком впору эти шпоры – тот же стыд и тот же страх,
те же споры-разговоры, те же шоры на глазах...

Неужели все вместимо – и в длину и в ширину –
от маркиза де Кюстина к Салтыкову-Щедрину.

ххх

Я живой надеждой живу,
я рассчитываю на траву.

А всего-то умеет трава,
низкорослый зеленый народ,
поглощать СО-2,
а взамен выделять кислород.

Остальное – житье-бытье.
Снег придавит, а град прибьет,
сапоги истопчут ее,
но весною она взойдет.

По расстрелянным городам,
по откосам мертвой реки,
и по танковым тяжким следам
пробиваются стебельки...

С нами ненависть, с нами страх,
с нами мщение – под расчет.
Но в чернобыльских ржавых лесах
все равно трава подрастет.

Исступленья полны слова,
гнева – тысячи мегатонн.
Но вовеки права трава,
пробивающая бетон.

И по краю смертного рва
непреклонно она растет,
поглощающая СО-2,
выделяющая кислород.

Я последней надеждой живу.
Я рассчитываю на траву.

ххх

Ты спрашиваешь – как дела. Дела пошли на лад.
Когда они туда придут, я буду очень рад,

поскольку помню времена,когда мои дела
худы, бледны, нехороши стояли у стола.

Они толкались и дрались чумазою толпой,
и я как будущих орлов кормил их сам собой.

Теперь я с гордостью гляжу, как важно – там и тут –
уже отдельно от меня дела мои идут.

Когда они придут на лад и станут жить в ладу,
волнуясь, радуясь, спеша, я в гости к ним приду.

Они посмотрят на меня и спросят – кто такой,
вот этот странный человек, и лысый, и седой?

И я вернусь к себе домой, усядусь у стола,
и напишу тебе письмо, отвечу – как дела.

ххх

Я прислушаюсь, дрогну, пойму и с ума сойду,
ибо это играет оркестр в городском саду.
Над зеленой, холеной, над стриженою травой
это жизнь моя, кажется, кружится вниз головой.

Элегантный оркестр в огнях с четырех сторон,
в черных фраках и бабочках – праздничный след ворон.
И послушная палочке кружится на траве
сумасшедшая нищенка с перьями в голове.

Просто музыка в праздничный вечер – и все дела.
Это надо же, господи, - все-таки догнала.
Через три континента над прозеленью морской
долетела, нашла и качается вниз башкой.

Да какое мне дело, подумаешь – наплевать.
Это девочка пела, учившая танцевать.
И старуха, приплясывая, видит наискосок
сумасшедшего лысого, плачущего под вальсок.

ххх

Улыбнись, моя радость, поговорим о любви,
пока над нами курлычат косяки перелетных ракет.
А у нас с тобой всей авиации - ласточки и воробьи,
а у нас с тобой никаких флотов да и армий нет.

Улыбнись, мое счастье, и смотри на меня, смотри,
не отрывая любимого взгляда, пока они жгут и лгут,
мы у этого века, к сожаленью, живьем внутри,
он безжалостен и спокоен – никуда они не убегут.

Улыбнись, моя радость, их ненависть – черный дым,
да, его не уносит ветром, здесь тысячу лет – война.
Я люблю тебя, дорогая, мы их не победим,
но и они не опустят нас в подвально- подлетные времена.

Улыбнись, мое счастье, поговорим о любви,
покуда подводные лодки прицеливаются из глубин.
Нас с тобой только двое. Но ласточки и воробьи,
и киты, и дельфины, и кони, и все, как один...

ххх

Итак, создается тройная уха.
Сначала берется шпана, чепуха,
нахальная злая рыбешка.
Ее посоли, поперчи, отвари,
и вылови ложкой, и в кучку свали,
и насухо вылижи ложку.

Потом добавляй понемногу огня,
чтоб крупная рыба , весь дух сохраня,
сварилась, но не развалилась,
а чтобы светилась уха изнутри,
моркови добавь и чеснок разотри,
смотри, что неярко светилась.

Готово. Сварилась. Но все-таки ты
обязан быть выше голодной тщеты,
жратвы, суеты, нетерпенья,
ведь дело не в том, чтобы скоро поесть,
тройная уха – это высшая честь,
искусство на уровне пенья.

И нужен особый жестокий талант,
когда уже миски стоят на столах,
и солнце стекает по склону,
вторую уху из котла отцедить,
убавить огня и уголья разбить,
и третью варить непреклонно.

Пора! Запевай, мой веселый с олист,
Последняя рыба в охотку солись,
варись, шевелись и усердствуй,
а красного перца каленый стручок
до самого сердца тебя пропечет,
прогреет до самого сердца.

Вот так создается тройная уха.
Вот ложка берется, чиста и суха.
Вот хлеба краюха такая.
Вот лодка у берега молча стоит.
Вот небо далекую тучу таит.
Вот море к ногам подступает.

ххх

Жестокость с сентиментальностью обитают в одном наборе.
Голливуд с Болливудом. И детки у них подстать.
Основные идеи века легко прочесть на заборе,
но для этого вряд ли стоит учиться писать и читать.
История горизонтальна. И хотя в тектонической сфере
движение плит вынуждает Гималаи вздыматься вверх,
Но зато и товарищ царь, ботающий по фене,
в золоченых кремлевских залах рушится в семнадцатый век.
Чудо-время, чудо-планета мужчин обращают в женщин,
таракан, ползущий по Марсу, транслирует чудо-весть.
Людей, несомненно, больше, идей, несомненно, меньше,
все боги мифологичны, но дьявол, конечно, есть.
По поводу демографии не стоит впадать в отчаяние,
беременных очень много, но зато известен пластид,
как средство от несправедливости, бедности, одичания,
а также богатства, сытости, и всего, что аллах не простит.
И уж если ракеты с востока вонзятся в их небоскребы,
а оттуда ответно шарахнут в разгулявшийся кремлестан,
после встречи двух гуманизмов не останется даже злобы,
даже просто камней и палок для людоедов всех стран.
Беспокоят права человека, счет в футболе, свобода народа,
ваша склонность к пению хором, словарный запас вождей...
Но все-таки нет на свете ничего важнее погоды,
господствующей над миром и до, и после людей.

ххх

На Платоновском молу варят черную смолу.
Ветер сбрасывает в море золоченую золу.

Солнце, адская жара, жар небес и жар костра,
обожженными бортами ждут шпаклевки катера.

Ты кипи, смола, кипи, ты терпи, котел, терпи,
ты, матросик полуголый, пошевеливай – не спи.

На молу лежит вельбот, переломан левый борт.
ни на что уже не годен, на дрова теперь пойдет.

Жил ты, плавал- путь один- алый пламень, черный дым...
От золы веселый дьявол стал седым, совсем седым.

Черный дым столбом стоит, чайка черная парит,
там другой котел на небе адским пламенем горит.

Два огня и два котла, и кипит, кипит смола,
облака летят по небу золотые как зола.

«Из них ослабнет кто-то – и небо упадет.»
Александр Городницкий


Небеса не упали. Земля не ушла из-под ног,
ибо в каждой метафоре кроется тайный подвох.

Осыпается миф. Известковая крошка летит
из вагантов, галантов, атлантов и кариатид.

Глинобитным мирам исчезать, ничего не успев,
но шумерский мотив затвердив наизусть нараспев.

Он уже и не слышен под гоготом новых племен.
Перемена времен. Перемена имен и знамен.

Как потоп, как набег. – развеселый вселенский побег
в электронный, нейтронный, компьютерный каменный век.

Их глаза и экраны затянуты льдистой слюдой...
Мы и сами пришли не с одной, так с другою ордой,

где последний из беглых настигнут, пленен и клеймен,
погибоша как обры под натиском новых времен.

Перемена времен – так гласят письмена в небесах,
так пустыни шуршат в беспощадных песочных часах,

так горчайшее знанье за горло берет в оборот,
уходя вместе с нами в разряд метаморфных пород.

ххх

В провинциальной галактике под названием Млечный Путь,
в ее захолустном, пустом , оторванном рукаве,
есть планета, имя которой вспомни и сразу забудь,
но зато там можно бегать босиком по траве.

К моменту Большого Взрыва она опоздала зря,
все же успев возникнуть - пускай в последнюю треть.
Кроме нас тут живут озера и большие моря -
достаточно, чтобы плавать и радоваться. Или радоваться и смотреть.

Конечно, нас увлекают морские и игральные карты,
хотя любая дорога к успеху опасна и далека.
А лучше всего на этой планете ее закаты –
не закаты цивилизаций, а просто вечерние облака.

В общем, как-то освоились – от получки и до получки,
тишина вокруг , бездорожье, даже на Луне ни души.
Быть может, в других галактиках было бы нам получше,
вот они и восходят в небе по ночам в нашей глуши.

1.
Над Петроградом в белых небесах
стоит луна, от ужаса дрожа.
Адмиралтейский ангел на часах
опять проспал начало мятежа.
Ночной патруль. Матросская проверка.
Дверь хлопнет за спиной.
На саночках серебряного века
да с горки ледяной.
Попомнишь эту горку удалую –
с раската в снег да в грязь,
от стужи,
смерти
и от поцелуя
лишь муфтой заслонясь.

2.
Никто не прав. Ни здесь, ни на орбитах
холодных звезд.
Наш путь из трилобитов в троглодиты -
уныл и прост.
Черным- черна от злобы и пожара
за нами степь.
Мы все, что помещается в гитару,
успели спеть.
И только запах, горький и отвратный,
сгоревших трав,
он говорит, что нам пора обратно.
Никто не прав.

3.
Не нужно пророчеств. Но там, вдалеке,
под дождиком редким
ты будешь слова выводить на песке
случайною веткой.
Нездешним богам и чужим берегам
досталось под старость,
но тех, кто умел прочитать по слогам,
уже не осталось.
И только встревоженный хищник лесной,
почует – и страшен, и жалок –
не век ледяной, не прицел за спиной, -
- слабеющий запах фиалок.

ххх

Матрос разбитого корабля,
захлебываясь в кислой воде,
еще прошепчет – земля, земля –
зная, что земли никакой нигде.
Он слышит, что снизу, из темноты,
его настигает подводный гул.
На все ваши конкурсы красоты
следует приглашать акул.
Онемевшими пальцами шевеля,
он к волне, к последней любви, приник,
может, где-то во мраке и есть земля,
но гораздо ближе острый плавник.
Мягким властным изгибом волну рубя,
не спеша, но помня – еще быстрей! –
Большая Белая догонит тебя -
королева южных морей.
Нет земли нигде – но звезда вдали,
но предсмертное небо стоит стоймя,
где циклон опрокидывает корабли,
острозубых красавиц во тьме кормя.

ххх

Море горит зеленым, красным,
белым и голубым огнем.
Обычно это происходит ночью,
но иногда случается днем.
Не салют, не фейерверк, не праздник,
не зороастровы степные костры,
не то, что балуется море и дразнит
лунных морей сухие миры...

Евглена зеленая пятому классу
объяснила – это цветет планктон,
бульон, плавучая биомасса.
( Синий кит достигает шестидесяти тонн.)
Напитавшись этим морским пожаром ,
киты уплывают куда-то на юг,
стадами, поодиночке, парами, -
плывут под водой и поют,

чтоб оборвать - мгновенно, вместе, -
плавный, долгий плывущий стон,
а спустя полгода вернуться в песню –
на ту же ноту и в тот же тон.
Над обрывом огромные звезды дышат,
купол держит слабый мерцающий ритм.
Даже если море понимает и слышит,
море занято – море горит.

Черное - зеленое и голубое,
в белом разгуле, в красно-синей шальной гульбе ,-
откликается звездам, приемный покой над тобою
адресует каждый укол и упрек тебе.
Звезды помнят свой ритм. Влажный пламень коснется руки.
Море горит. Киты уплывают, трубя.
И не ты выбираешь длину строки.
Она настигает тебя.

ххх

Гвельфы и гибеллины – политическая возня,
в муниципальных архивах и не такое хранится.
«Божественная комедия» писалась на злобу дня,
потом для нее отлили серебряные страницы.
Обилие хищных животных. Флоренция – это рысь.
И пятна на рысьей шкуре от средневековых споров -
светская власть иль папская... Мгновение – повторись!
Восемь веков не сходят чумные следы узоров.

Поэма вполне актуальна, особенно в наших местах.
где папа и император не спорят, а совпадают,
где в народе царит ликованье, переходящее в страх,
громко рыдают от счастья,тихонько от страха рыдают.
Дело, конечно, не в этом, восемь веков - не срок.
И не в том – о чем и зачем – сочинял стихи Алигьери.
Теперь о его поэме написано больше строк,
чем те, что в ней уместились. Раз в десять, по крайней мере.

Комментаторы обозначат - где гвельф, а где гибеллин,
кто в аду, и в каком ряду, и в какой из частей поэмы.
При этом никто не помнит – в одной из русских былин
давно живет персонаж – воплощение сей проблемы.
Происхожденье сомнительно. Хазар, а может еврей.
Повстречав его на дороге, считай, ты уже покойник.
В сегодняшнем нашем тексте интересно, что он Соловей,
и, судя по качеству свиста, не важно, что он Разбойник.

Злоба довлеет дневи. Считаете – кто, и с кем,
и тот - холуй у тирана, а тот - на смерть за свободу.
Но дело, поверьте Данту, только в качестве наших поэм,
а вовсе не в нашей злобе, истаивающей сквозь годы.
Злоба дня увлекает.Но этот костер прогорит.
Уже через полстолетия никого не сразить сюжетом.
Образуют жизнь интонация, энергетика, страсть и ритм,
И все соловьи и данты прекрасно знали об этом.

ххх

Четвертый раз полоумный жасмин
расцвел в этом году.
Вероятно то, что случилось с ним,
вам не стоит иметь ввиду.
Дерзкий запах безумья – зима, не зима –
наплывает, дразнит, растет...
И саму возможность – сойти с ума –
вам не следует брать в расчет.

Ибо сущее создано вам подстать,
и грядущее – прозапас,
океан, чтобы плыть, небеса, чтоб летать,
и земля, чтоб насытить вас.
И когда вы поймете, что мир прост,
и доступен, и объясним,
над зеленым берегом в полный рост
в пятый раз полыхнет жасмин.

ххх

Жизнь талантлива, поскольку она коротка.
Жизнь назойлива, поскольку прет изо всех дыр.
Жизнь слепа и глуха, ибо самая золотая строка
ничего не изменит в мире и не сможет спасти мир.

Остается галдеть и гадать – кто ты и где ты...
А ты просто кот господина Шредингера – мертв и одновременно жив.
Достоверных ответов нет. Достоверны любые ответы.
Правдив любой приговор, который также и лжив.

Так что сиди-гляди на иссиня мятущийся бред,
который – поближе к берегу - похож на равнодушно зеленую быль,
и даже то обстоятельство, что тебя уже как бы и нет,
не может служить доказательством, что ты был

то ли смыт волной,
то ли занесен песчаной пургой
на другой стороне планеты,
на другой стороне, на совсем другой...