Сонет Одессе

Столько лет волна стучала в этот берег одичалый,
столько лет его качало, что другого ритма нет,
голосам людей сначала только море отвечало –
зтот город величавый был написан как сонет.

Что за славное начало – срифмовать бульвар с причалом,
а потом двумя лучами уходить за морем вслед,
чтобы улицы звучали, помня море за плечами,
и безлунными ночами излучали зыбкий свет.

Это море создавало легкий привкус карнавала –
слишком грозно бушевало, слишком горько горевало,
слишком быстро утихало, удивляя тишиной.

Кто ссылал сюда поэтов, ничего не смыслил в этом –
ни в тенетах, ни в запретах, ни в сонетах, ни в поэтах,
ни в лучах добра и света над прибрежною волной.

ххх

Мы выбыли, мы убыли – какая благодать! –
ни прибыли, ни убыли уже не угадать.

Мы ахнули как с горочки – в отвал, в провал, во тьму –
и терочки-разборочки нам ваши ни к чему.

В другие полушария мы вышли из игры
в коллекции, в гербарии, на кончике иглы.

По низкой траектории мы вышли из пике
в неведомой истории на чуждом языке.

Мы убыли, мы выбыли – какая благодать! –
ни убыли, ни прибыли уже не угадать,

и лишь одно созвездие из памяти живой
как позднее возмездие висит над головой.

ххх

Пророчество как занятие не обещает выгод.
Шейные позвонки пророков слабы не по годам.
Здоровее выпиливать лобзиком. Полезней ушами двигать.
Ибо сказано: мне отмщенье и аз воздам.

Воздаяние обеспечивается явлением резонанса –
ненароком брошенный камушек, возвращаясь, влечет обвал.
То ли физика так решила, то ли дьявол лично занялся,
но тот, кто назвал неведомое, тем самым его позвал.

И хотя по слову и делу любому, коптящему небо,
возвращается втрое и всемеро в этом и в том мирах,
но в момент, когда происходит перераспределение гнева,
попадает отдельно растущим на возвышенностях и в горах.

ххх


Не верь, не бойся, не проси –
закон барака.
Других законов на Руси
и нет однако.

И непонятно - как нам быть,
куда деваться –
хотящим верить, жить, любить,
просить, бояться?

И что нам делать, фраера,
олени, лохи
в грязи барачного двора
в блатной эпохе...

ххх

Ходит слух, что спокон веков и до конца времен
Ты отвечаешь за птиц и жуков, а за все остальное – Он.
Но если и впрямь во власти твоей все, что летит, гудя,
будь справедлив и на Вестерн-хайвей не посылай дождя.
В числе расплат мы учли твой ад, и все, что Ты нам припас,
но дождь на скорости сто пятьдесят – много даже для нас.
По четверо в ряд с любой из сторон, огнями слепя в лицо...
Быть может не Ты придумал гудрон, двигатель и колесо,
но даже и в ревности гордой своей соперников не щадя,
будь справедлив и на Вестерн-хайвей не посылай дождя.
Тебе видней, как река огней влетает в стену воды,
и только взбрызгивает над ней короткий скрежет беды,
горелой резиной туман разит, слепой вираж недалек,
где тех, кто вздумает тормозить, соскребывают в кулек.
Ну что, повелитель гадов и змей, ползущих по всей земле,
быть может не Ты придумал хайвей, тойоты и шевроле,
и свет в упор, так по склонам гор лава течет во тьму,
но что с дождем у тебя перебор – ясно даже Ему.
И тьма – гроза, и огонь в глаза, и дым, и рокот, и гром...
Еще придержи в рукаве туза, еще подожди с дождем.
По четверо в ряд влетающих в ад Ты примешь когда-нибудь
за той развязкой, где Вестерн-хайвей вливается в Млечный Путь.

ххх
В сиднейском порту с туристами на борту
«Федор Достоевский» поправлял такелаж,
пытаясь который год как писатель и пароход
заработать немного денег и вписаться в пейзаж.
Как известно, морской туризм – лучший отдых. Этот трюизм
пламенел в предвечернем небе между банком и казино,
как намек господам окрест о наличии в мире мест,
где со времени Валтазара все расчислено и учтено.
В том числе – и число кают.На борту небогатый люд
развлекаясь уже на трапе, поднимает вселенский хай.
Лихорадочен их расчет – деньги плачены, время течет,
промедленье – чистый убыток. Отдыхай!
Между тем и закат погас, насладившись в который раз
доказательством – чем действительно озабочена красота –
цветом неба и облаков, уточнением завитков,
а спасеньем этого мира совершенно не занята.
Ночью порт - водоем, проем между бытом и бытием,
невозможность существованья врозь и вместе – бетон, волна...
Гомон города. Гул. Галдеж. Жадной жизни тугая дрожь.
Но за темною полосою только звезды и тишина.
Тот, который все отберет, отпусти на пятак вперед,
запиши за мной в океане мой должок на недолгий срок.
Жизнь простительна, ибо в ней столько отмелей и камней,
подплываешь – сплошные пальмы, приглядишься – опять острог.
Бедный гений, игрок, пророк, порт приписки – Владивосток
(не поспел на Вторую Речку доходить и сходить с ума).
Но Австралия и сама есть британская Колыма,
где двенадцать месяцев лето, остальное уже – зима.
Каторжанин всегда готов.Словно цепь подобрав швартов,
разворачивается «Достоевский».Срок отмотан, а дело – швах.
Три буксира – конвой? Эскорт? С верхних палуб орет народ.
То-то граждане погуляют на коралловых островах.
Над тяжелой темной водой с белой пенною бородой
уплывает Федор Михалыч. Звезды светятся впереди.
Завтра снова рассвет, прогресс, бог не выдаст, свинья не сьест.
А униженных и оскорбленных – где ни плавай, все пруд пруди.
Вот и эта толпа бесноватых, жрущих, пляшущих в мегаваттах,
уплывающий в мирозданье танцевальный салон...
Но когда он уйдет из виду, звезды боли и звезды обиды
на ночной взойдут небосклон.
Двухнедельный, вроде побега, семипалубный, вроде ковчега,
и горящий как после набега город – зарево за спиной.
Полный жалости рай для бедных прет во мрак, укрывая беглых
неземною, нездешней тьмой.
Горький синтез любви и стыда, вероятно, уже никогда
не разъять, что тут зря примеряться...
Ибо жизнь – это боль, а не цель, как писала Сараскина Эль,
дискутируя с Гэ Померанцем.

ххх

Плывут по краю неба безмолвные стога.
Полночная дорога, двурогая серьга.

На долгую разлуку подарена одна
ныряющая в тучах цыганская луна.

Уеду я, уеду, любовь свою губя,
когда настанет утро, забуду про тебя.

А в полночь над дорогой луна в глаза глядит,
и память обжигает, и душу холодит.

Уеду - позабуду, забуду – засмеюсь,
у старого колодца водою обольюсь.

А в глубине колодца, на донышке ведра
презрительно качнется серьга из серебра.

ххх

В небеса улетает, неспешен,
легкий праздник воздушных шаров,
словно россыпь июльских черешен
на задворках фонтанских дворов.

Что поделаешь, проще простого
набирать разноцветный петит,
отпуская по буковке в слово –
только пальцы разжать – и летит.

Что поделаешь, круче крутого
в лоскутах, как шатер кочевой,
уцененного неба обнова
простирается над головой.

Как всегда, как тогда, как впервые,
напоследок в пустой окоем,
на разрыв улетают живые,
если их отпускают живьем.

И уходят по тайным теченьям,
распорядок и строй изменя,
чтоб заветное слово кочевья
ты узнала уже без меня.

ххх

Город Магдала – такая периферия,
такая глушь золотушная, что отличницы Магдалы,
первые ученицы, а следом за ними – вторые,
готовы на все, что угодно, лишь бы вырваться из кабалы.

Но только семь лет отболев лихорадкой Иерусалима,
впадая уже под утро в томительное забытье,
как сладко на миг вернуть все то, что невозвратимо, -
учительское назиданье, родительское нытье.

И в день, когда Божий Сын, мессия и небожитель,
нездешнее милосердье явил на ее пути,
то что бы иное сказал провинциальный учитель,
семь лет исходивший надеждой найти ее и спасти.

И чем ему отвечать? Слезами? - ну что ж, слезами
поверх румян и позора, поверх стыда и хулы,
и ноги его вытирать шелковыми волосами,
лучшими из развевавшихся на улицах Магдалы.

ххх

Прилетает орел для расправы – и клюет ему печень,
древнегреческой скукой и славой навсегда обеспечен.

Вот опять он клюет и бросает - то ли вправду наелся,
то ли впрямь от рутины спасает и титана, и Зевса.

Боль терпима. А скука несносна. Догорает эпоха.
Тот, кто дал нам огонь и ремесла, думал - это неплохо.

Понимал про орла и Зевеса, милосердствуя людям...
Но не знал - ни черта, ни бельмеса – что мы можем и будем...

Прилетает орел недовольный – что ж ты делаешь, копоть? -
вся округа – пожары да войны, в реках крови – по локоть...

Там внизу разжиревшие грифы не желают добавки,
там уже не легенды и мифы - только слухи да байки...

Клюнет, плюнет и строго полого на Олимп улетает.
А богов в этом небе немного. И орлов нехватает.

Ефиму Аглицкому

Перелетная геометрия – эстетика прямых углов.
Для летящих внизу событий полагается много слов.
Но когда самолет снижается, в молочном дыму тормозя,
удержи свою речь в гортани – нам говорить нельзя.

Мы утрачиваем право на слово каждый раз. когда самолет,
в молоко, в облако, в яблоко – напролом, увы, напролет...
Что там снизу - жара иль стужа, облако, яблоко, молоко?
Мы не смеем судить снаружи - слишком мы от них далеко.

И когда мы вернемся в подробности, в сумрак, в лунные пузыри,
мы поймем, молоко и яблоко, что нельзя судить изнутри.
Слишком больно, кроваво, оплавлено, и еще горит надо мной –
непонятной, облако - яблоко, золотой цыганской луной.

ххх

По слою пружинящей хвои, по склону – на этом пути
все то, что взошло в мезозое, еще продолжает расти.
Прогулка – привычка – рутина, поскольку в порядке вещей
скольженье в лесной паутине меж папоротников и хвощей.

Меж каменноугольных сосен, горящих, как пласт, изнутри
весна наступила и осень – такие пошли сентябри.
Свобода – отрада – природа, но душным безветренным днем
довольно глотка кислорода, чтоб все это стало огнем.

Все в пору вошло роковую, где сгустком тепла и стекла
текла сквозь кору роговую, уже застывая, смола.
А прошлая чья-то отвага, и чья-то насмешка над ней
застыли в угрюмых оврагах узлами корней и камней.

В недвижности тяжкой и горькой летящей, плывущей земли
мы тоже на этом пригорке остались, когда бы могли.
И нашей осыпанной хвои ( как прежде сказали б – хвоИ),
хватило б, наверно, с лихвою – меж сосен стоять как свои.

ххх

С легендарных времен и доныне
в крытом кровью языческом сне
тихо едет по снежной равнине
маршал Жуков на белом коне.
Полководец, любимец народа,
средневолжских равнин Ганнибал,
кто позор сорок первого года
к сорок пятому весь расхлебал

шестикратным напором, навалом,
напролом, на убой, наповал,
и не спрашивай – как воевал он,
да и он ли вообще воевал...
И не спрашивай – кто же в ответе
за мильоны безвестных смертей.
Плюс – уже не рожденные дети.
Дети, внуки и внуки детей.

Но у нас – чем страшней, тем любимей.
Непреклонный подручный вождя,
он чужих погребал под своими –
никогда никого не щадя.
Воплощенная воля во взоре,
орденов золотая броня,-
а вокруг горше горького горе.
Море горя. И море вранья.

И от Волги –о,да! –до Берлина
по костям, по застылой крови
все течет эта липкая глина –
половодье народной любви.
Не с того ли под граем вороньим -
то под Ржевом, а то на Дону –
все хороним, хороним, хороним,
все никак не схороним войну.

Потому что тогда – в сорок пятом –
в долгожданное торжество,
будь он воином, будь он солдатом,
он бы вспомнил, где место его -
не в победном парадном галопе,
не на званом обеде в Кремле,
а под Вязьмой, в оплывшем окопе,
и с последним патроном в стволе.

Бакенщик

Вся округа хлещет водочку – вповалку, круглый год -
а старик садится в лодочку и к бакену гребет.
Он плывет в туманной заводи – как в воздухе парит.
Вы хоть тыщу лет не плавайте, огонь пускай горит.

Все рубакины, собакины гуляют день-деньской,
но горит огонь на бакене над темною рекой,
из реки как искра высечен, качается над ней,
отвечая звездным тысячам полуночных огней.

Отпусти меня, тревожная, дорожная тоска,
возле белого треножника речного маячка.
На заброшенном фарватере качнется, одинок,
виноватых виноватее последний огонек.

Памяти Булата Окуджавы

Прискакать к огоньку, осадить на скаку,
и небрежные пальцы метнуть к козырьку –
неприятель отбит повсеместно.
Есть потери в Тенгинском полку.

Генерал удалой покачнет головой –
неприятель достался вполне боевой.
А в Тенгинском проверьте, дружочек,
может, кто-то остался живой?

А в Тенгинском полку после трех штыковых -
ни души, ни сиятельных, ни столбовых,
все рядами лежат, рядовые,
как живые, как будто впервые...

По полям соберут и отточат штыки,
призовут молодых и пополнят полки.
А в Тенгинском полку пополненье –
может , трое на все поколенье...

Прискакать, доложить, чтоб у всех отлегло –
нет такого полка, да и быть не могло.
А которых – увы! – не бывает,
прежде прочих – увы! – убивает.

* * *
Что случилось? Как шутилось
в гордой юности его -
кроме смерти не случилось
совершено ничего.
Пуля темного металла,
наспех пущенная вслед,
где была ты, где летала
пятьдесят последних лет?
Но заметит виновато
ослабевшая душа,
что кровать для медсанбата
что-то слишком хороша.
Океан внизу клокочет,
пальмы гнутся вдалеке,
и врачи вокруг лопочут
на английском языке.
Бросьте, дети, ваши страхи -
это мелочь и пустяк
для того, кто чистил траки
после танковых атак.
И сидит в окне палаты
попугайчик на суку.
Вот узнали бы ребята -
было б хохоту в полку.

В австралийской красной глине
ловко вырыли окоп,
в черном "форде" при раввине
привезли дубовый гроб.
Лейтенантская могила
под веночком южных звезд
ниже Нижнего Тагила
на пятнадцать тысяч верст.

ххх

Соловьи на зиму улетают в Магриб,
в Северную Африку, в кустарники на песке,
и живут, посвистывая, хотя могли б
нечто ностальгическое распевать в тоске.
В соловьином гуле, плывущем окрест,
дюны, словно волны, пытаются петь.
Александр Пушкин — из этих мест —
не сюда ли рвался уплыть, улететь?
Но на Черной речке, в морозном дыму,
ощутить внезапный обжигающий зной,
да короткий посвист, сказавший ему –
нет, не перелетный, невыездной.
Соловьи вернутся под Курск и Тамбов,
в маленькие рощицы за краем села.
И во всю черемуху — такая любовь —
что любая Африка сгорит дотла.
Соловьи на зиму опять улетят,
прямо через море — в осенний уют.
Так у птиц заведено — летят как хотят.
Так уж им позволено — хотят и поют.

Триптих

1.

Похоже, что география – важнейшая из наук.
И те, что летят над нами, – на юг – курлычут – на юг...
Которое тысячелетие проплывает осенняя весть,
доказывая остающимся, что юг действительно есть.

На ледяных широтах гуси выводят птенцов,
и те, кто не сдохнут с голоду, не умрут в зубах у песцов,
не погибнут под северным ветром – и жЕсток он, и жестОк,
уронят юные крылья на нисходящий поток.

Я видел – над Карским морем, волнуясь и гогоча,
они взлетают с гнездовий Таймыра и Вайгача,
чтоб, пролетев полмира, клин за клином и следом в след,
грянуть в озеро в том же месте, что и в прошлую тысячу лет.

Что ведет их над миром – тайна. Тайна ставит их на крыло,
тайна гонит их прочь от края, где так солнечно и тепло, –
через горы, через пустыни, над тайгой наизусть скользя,
чтоб они возвратились к скалам, на которых выжить нельзя.

Триптих

2.

Похоже, что география – важнейшая из наук.
Овраг через весь город ползет к реке как паук.
Николай Павлович Левушкин, последний урок продлив,
длинен, извилист и каверзен, как Баб-эль-Мандебский пролив.

Двоешники, второгодники, саратовская шпана,
у которой в Липках на танцах с суворовцами война,
«гот мит унс» трофейные финки, сорок третий размер из-под парт,
что ж мы тратим лучшее время на раскраску контурных карт?

Николай Павлович Левушкин ко всем одинаково строг:
географию на отлично знает только господь бог,
мне, наверное, на четверку известен этот предмет,
что касается вас, невежды, то таких и оценок нет...

И всплывет из омута времени череда приблатненных лиц,
наизусть у доски барабанящих названия стран и столиц,
имена морей, горных цепей – недоступные нам миры
от помойки по дну оврага до подножья Желтой горы.

Триптих

3.

Похоже, что география – важнейшая из наук,
поскольку в нее включается еще и наука разлук –
не думай, не знай, не помни, не оглядывайся назад,
а дрожь самолета на взлете – это губы твои дрожат.

Видимо, география – это наука наук,
описывай то, что видишь, – тут нет никаких заслуг.
И даже в эпоху открытий наивны ее дела –
как можно открыть Америку? – она там давно была.

А все, что ты покидаешь, обращается в небыль, в золу,
режущим встречным ветром уносимую вдаль, во мглу.
Пожоговое земледелие – ты сеешь то, что пожал.
Тебя не закат догоняет – тебя догоняет пожар.

Не думай, не знай, не помни, не гляди – отводи глаза,
пробивая собой треклятые тридесятые небеса.
После тебя останется пепельная полоса –
но не бойся, она исчезнет в ближайшие полчаса.

ххх

Прости-прощай,  форгет энд форгив —
это чайный клипер проходит пролив,
австралийская  шерсть и китайский чай,
форгет энд форгив, прости и прощай.
Китайский чай, австралийская шерсть,
океанов пять, континентов шесть,
свои белые крылья вполнеба раскрыв,
там  чайный клипер уходит за риф.

Прощай и прости, форгив энд форгет,
ни на суше, ни в море спасенья нет,
над волной впереди полыхнет закат,
подними свой взгляд — паруса горят.
Оправданье погибших, надежда живых  —
чайный клипер  в ревущих сороковых,
это чая глоток, это шерсти клок,
этим курсом дьявол пройти не смог.

Бушприт над волной — смычок над струной,
это скорость, полная тишиной, —
звезды  яростной жизни — чумной, шальной —
это чайный клипер летит над волной.
Восемнадцать узлов, прости — прощай,
не ходи на причал , никого не встречай,
паруса ушли облаками в рассвет.
Нас нигде уже нет. Форгив энд форгет.