Сегодня «Дружбы» больше нет, но здание - внутри которого новый отель - стоит.

Настроение дня

Отрывок из драмы «Дневник директора школы», вышедшей в 1975-м. Снятый Борисом Фруминым, «Дневник» - классика ленинградского кино, своего рода ленинградский ответ «Доживем до понедельника».
В кадре - школа №183 на Кирочной.

183-я сегодня, тот же вход

"Дневник директора школы". Сценарий Анатолия Гребнева (автора великого «Июльского дождя»), в ролях Борисов, Саввина, Соловей. И - в нескольких эпизодах - Наталия Медведева, та самая, что была безумной музой и женой Лимонова. Та самая, что написала пару отличных книг, появилась на обложке первого альбома The Cars.

В 1975-м Медведевой 17, она школьница. Вот она в фильме.

Про съемки у Фрумина есть пара-тройка абзацев в книжке Медведевой "Мама, я жулика люблю". "Когда я подхожу ко двору Ленфильма, мне кажется, что все прохожие знают, куда и зачем я иду. Не просто так, а на кинопробы! Вообще-то Борис сказал, что это просто формальность. В проходной меня встречает Татьяна — ассистентка Бориса. Мне нравится, что можно с ними по имени. Они с нами на «ты», мы на «вы», но по именам. Татьяна постоянно здоровается с пробегающими, несущимися, стоящими у бесконечных дверей киношниками. Олег Даль пробежал, улыбнулся. А в фильме у Бориса будет сниматься Елена Соловей — любимица Никиты Михалкова. Проходим большую залу, увешанную фотографиями, но я никого не узнаю. Татьяна говорит: «Это те, кого зритель не видит». Грамоты висят. В коридоре двери с табличками. Фамилии режиссеров, названия фильмов. «Звезда пленительного счастья», «Дневник директора школы» — нам сюда. Борис похлопывает меня по плечу. Я снимаю плащ, и он недоверчиво смотрит".

Напоследок еще фрагмент - с Медведевой. Сначала немножко советского моралите, затем прекрасный Ленинград в прогулочном темпе

Почти напротив дома, где снят эпизод "Брата", стоит дом №44 по 9 линии. Там во дворе случилось вот что.

«...Он действительно подошёл к куче строительного мусора (во дворе разбирали какой-то старый флигель), бросил папки на землю и, вынув несколько листков со стихами, поджёг их. Тут же, раскрыв одну из папок, стал вытряхивать в разгорающийся костёр листочки с рисунками и машинописью!.. Тут до меня окончательно дошёл весь ужас происходящего… Я судорожно вцепился в те папки, которые держал, и пытался всячески отговорить Сашу от этого безумия, но всё было тщетно… он не хотел ничего понимать… Папки со своим бесценным содержимым – одна за одной, летели в костёр! Гибнул весь его поэтический труд, все его стихи, графика, рисунки, наброски, – весь его творческий арсенал, созданный за минувшие 20 лет!.. Александр Морев творил своё творческое самосожжение… И эта дикая трагедия совершилась сегодня – 11 октября 1967 года, на Васильевском Острове, на 9-ой линии, во дворе дома №44, в 12.00 – 12.30 дня… И всё это – на моих глазах, и было до боли обидно, что ничем воспрепятствовать я был не в силах», - запись в дневнике Бориса Тайгина, важнейшей фигуры в истории ленинградского самиздата (как музыкального, так и литературного). Александр Морев, о котором писал Тайгин - прекрасный художник и поэт.

Опаздывать — во всем опаздывать
и опозданий не оправдывать.

Забывчивость — выйти из дома,
оставив в столе сигареты,
и стрелять у прохожих.
Забывчивость — оставить на вешалке шляпу
и надеть чужую мокрую кепку.
Забывчивость — снять телефонную трубку,
набрать номер
и не помнить, кому и зачем звонишь.
Забывчивость — весной, торопясь на работу,
остановиться в скверике
и щурясь смотреть на деревья.
Забывчивость — жить в двадцатом веке
и любить звук клавесина и чембало.
Забывчивость — быть занятым самим собой,
как яблоня — яблоками.
Забывчивость — выходить из дома,
ключ в дверях,
и идти, подняв воротник, по трамвайным путям,
по мокрому пригороду,
к кольцу,
как к концу.
Круг замкнулся.

В июле 1979 года Морев, будучи уволенным из журнала «Нева», где работал художником, бросился в шахту строящейся станции метро «Приморская». Ему было 45.

«…Одна из целей фильма – поговорить об уничтоженной ленинградской школе живописи. Ее представители очень плохо кончили. Они спивались и умирали очень рано. Но школа была замечательная, и надо было эти имена оживить…Поэтому Шолом Шварц, который в жизни не был другом Довлатова, стал им в фильме», - из интервью Алексея Германа-младшего о «Довлатове». Шолом Шварц - персонаж неофициальной художественной среды Ленинграда. Входил так называемый Арефьевский круг, в Орден нищенствующих живописцев - вместе с Владимиром Шагиным (отцом митька Дмитрия Шагина), Рихардом Васми и Александром Арефьевым. Короче, долгая история (про пассионарного Арефьева, похороненного в могиле своего друга, поэта Рональда Мандельштама, мы позже поговорим).

Шолом Шварц. «Из всей компании − самый закрытый для внешнего мира: четыре телефона в записной книжке. Наиболее близкие дружеские отношения у него были с Васми. В последние годы перед пенсией вместе работали малярами. Мастерскую на Пушкинской, 10 получили на двоих, но Шварц пользовался ею недолго. Видимо, даже такая социализация была ему в тягость. Голодные 1990- е гг., несмотря на кое-какое (микроскопическое) внимание к нему, оказались непосильными. Когда уже не мог ходить и попал в больницу, его язву желудка нельзя было оперировать из-за дистрофии».

Этот чудный портрет Шварца сделан Смеловым в 1995-м, в последний год жизни художника.

А в германовском «Довлатове» (довольно бестолковом, на мой взгляд) Шварц изображён вот так.

Картины Шолома Шварца