уже сегодня -
- приходите, будет интересно!

Историк и философ Андрей Тесля продолжает публиковать свои "Заметки читателя". Сегодня он представляет краткий обзор книги «Лермонтов» Бориса Эйхенбаума

Кроче в рассуждении о понимании власти и государства Вико и Макиавелли -
- “следует периодически пугать тех, кто держал в страхе других” (1924)

на днях впервые прочел целиком “Книгу песен” Гейне - книгу, появление которой в 1827 году ввело его в первый ряд немецких поэтов. - ввело в том числе и благодаря открытию новой формы - это не “стихотворения”, собранные по годам, а именно цельная книга (где напечатанные ранее отдельные части приобретают радикально новое звучание). - как принято писать в кратких энциклопедических справках, хотя темы поэзии Гейне здесь более чем традиционны, однако эти старые темы получают новое звучание - но, и здесь остается дополнить энциклопедический отзыв, приобретают чаще всего не сами по себе, а именно через сочетание, сплетение между собой -
- где автор даже не побуждает, а едва ли не принуждает читателя воспринимать их как род “дневника”, последовательный рассказ о происходящем - и где сюжетные стихотворения, вроде “Альманзора”, получают все тот же автобиографический смысл -
- автобиографический в строгом смысле: повествования автора о самом себе, пусть и через рассказ о другом - автора в литературном смысле, где за скобки вынесен вопрос о том, как этот автор соотносится с “реальным Гейне” -
- и авторская ипостась появляется повсюду - именно за счет книги как целого -
- это же, кстати, позволяет включать в целое и совсем короткие стихотворения, в стихотворном сборнике смотревшиеся бы странно -
- ведь стихотворный сборник в прежней логике предполагает отбор, то из “поэтической продукции”, что претендует на некую долговременность и общезначимость -
- здесь же поэтическая мелочь оказывается фрагментом, осколком мимолетного, еще одним отголоском, другим оттенком - или новым цветом по отношению к тому, что было сказано ранее (и что будет сказано позже)
***
и тем самым особое значение получает начало - вообще-то опубликованный на пять лет ранее, в 1822 году, сборник под самоироничным названием “Юношеские страдания” -
- тема “живого мертвеца”, зачастую не ведающего о своей смерти - и для другого становящегося видимым таковым только в финале - оказывается сквозной -
- она и правда сделается таковой, всплывая мельком даже в “Атта Троле” (1842, 1847) -
- и в этом еще и род самопророчества, предвестия собственной судьбы - где ты еще жив, но уже в сущности мертв или же, vice versa, уже мертв, хоть и живешь
***
счастье осмысленное, вполне - невозможно, дано либо страдание - и во многом страдание от самого себя - либо доступная замена счастью: беззаботность, способность забыть о длительности, забыть о данном тебе знании и понимании, отдаться мгновению -
- мертвец ведь еще и род знания, окончательности - итога и вместе с тем пребывающим в длительности -
- впрочем, у Гейне так далеко не всегда - достаточно вспомнить о том же “Атта Троле”, где “живой мертвец” сам не имеет никакого отношения ни в ведению, ни к неведению - убийца медведя, Ласкаро, вроде бы - мертвый сын колдуньи, которому она не дает умереть вполне, вновь и вновь возвращая к жизни своими мазями
***
мертвецы вообще излюбленный сюжет этой эпохи, завладевшие литературным воображением 1810-30-х годов - отголоском своей молодости станет у Достоевского “Бобок”, но отноголоском уже скорее Сенковского, который в свою очередь обыгрывает повсеместное увлечение могильным и чудовищным -
- то, что есть подспудно уже у молодого Гейне, где “живой мертвец” не просто постоянен, но устойчивый образ самого автора и/или его возлюбленной: те, кто здесь, есть в сущности - они -
- и Сенковский в “Записках домового” (1835) обратит это уже в “Бобок”, лишь избавив читателя от необходимости додумывать, оставшись в границах “легкого стиля”, вроде бы болтовни, где легко пропусть стуть - собеседник, знакомый со светскими приличиями, на ней и не настаивает -
- где мир мертвых, Смоленское, остается ровно таким же, как и этот мир - то есть мертвец поначалу, в разговоре с чортом, как раз восхищается “тем”, “то есть, простите, этим” миром, что в нем нет страстей, наступило царство разума - ничто не затемняет, не смущает, можно видеть вещи такими, как они есть -

- а следом это оказывается пустым превознесением текущего положения вещей - все на своих местах, и страсти обитают в костях, и разве что флиртовать не так удобно, поскольку приходится все рукой поддерживать нижнюю челюсть... тот и этот мир - в сущности одинаковы, есть свои отличия, которые возводятся в качественную грань, которые важны для обитателей - оказывающихся погруженными все в тот же морок, как и суетливый чорт, заведывающий журналистикой

а тем временем - продолжаем неспешно беседовать в библиотеке БФУ, на сей раз - с Дмитрием Вебером (РНБ) о "Польской хронике"

и вновь - беседуем в замечательной библиотеке БФУ, на сей раз с Даниилом Аникиным - на полях "Жития протопопа Аввакума"

Вальтер Скотт в частном письме, по поводу только что вышедших первых песен “Чайлд-Гарольда” (1812) -
- “По-моему, это очень умная поэма, но она не дает лестного представления о сердце и нравственности автора...” -
- и четыре года спустя, после личного знакомства с Байроном и возникшими между ними приятельскими отношениями: тот “чайлд-гарольдировал себя”. “Как жаль, что поэт такого редкого таланта не хочет быть счастливым на обычных условиях”.

поскольку сейчас по полу-рабочей надобности вновь занимаюсь Дружининым - вспомнилось, как в свое время впервые начал его читать -
- к тому времени знал его, знал о нем - “общее”, то, чего не может не знать человек, более или менее интересующийся русской литературой и журналистикой XIX века: литературный критик, звезда “мрачного семилетия” - человек, ставший самым громким голосом немного времени - начинал как беллетрист, но из беллетристики его в “канон” если что и вошло, так лишь первая повесть, “Полинька Сакс” -
- следом - часть того “дворянского” круга, что звучит едва ли не синонимом всей “русской литературы” в 1856-58 гг., “обязательного соглашения” “Современника”: Тургенев, Григорович, молодой Толстой, Гончаров - и включенный за невозможностью не включить Островский -
- какая-то борьба за “чистое искусство”, дебаты о Пушкине - а потом и все, то есть биографическая справка сообщала, что умер в 1864 году, но с конца 1850-х история известная, в сущности, заканчивалась

- и тогда, давным давно, в узкой комнате, которую делал еще уже тянувшийся вдоль стены большой стеллаж - кажется, зимой, столь же снежной, как нынешняя, впрочем, в тех местах, где это было, всякая зима такова -
- начал читать тома его, до сих пор остающегося единственным, собрания сочинений - восьмитомника, который после смерти Дружинина быстро подготовил Гербель (и, стоит отметить, вычиткой корректур он себя не особенно утруждал - по крайней мере опечаток в том издании намного больше средней нормы времени) -
- и добрел до его статей об английской литературе -
- конечно, с нынешней точки зрения понимаю, что они - далеко не шедевры, впрочем, и сам автор ставил их не очень высоко, относясь к ним “технически”, как к полезным компиляциям, рассказу хорошо если по нескольким источникам составленному -
- но там впервые прочел обстоятельный рассказ о докторе Джонсоне и Боссуэле, там же узнал и научился хоть немного ценить Крабба - и, главное, именно благодаря Дружинину увидел впервые, он научил, показал - очарование Вальтера Скотта, в свое время пропущенного, незнакомого -
- побудив читать его, оставив за скобками нынешние расхожие рамки чтения, пытаясь увидеть то, чем он в свое время потряс публику, составив целую эпоху, долгое десятилетие “скоттизма” - да в придачу оставив наследие в виде большого романа XIX века.

потом было много чего - и любовь к вороху старых писем к Дружинину, в свое время опубликованных в “Летописях” ГЛМ, лучшем введении в старый журнальный быт, и вновь и вновь перечитываемые “Письма иногороднего подписчика...” [замечу в скобках - письма были любимым, самым сродственным ему жанром, даже первую повесть он написал как “роман в письмах” - и немного жаль, что дальше от этого отказался, следуя слишком покорно за сменой литературных вкусов - он, как и Сенковский, покорно принимал приговоры публики, моды, не соглашаясь с нею, не высоко ценя эти приговоры, но повинуясь] -
- и понимание, что “мрачное семилетие” с точки зрения истории русской словесности - едва ли не самый интенсивный период, достаточно сказать, что это время появления Писемского и Островского, взлета Григорьева-критика, перехода Тургенева ко “второй манере”, создания и печатания “Материалов...” Анненкова, одной из первых русских биографий (и печатания “Фон Визина” Вяземского, пусть и давно лежавшего в портфеле князя) - время появления Толстого, словом, появления с узнаваемыми лицами добрых двух третей тех, кто будет “русской литературой” вплоть до 1880-х -
- но до сих пор, думая о Дружинине, мне в первую очередь на ум приходят его обстоятельные, добротные и удивительно ровные по интонации статьи об английской литературе - где автор не скрывает еще и надежды, что интонация эта приживется, войдет в местные нравы - где можно будет, наконец, писать дельную статью не обязательно при этом испытывая тот нервный трепет, который Белинский почитал необходимым признаком

ну и простите, накипело -
- но если бы многочисленные текущие борцы с “многонационалией” хоть немного задумались - ну или обрели мотивацию задуматься, впрочем, как мы все понимаем, это сугубо невыгодно, а может быть еще и болезненно весьма -
- но отчего ж не помечтать зимним ранним вечером -
- так вот, если бы они всерьез и с умом озаботились тем, что их вроде бы волнует - то боролись бы они не с уроками других культур в школах, изучением языков - и не делали вид (или, прости Всевышний, всерьез!), что возлагают надежды на карательную систему -
- то вопрос о том, что делать с мигрантами, как остановить и проч. - по крайней мере на первом ходе решался бы довольно легко - ответ этот звучит: реальное профсоюзное движение -
- знаете, сильные профсоюзы очень не любят, когда у их членов отбирают работу и отдают кому-то, кто в них не состоит - и когда взносы падают и влияние сокращается -
- но да, это же подрыв устоев, нельзя так... так что давайте дальше про Бастрыкина и еще борьбу со школьной программой - и при деле, и опасности никакой

https://youtu.be/JqrjH7Fm7ww?si=JQZrGRn5ea069ZuZ

Вышел!

Руководитель центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ, доктор социологических наук, кандидат философских наук Александр Филиппов рассказывает о причинах и возможных путях выхода из кризиса мирового правопорядка, о своей новой книге "Восстание Левиафана. Очерки о Томасе Гоббсе, политической философии и социальной теории", и даже немного об "Игре Престолов". Приятного просмотра!

Ссылка на ВК:

https://vk.com/wall167860962_4107

и вновь - разговоры в библиотеке БФУ, на сей раз с Игорем Чубаровым (ТюмГУ, МГУ) - о взятии Зимнего и театре

у Скотта в воспоминаниях юности - вереница друзей и приятелей, о которых он отзывается как о наделенных необычайными способностями -
- читатель помнит образы Керра и Клерка -
- где первый женится, понаплодит детей, подастся на Ямайку, работать помощником юриста - чтобы потом вернуться в Шотландию, вступить в права наследства, совершенно недостаточно в свете потомства и умереть - второй будет чуть более удачлив, но аналогично - если бы не Скотт, кто бы вспомнил о нем?! -
- и можно было бы счесть это данью дружбы -
- но здесь, думается, еще и тень пуританства - это все были люди необычные, говоря из перспективы, но ведь много ли их, “обычных”?! - они все так и остались тем, кто “мог бы” -
- смог один, хромоножка Скотт, никудышный, застревающий, плохой ученик, ничего не знающий из древних авторов, радостный, что кто-то обратил взгляд на него -
- с ослиным упорством, преодолевающим все, тем, что в истории будет известно как “незлобливость” - к чему серчать на дурной отзыв?! хорошо, что хоть кто-то сказал, а самому, чтобы сон сохранить, надобно велеть это не показывать себе - ведь как жить, если вновь и вновь слушать то, что говорят тебе, о тебе, что советуют и как судят -
- все умно, все резонно, у всего есть смысл -
- Скотт ведь великий понимающий - и не ему объяснять многое из сказанного одним лишь недомыслием -
- но как жить посреди всего этого? - только затворившись, не слыша, со своим собственным компасом - все резоны резонны, все - или, по крайней мере, многое сказано с умом - но нужно продолжать брести даже и там, где говорят иное - о безмыслии и бессилии -
- и вновь и вновь он сочиняет очередные “истории себя” - нельзя ведь верить автору там, где он повествует о себе - говорит о том, что отрекся от поэзии после того, как вышли первые песни “Чайлд-Гарольда”, хоть это и совсем не так, рассказывает, что начал “Уэверли” аж в 1805 году - но все, что мы знаем, говорит, что это совесм не так, и уж “Мармион” точно был написан -
- он сочиняет историю своей жизни - вполне добросовестно и столь же неверно, но вновь и вновь отмечает удивительных людей, им встреченных - их так много, что вот вопрос: а был ли хоть кто-то, встреченный им чуть более, чем на четверть часа, не удивительным человеком? -
- он умел видеть необычное, удивительное, своеобразное - и открывал это едва ли не в каждом, с кем сводила его судьба -
- именно открывал: где каждое случившееся, реализовавшееся - чудо, столь многое погребено в так и не случившемся, что сил не хватит перечислить - разве что поблагодать их, ведь отзвук их, тех самых, “не случившихся”, в тебе самом - в “Мармионе”, “Деве озера”, “Уэверли” и “Талисмане”