создал второй канал, куда публикую неофициальное (стихи, очерки и проч.)
откровенные размышления и подобное, а то мне недавно стало командование по каске стучать за медийку

доступ частный

ссылка:
https://xn--r1a.website/+_lb3a5_zZIcyNTUy

Омский литературный музей имени Достоевского

Большое интервью в лучшем на сегодня толстом журнале - "Сибирских огнях". От Аксёнова и Войновича до Прилепина и Караулова (и много ещё кого). Давал его осенью, вышло в предощущении весны - бодрый толстожурнальный календарь, я тут почти не иронизирую.

« — Формальный признак поэзии и прозы начала третьего тысячелетия — это использование... Чего?

— Букв и слов. Не очень понятно, чем может здесь отличаться начало третьего тысячелетия от других тысячелетий с момента появления письменности.

— Образование — важная составляющая для любого человека, особенно творческого. Но, с другой стороны, все признают, что «на поэта» нельзя научить. Где золотая середина в этом вопросе: где и у кого учиться поэту? Как подготовить сегодня хорошего писателя?

— Имея некоторый опыт в подобном деле (литературная «Мастерская Захара Прилепина», где я работаю куратором, отметила первый пятилетний юбилей), могу назвать принципиальные составляющие, без которых пробиваться таланту будет сложнее, а при наличии их, соответственно, легче. Это: 1) дружественная творческая среда; 2) честные и искушенные наставники, заинтересованные в поддержке молодых, а никак не в изничтожении потенциальных конкурентов; 3) пребывание в современном литературном контексте. Также очень желательно обретение цельного мировоззрения, в творчестве очень помогает.

— Когда в последний раз вы говорили самому себе: «Да уж, повезло так повезло!»?

— Когда восемь месяцев назад родился сын Михаил. Когда редактировал для нашей книжной серии «КПД» в издательстве «АСТ» повесть Валерии Троицкой «Донецкое море. История одной семьи» и роман Дмитрия Филиппова «Собиратели тишины».

— Творчество — уход от реальности. А что не так в жизни вокруг?

— Ну, мне-то кажется, как раз наоборот: творчество — способ максимального приближения к реальности и ее постижения. Я, разумеется, не о бытовой плоскости говорю. Хотя и о ней тоже.

— Как по-вашему, для чего нынешней пишущей молодежи вступать в Союз писателей России?

— Нынешняя литературная реальность такова, что каждый писатель сам себе может выбрать профсоюз по душе, склонности и взглядам. Или «банду», как я нередко говорю, вслед за Эдуардом Лимоновым. Что до СПР и других писательских союзов, не вижу в их практике тех принципиальных вещей, о которых я говорил, отвечая на ваш вопрос о поддержке молодых.

— Как вы думаете, будут ли люди через полвека писать стихи?

— Стихи пишут люди, подражая ангельским способам самовыражения и коммуникации. Следовательно, человеческим календарем поэзия как таковая не измеряется.

— Какая житейская мудрость открылась вам далеко не сразу?

— «Живешь — до всего доживешь», как говорили друзья моей юности, седые строгие мужчины со сложными биографиями, сплевывая в процессе курения «Примы» без фильтра. Долго не понимал, о чем они. Через годы понял.

— Попробую угадать ваше хобби — шахматы?

— Угадали. Интересно, однако, что шахматы пришли в мою жизнь не в детстве и юности, но достаточно поздно, когда, в силу самых разных причин, для множества людей потеряли былую актуальность и статус, скажем так, одного из универсальных мировых языков. Может, в этом проявляет себя некое оппонирование «шуму времени» с моей стороны, может, отношение к памяти отца, Юрия Алексеевича, который был незаурядным шахматистом.

— Кто как поэт сильнее, интереснее — Долгарева или Ватутина, Караулов или Мурзин? Удастся ли кому-то из них набрать поэтическую мощь Кушнера, Кублановского, Рейна, Казарина?

— Давайте оставим аналогии для издательских аннотаций. Тем более что иерархия по возрасту — в поэзии едва ли правомерна (мне, например, Караулов и Долгарева кажутся всяко сильнее Казарина, Рейна и даже Кушнера). Это яркие и самостоятельные поэтические величины уже сегодня".

Ну и так далее, по ссылке. Объёмнейший респект Михаилу Хлебникову и Юрию Татаренко.
https://www.sibogni.ru/content/aleksey-kolobrodov-poeziya-vnov-vostrebovana

3 года назад я сошел с поезда в Санкт-Петербурге. Поутру, когда только были в области, смотрел на болотистую местность и вспоминал, как где-то здесь фашистский дзот убил моего прадеда и много-много других людей.

Когда зашел в магазин, удивился от того, как сильно повысились цены. Потом полночи с знакомым спорили о политике, он топил за Зеленского и Украину.

Я смотрел с пятнадцатого этажа красивого новостроя вниз на однаэтажные, старые дома.
Сошел с поезда в другой стране.

Как многое поменялось за эти три года, два с половиной из которых я на службе.
Тогда во мне было ощущение, еще вначале, что вся партия добровольцев, с которыми я был в учебке, не успеет на войну.
Кто-то погиб быстро, кто-то остался инвалидом, кто-то лечится и снова в строй, кто-то погиб совсем недавно.
Я смотрю на эту войну сухим взглядом и чем дольше она идет, тем больше думаю о судьбе страны.
Как она выйдет из этого спора политики, экономики, желаний и реальности.
Какая будет следующая.
Будет ли мобилизация этой осенью, или это просто вбросы со стороны командования;
поменяются ли условия приравнивания контрактников 2022 года к 2025 году.
Полгода отступлений, почти два года тяжелейшей, изнурительной борьбы за лесополосы и почти полгода тяжелейшего наступления в ДНР.
Поправьте, если где-то неточен.

Я меньше стал писать свои мысли о происходящем, потому что в них одно и то же, одно и то же.
Уныние — грех.
Видеть реальность, какой она есть, и не сходить с ума — главная сила солдата.
Говорить о Победе, которая будет за нами, не буду.
Каждому своё — самое страшное и самое настоящее, что было в моей жизни, это почти трехлетнее нахождение в армии.
Да, в разных подразделениях, в разных условиях.
Когда парни, пришедшие сюда в 24 году, так и не побывавшие на переднем крае, начинают рассказывать о фронтовых историях своих знакомых, просто замолкаю, курю в другой стороне.

Ребята, ребята вы золотые...

Слова нагнала сильная пурга, но не та, пронизывающая насквозь, колющая лицо, а нежная и ласковая, что укачивает в своем мелком, быстро тающем снеге.
Округа, не взрывайся, а просто молчи.
Ты прекрасна, когда молчишь.

Нам мало коронованными быть,
нам много будет в каждую влюбиться,
чей взгляд пошит из ангельского ситца,
утаенный в прорезе паранджи,
в окне, завёрнутом гнилой фанерой,
и в сумерки, и в утро — ни души.

Слепая вера, подслепая вера,
и чёрные, струящиеся косы,
как тень от табуретки на допросе;

как тяжело и радостно тут жить,
внутри переговариваясь с нею,
чертя эпитеты и катеты из дыма,
и строки вторя из глубин Кыштыма.
Металоллом метает, рвёт пурга,
и гряблями дороги проминает,
так мёртвый подбивает клинья рая,
когда сгорела хата до бела.

Тебе, узорной, руку дотянуть
и волосы мои в солёном пепле,
собрать рукой, как градусником ртуть.

2025

спасибо большое людям,
приятно!

а ещё вот так.

запись от декабря прошлого года, первый канал

Не замазывайте себе, люди, дёгтем глаза, а воспряньте духом.

Думаете, истощённая фронтами СВО, хоть и полуторамиллионная армия, не есть сладкий кусок, надломив который откроется дорогу в 150 000 миллионную Россию, и без того разрозненную классовым неравенством, беспочвенным национализмом и слепой верой в господ, которые наведут порядок?

Мы свидетели Курска, Белгорода.

Только те будут сметать всё подчистую.
Всех в расход, всё дотла.
Редко когда говорю о таком,
но в эту ночь — словно прорезало внутри, как когда-то осенью двадцать первого года.

Потеплело, резко потеплело,
суходола стоптанного блеск,
плит бетонных собранное тело,
дыма уплывающего срез,

пятятся осиновые склепы,
выходы молчанием нарушь;
где стенали золотые ветры
и воронок замерзала тушь.

Солнце ежевиковое, горечь,
плакаться в рубаху бы из рвов,
ранний сумрак подминает поле;
для пехоты нет чернее снов,

что трещат с буржуйкой в утро глядя,
высыпая уголь на золу,
сколько нас останется в отряде
после входа в лесополосу?

Горе ты бездомное, когда же
разбредутся в пыли хутора,
у подъезда провожает княжьим
взглядом в чёрной мантии жена,

только бред температуры низкой:
только лёд в хрусталике поник,
это за окном кипят зарницы,
чай подносит старый проводник.

2025

***

Со мной никогда ничего не случится.
Я скукой проверен, печалью испытан.
Смотри, как меня подпирает отчизна:
и справа, и слева могильные плиты.

И снизу, и сверху сплошная солома,
венки от подруги, от жён и детишек.
Я виделся им вымирающим словом,
и был я, как есть, покаяния тише.

И всякие мысли сжимал до глаголов,
и было глаголам отказано в действе.
Июньское небо, февральское горло,
апрельская зрелость и –
вечное детство.

Евгений Николаевич поднял один из самых болючих и острых вопросов, которые сейчас обсуждаются в армии среди солдат, сержантов, офицеров.

Вопрос серьёзный, очень.

Спасибо вам, что это так или иначе прозвучало на самом высшем уровне. Официально, конкретно.

Кашель, до блевотины кашель.
Выезды, бессонница, мартовская оторопь.
Перед сном закрывая глаза,
клопы скачут по коже,
сальные лица солдат.

Истопник закурил уставные
сигареты, открыв поддувало:
сколько радости в этом мире
и хватает безлюдного, малого.

Отпроситься бы у командира,
скинуть грязь многолетнюю в пропасть:
хмель, скрещённый со снятым налом,
лишь убытки даёт и тоску;
перешлешь что-то в дом, и оставишь
на табак, часть отложишь в казну
роты, чтобы был счастлив товарищ.

Поле выгорит, выцветет небо,
боль заглушится, но не уйдёт.
Чешут гребни пушистые солнечный стяг,
и аллею разорванных одноэтажек,
где я верил, там тонут и тонут —
горько плачут, встречая весну.

2025

#стихи

ЦИТАДЕЛЬ

I.

копьëм в наледи
я пробиваю мякоть
безбрежных небес

II.

Сбежать
и зарыться
в отлюбленный март с башкой,
Да выстроить скит,
стяжелив топорищем плечо.

Созвездия
скрепятся звонко
в затянутый койф,
В ладонь мне спадëт млечный путь
воронëным мечом.

В камнях,
где курчавое солнце
боится пройтись,
Я вычерчу лик его в буре лучей
остриëм.

Мой скит — это выстрел,
что бросится всполохом
ввысь;
Мой скит — это выстрел,
и плоть ему — не закон.

Бескровная почва
повыкормит
бурые стены,
Валы́ прорастут над пустыней,
не знающей ног.

Я взмахом клинка
эти скалы
в цветы разодену.

Мой скит — цитадель,
и закон ему — только Бог.

III.

а воли
такой непомерной
не сыщешь нигде —
такой,
чтобы вечно плутали в ней
Унгерн и Скобелев.

раскинулась
твердь моя
росчерком бледных огней,
мои сыновья в ней
кочуют
бархановой пробелью.

и стелются
метры квадратные,
метры несметные
по серым пескам
человеками косоротыми.

мои сыновья
до единого все —
бессмертные.

мои сыновья
до единого все —
сироты.

IV.

Сколько я вижу
иссушенных ваших рук.

Сколько
в руках ваших
проголоди и рыцарства.

С нежного Севера
шли
в огнедышащий Юг,
полчищами кромешными
в край пережëванный,
строем,
гордо вздымая
высеченные лица
вверх,
в горизонт,
пересветами злыми раскроенный.

В космосе океана Северно-Ледовитого
пропадая,
в айсберги кроткие
превращались,
в снег над державой.

Что вам их кореш с отдела?
Что вам их ДАИШ?

Войны
затачивали железо
о вашу шершавость.

Войны
разливисто ныли,
когда вас забрали.

Я позову вас,
как только все башни заржавит.

Я позову вас,
и всех расцелую
в забрала.

V.

Под мякишем неба
по камешку собирал,
ворочал
гордыню свою недоношенную,
злобу неприхорошенную.

Всë жаждал
взглянуть
в твои голубые очи.

Смотри на меня, смотри —
вот скалы мои и коршуны,
вот кровь моя,
вот монастырь,
вот копьë моë жалящее,
и дóсуха пережатая,
рóдная сизая даль.

Я шëл
по дороге в рай
перевелами и пожарищами,
и кроме Петра
меня там
никто не ждал.

Повыстрадан,
да не прострелен
мой скомканный мрак.

В лазурь мотыльковую
крепость взрастëт
на кости.

Каким бы взбешëнным
и проклятым
ни был мой враг,
на каждом патроне
я напишу
«прости».

2025