Сепью рваной смотришь из окна —
море, откупоренное шторой,
разговоры и во льду дрова —
тёплые, простые разговоры.

Дым сапожный валит из трубы,
обступивший веки, и печатка
соевой, хандрической судьбы
ветхая, как дачная оградка.

Рвётся отболевшее гудеть,
улицы косятся фонарями,
знаешь, если б не случилась смерть,
неизвестно что бы сталось с нами.

Боль уходит вместе с январём,
бег ветров походных, словно дымка;
на плече соломенном твоём
грустная, усталая улыбка.

Только, только не было всего,
лишь стальной скелет, накрытый тентом,
дальная дорога на Херсон,
каннонада, выход и ответка.

Ночью южнорусской в кузовах,
мать-страна по рытвинам качала
нас, еще не знавших смертный страх,
техникой сгорающей венчала.

Вымыло под утро серебро
в окоём, сооруженный наспех,
это отвердевшее жерло
гаубицы горизонт раскрасит.

Беглая, чугунная межа,
Богом и пехотою движима,
стала, в едкой копоти дрожа,
эпилогом светского режима.

Только, только не было всего,
свет листает рясу иерея,
рай осиновый, моё нутро,
исчезает, одиноко тлея.

2025

Переливы рукавов бетонных,
ночь попуткой,
кочевники на ладах, вшивый ветер,
сгоняет в груду страх.
Машину тормозим —
куда, зачем, откуда,
допрос короткий,
бегло документов
осмотр,
создаю вид, будто разбираюсь,
но главное не паспорт украинский.

Мы ж не из ФСБ — пехота в прошлом.
Сказали — подорвут Ж/Д развилку,
вот скопом и поехали встречать.

Замазанный хохляцкий флаг
ко дню Победы,
и местные — дончане или кто —
сказали, что на смену на ночную,
а я их, как умею, колупаю,
но под трубой видны усы мальчишки
— и вежливо на их предъявы веские
так по-солдатски залупаюсь.

Не знал, что на заводах
есть ночные смены.
На командира
взгляд тупой бросаю.

Гоняли до утра по шахтам угольным
в округе, но они давно закрыты:
уставшие по хатам разбрелись.
Куда они, смуглянушки, пропали.

Читаю в новостях пустую сводку,
что был прилёт в склады обеспечения.
Был отпуск — нелюдимый и пустой;
и что в нём делал — ничего не вспомню.

2025

Вдыхая и цедя сквозь марлю языка холодный воздух, держу его несколько секунд во рту, как мякишь намоченного супом хлеба.
Расслабив плечи, выдохну.

В голове уже которую неделю вертятся строчки — «у этого оста нет сна».
По заветам крыши русской филологии, Олега Владимировича, разобрался как на клавиатуре в телефоне сделать «эти» кавычки. Оказывается, нужно просто подождать пару секунд, зажав прежние.
Без аллюзий на мир. Просто подождать.

Когда я был умным, то рисковал каждый день сойти с ума — на корке тетради я повесил распечатанные портреты любимых авторов.
Что-то цепляло в них.
Было в их чёрно-белых глазах то, до чего никак не мог добраться.
А вот оно — надкуси губу, собери кровь языком и выдохни.
Каждый глоток свежего воздуха бьет по корням зубов. Как зальешь кофеем, сразу легче. Где тепло, там и жизнь.

«Кофе сгущенный,
я не был крещенный, братва»

По-хорошему, мы — это здоровенное ОПГ, каким его представлял, читая книжки и смотря фильмы.
Туда подскочить, здесь что-то решить.
Там дрова загрузить...

Каждая ночь, проведенная около буржуйки, остается на одежде резким запахом и чувством выполненного дела.
Только вот вынешь стилус из телефона, начнешь рисовать деревце и небо. Больше ничего не умеешь.
Нарисуешь дым, землянку, околополе и станет легче.
А те, кто был на портретах в забытой тетради, умели.
Эх, солдатчина, воля-вольная.
Как прекрасен утренний мороз.

Специфика риторики Игоря Александровича, как по мне, в горькой, трагичной иронии, и все это насыщенно и уверенно написано, что радуешься каждый раз — ну не чета идиотам, которых он сам будто бы провоцирует в интернет-баталиях (а может и не только).
Что не пост в его ТГ-канале — юмор, боль, боль, торжество разума над нищетой ума современного человека.
Вымирающий вид, увы.

Сегодня, оказывается, его день рождения, чего не знал и запомню на будущее.
Редкий случай, когда сам в голове создал его монумент (читая чисто стихи!, мельком биографию), и смотришь, думаешь,
боже, ну и мужик.
Быть вам на плаву, Игорь Александрович, века-вековечные.

(мои ощущения дилетанта)

А давно СМИ стали вообще достоверным источником?
все, что спуакается сверху в новостные издания— контролируется.
Правильно, верно подается, как надо.
Сегодня созвонились, завтра мобилизовали еще несколько сотен тысяч человек.
Игра теней, и благодарите Бога, если вы в этой цепочке только налогоплательщик.
Душа эту грязь совсем не вывозит.
Нет сейчас такого человека, который всех обманет и своих защитит. И ему поверишь.
Как там Тиль Линдеман пел?
«Amerika — ist Wunderbar».
Всего одна из миллиона войн, чего уж.

создал второй канал, куда публикую неофициальное (стихи, очерки и проч.)
откровенные размышления и подобное, а то мне недавно стало командование по каске стучать за медийку

доступ частный

ссылка:
https://xn--r1a.website/+_lb3a5_zZIcyNTUy

Омский литературный музей имени Достоевского

Большое интервью в лучшем на сегодня толстом журнале - "Сибирских огнях". От Аксёнова и Войновича до Прилепина и Караулова (и много ещё кого). Давал его осенью, вышло в предощущении весны - бодрый толстожурнальный календарь, я тут почти не иронизирую.

« — Формальный признак поэзии и прозы начала третьего тысячелетия — это использование... Чего?

— Букв и слов. Не очень понятно, чем может здесь отличаться начало третьего тысячелетия от других тысячелетий с момента появления письменности.

— Образование — важная составляющая для любого человека, особенно творческого. Но, с другой стороны, все признают, что «на поэта» нельзя научить. Где золотая середина в этом вопросе: где и у кого учиться поэту? Как подготовить сегодня хорошего писателя?

— Имея некоторый опыт в подобном деле (литературная «Мастерская Захара Прилепина», где я работаю куратором, отметила первый пятилетний юбилей), могу назвать принципиальные составляющие, без которых пробиваться таланту будет сложнее, а при наличии их, соответственно, легче. Это: 1) дружественная творческая среда; 2) честные и искушенные наставники, заинтересованные в поддержке молодых, а никак не в изничтожении потенциальных конкурентов; 3) пребывание в современном литературном контексте. Также очень желательно обретение цельного мировоззрения, в творчестве очень помогает.

— Когда в последний раз вы говорили самому себе: «Да уж, повезло так повезло!»?

— Когда восемь месяцев назад родился сын Михаил. Когда редактировал для нашей книжной серии «КПД» в издательстве «АСТ» повесть Валерии Троицкой «Донецкое море. История одной семьи» и роман Дмитрия Филиппова «Собиратели тишины».

— Творчество — уход от реальности. А что не так в жизни вокруг?

— Ну, мне-то кажется, как раз наоборот: творчество — способ максимального приближения к реальности и ее постижения. Я, разумеется, не о бытовой плоскости говорю. Хотя и о ней тоже.

— Как по-вашему, для чего нынешней пишущей молодежи вступать в Союз писателей России?

— Нынешняя литературная реальность такова, что каждый писатель сам себе может выбрать профсоюз по душе, склонности и взглядам. Или «банду», как я нередко говорю, вслед за Эдуардом Лимоновым. Что до СПР и других писательских союзов, не вижу в их практике тех принципиальных вещей, о которых я говорил, отвечая на ваш вопрос о поддержке молодых.

— Как вы думаете, будут ли люди через полвека писать стихи?

— Стихи пишут люди, подражая ангельским способам самовыражения и коммуникации. Следовательно, человеческим календарем поэзия как таковая не измеряется.

— Какая житейская мудрость открылась вам далеко не сразу?

— «Живешь — до всего доживешь», как говорили друзья моей юности, седые строгие мужчины со сложными биографиями, сплевывая в процессе курения «Примы» без фильтра. Долго не понимал, о чем они. Через годы понял.

— Попробую угадать ваше хобби — шахматы?

— Угадали. Интересно, однако, что шахматы пришли в мою жизнь не в детстве и юности, но достаточно поздно, когда, в силу самых разных причин, для множества людей потеряли былую актуальность и статус, скажем так, одного из универсальных мировых языков. Может, в этом проявляет себя некое оппонирование «шуму времени» с моей стороны, может, отношение к памяти отца, Юрия Алексеевича, который был незаурядным шахматистом.

— Кто как поэт сильнее, интереснее — Долгарева или Ватутина, Караулов или Мурзин? Удастся ли кому-то из них набрать поэтическую мощь Кушнера, Кублановского, Рейна, Казарина?

— Давайте оставим аналогии для издательских аннотаций. Тем более что иерархия по возрасту — в поэзии едва ли правомерна (мне, например, Караулов и Долгарева кажутся всяко сильнее Казарина, Рейна и даже Кушнера). Это яркие и самостоятельные поэтические величины уже сегодня".

Ну и так далее, по ссылке. Объёмнейший респект Михаилу Хлебникову и Юрию Татаренко.
https://www.sibogni.ru/content/aleksey-kolobrodov-poeziya-vnov-vostrebovana

3 года назад я сошел с поезда в Санкт-Петербурге. Поутру, когда только были в области, смотрел на болотистую местность и вспоминал, как где-то здесь фашистский дзот убил моего прадеда и много-много других людей.

Когда зашел в магазин, удивился от того, как сильно повысились цены. Потом полночи с знакомым спорили о политике, он топил за Зеленского и Украину.

Я смотрел с пятнадцатого этажа красивого новостроя вниз на однаэтажные, старые дома.
Сошел с поезда в другой стране.

Как многое поменялось за эти три года, два с половиной из которых я на службе.
Тогда во мне было ощущение, еще вначале, что вся партия добровольцев, с которыми я был в учебке, не успеет на войну.
Кто-то погиб быстро, кто-то остался инвалидом, кто-то лечится и снова в строй, кто-то погиб совсем недавно.
Я смотрю на эту войну сухим взглядом и чем дольше она идет, тем больше думаю о судьбе страны.
Как она выйдет из этого спора политики, экономики, желаний и реальности.
Какая будет следующая.
Будет ли мобилизация этой осенью, или это просто вбросы со стороны командования;
поменяются ли условия приравнивания контрактников 2022 года к 2025 году.
Полгода отступлений, почти два года тяжелейшей, изнурительной борьбы за лесополосы и почти полгода тяжелейшего наступления в ДНР.
Поправьте, если где-то неточен.

Я меньше стал писать свои мысли о происходящем, потому что в них одно и то же, одно и то же.
Уныние — грех.
Видеть реальность, какой она есть, и не сходить с ума — главная сила солдата.
Говорить о Победе, которая будет за нами, не буду.
Каждому своё — самое страшное и самое настоящее, что было в моей жизни, это почти трехлетнее нахождение в армии.
Да, в разных подразделениях, в разных условиях.
Когда парни, пришедшие сюда в 24 году, так и не побывавшие на переднем крае, начинают рассказывать о фронтовых историях своих знакомых, просто замолкаю, курю в другой стороне.

Ребята, ребята вы золотые...

Слова нагнала сильная пурга, но не та, пронизывающая насквозь, колющая лицо, а нежная и ласковая, что укачивает в своем мелком, быстро тающем снеге.
Округа, не взрывайся, а просто молчи.
Ты прекрасна, когда молчишь.

Нам мало коронованными быть,
нам много будет в каждую влюбиться,
чей взгляд пошит из ангельского ситца,
утаенный в прорезе паранджи,
в окне, завёрнутом гнилой фанерой,
и в сумерки, и в утро — ни души.

Слепая вера, подслепая вера,
и чёрные, струящиеся косы,
как тень от табуретки на допросе;

как тяжело и радостно тут жить,
внутри переговариваясь с нею,
чертя эпитеты и катеты из дыма,
и строки вторя из глубин Кыштыма.
Металоллом метает, рвёт пурга,
и гряблями дороги проминает,
так мёртвый подбивает клинья рая,
когда сгорела хата до бела.

Тебе, узорной, руку дотянуть
и волосы мои в солёном пепле,
собрать рукой, как градусником ртуть.

2025

спасибо большое людям,
приятно!

а ещё вот так.

запись от декабря прошлого года, первый канал

Не замазывайте себе, люди, дёгтем глаза, а воспряньте духом.

Думаете, истощённая фронтами СВО, хоть и полуторамиллионная армия, не есть сладкий кусок, надломив который откроется дорогу в 150 000 миллионную Россию, и без того разрозненную классовым неравенством, беспочвенным национализмом и слепой верой в господ, которые наведут порядок?

Мы свидетели Курска, Белгорода.

Только те будут сметать всё подчистую.
Всех в расход, всё дотла.
Редко когда говорю о таком,
но в эту ночь — словно прорезало внутри, как когда-то осенью двадцать первого года.

Потеплело, резко потеплело,
суходола стоптанного блеск,
плит бетонных собранное тело,
дыма уплывающего срез,

пятятся осиновые склепы,
выходы молчанием нарушь;
где стенали золотые ветры
и воронок замерзала тушь.

Солнце ежевиковое, горечь,
плакаться в рубаху бы из рвов,
ранний сумрак подминает поле;
для пехоты нет чернее снов,

что трещат с буржуйкой в утро глядя,
высыпая уголь на золу,
сколько нас останется в отряде
после входа в лесополосу?

Горе ты бездомное, когда же
разбредутся в пыли хутора,
у подъезда провожает княжьим
взглядом в чёрной мантии жена,

только бред температуры низкой:
только лёд в хрусталике поник,
это за окном кипят зарницы,
чай подносит старый проводник.

2025