В квартире семьи Александра Ввведенского в Петербурге открылся музей ОБЭРИУ. В квартире ни разу не проводили капитальный ремонт. Догадываюсь, что архитектор Сергей Мишин, ответственный за работу с пространством, был этому только рад.

История (которая вам ни к чему) по случаю. В довоенной жизни читал студентам МАРШ лекцию с условным называнием О комнатах. Тогда я не нашел удачной иллюстрации, которая бы закрывала высокий комнатный период. И вот же она. Лирическая руина Мишина подходит идеально.

P.S. Радуюсь за Мишина. Проект нашел своего архитектора.

Комната для занятий в неизвестном особняке. Вид сверху. Неизвестный художник. 1848 г.

Читаю про ЭКСПО-67 в Монреале и, в частности, американский павильон Фуллера. И вот там пишут, что канадский купол был не первый, что Фуллер собрал для партии и правительства. Первый был для выставки в Афганистане.

Buckminster Fuller's Dome at 1956 Jeshyn International Fair in Kabul, Afghanistan, pavilion director Jack Masey

В редакцию прислали объявление с Авито. Некая Екатерина продает прачечную Наркомфина. Просит 600 млн.

B018, Bernard Khoury (Бейрут, 1998)

В 1976 году праворадикальные христиане атаковали лагерь беженцев (палестинцев и курдов) в районе Карантина. Поселение было стерто и превратилось в место массового захоронения его же жителей.

Участок десятилетиями оставался выжженным пустырем. Пока Бернару Хури не заказали спроектировать для него клуб.

Хури спроектировал здание как подземный бункер, сознательно отказавшись от надземных фасадов в пользу архитектуры «эксгумации».

Днем объект мимикрирует под военное укрепление, скрывая под гидравлическими панелями крыши интерьер, чья мебель своими очертаниями и холодными материалами напоминает ряды надгробий в морге.

Днем объект почти невиден, напоминая стратегическое военное укрепление. Ночью гидравлические панели крыши разъезжаются, обнажая интерьер небу. Зеркальная отделка панелей отражает хаос ночного города внутрь помещения, впуская Бейрут в пространство клуба.

Внутренняя морфология B018 предельно сурова: столы и складные сиденья своей формой отсылают к эстетике надгробий и моргов, фиксируя память места.

Проект — пример радикальной работы с памятью места. Хури отказался от традиционного «заживления» территории, предложив вместо этого архитектуру, которая удерживает рану открытой.

В это макабре есть своя надежда. Рана открыта, но в ней теперь танцуют молодые люди.

Еще одна история про эхо войны в городской среде. В Лондоне можно найти вот такие ограждения с характерными загагулями. Дизайн — наследие оригинальной функции. Во время бомбардировок Лондона заборчики служили носилками. Загагули нужны, чтобы их было проще поднимать с земли. Больше инфо тут.

Зацепился за эти заборчики потому, что они хоть и про войну, но про ту ее часть, где людей спасают, а не наоборот.

Гугл напомнил, что 5 лет назад ездил в Питер. Там, кроме прочего, зашел посмотреть на строящийся храм по проекту Максима Атаянца. Не знаю зачем вам (и мне) эта информация, но пусть будет.

P.S. Тут еще смешно, что это такой диалог двух архитектур, где каждая претендует на знание того, как жить эту жизнь. Видно, впрочем, что претензии эти неоправданные. Никто ничего про эту жизнь не знает, в особенности, архитектура.