Встретил у Куприна описание русской оргии. Люблю всё русское, короче.

По-прежнему хочу написать рассказ, как я мечтал попасть в службу внешней разведки, а попал в РОВД. Но мне рассказы уже вот тут вот.

(вот тут).

Модель, короче.

Злой и страшный Серый

— Алихан, – говорю, – здесь покороче. Тут покороче.
— Понял, короче, – отвечает Алихан.

Наш человек.

Поехали

Пятёрочка. Новогодняя очередь на кассе. По телефону громко разговаривает женщина:

— А я люблю, – говорит, – я люблю морозы! Я в тёплую погоду, как квашня.

И стоит такая. В шубе.

Полупьяный мужичок интересуется у кассиршы, работают ли они завтра.

— А вы как думаете? – с рывка отвечает кассирша.
— Ещё спрашивает! – огрызается вторая.

Мужичок в непонятках молчит.
Я киваю, будто заодно с мужичком.

Женщина в шубе продолжает по телефону:

— Я тебе говорю, я вылитая квашня. Пусть лучше так.

Всё к лучшему.
К лучшему.

Снег новогодний, что снег новорождённый, не знает меры, падает на ходу; наблюдать за ним — одно удовольствие, следить за ним — то ещё испытание. Снег идёт, как в последний раз. Я смотрел, смотрел и бросил. 

Не моё это — смотреть.

До обеда и после помогал дворнику расчищать стоянку. Он трудится с самого первого числа, как только шёбнул снег на грешную землю. Приметив меня, дворник насторожился. Я скоро дал понять, что не претендую на его белый хлеб, что вышел просто так — ибо нечего.

Оплата у дворника простая: сто тридцать рублей за час. Имя у него восточное: Абдул-Али. 

Мы сколько-то молчали, но слово как обычно вырвалось.

— Другой лопату не нашёл? – спросил Абдул-Али.

В подъезде у нас несколько. Я старался, но выбирать не умею. Ковш поломанный, черенок скосившийся. Сам я на ветру — тот ещё помощник.

Другой, короче, не нашёл. Зато я нашёлся.

Снег только с виду лёгкий. А подымешь раз (вот именно — подымешь), второй зачерпнёшь — и хренушки.

Абдул-Али с тачанкой туда-сюда. Я накидываю, он отвозит. Сработались мы в общем до того, что руки друг другу пожали. Даже перчатки не стали снимать. 

Не моё это — церемониться.
Не наше.

В “Пятёрочке” по образу и подобию покупал мандарины. Предо мной на кассе стоял мужик и рассказывал кассирше, что целый месяц — пил, а теперь не пьёт.
  
— Любой бы перестал. Я чуть друга не зарезал.

Кассирша соглашалась, но слов не находила. Только пробивала молоко, пакет предлагала.

— Я ему, значит, раз — в брюхо. Ладно бы поругались. Ладно бы что. А это просто так. Представляете?

Кассирша не то растерянно, не то испуганно молчала.

— Представляешь? – спросил меня мужик.
— Представляю, – ответил я искренне.

Дальше некуда, дальше только трезвость.

Кстати, сербское полусладкое вполне ничего. Я выпил две кружки и пропотел. Сначала вскипятил, потом бахнул. Потом ещё вскипятил, и снова. Таблетки я не очень, а это самое могу. Либо водку с перцем, либо горячее вино. Тут уж как душа разыграется, как тело заноет. 

Две ночи боролся, в бреду засыпал. На третью — рукой махнул. Пьём!

Не моё это — хворать.
Жить и радоваться только.

Проснулся, как миленький. Спросил Алису, что там по погоде. 

“Снег уже идёт и закончится завтра утром”, – ответила Алиса.

Мне послышалось, что снег не закончится никогда, но так не бывает. Всё проходит, и всё забывается. Нет здесь никакой тайны.

После обеда вернулся к Абдул-Али. Улыбка у него сдержанная, а всё равно — настоящая.

— Ты, – говорит, – мне зачем помогаешь. Я, – говорит, – сам раскидаю.

Снег валит и валит. Мне всё кажется, если забыть о нём, тяжёлом, то себя самого забудешь. Всё занесёт он, и всё завалит. И белым станет всё, и заново придётся.

Тачанка скрипит, лопата сутулится. И дух здоровый на волю просится. И ещё там что-то, сам не знаю что.

Уже вечером шёл себе — прямо. И снега не видел, не думал ни о чём. Первый встречный, второй такой же. И разговор по телефону:

— Нет, завтра я не могу. <...> Я же говорил: когда угодно, только не завтра. <...> Вы что, забыли? Завтра у меня день рождения!

Тишина такая белая.
Вечер такой тихий.

Первый встречный, что новорождённый. 
Сам я по накатанной — второй.

Не смотрю, не оборачиваюсь. 
Хорошо-то как, Господи.

Скажи мне, облетевший клён,
Певец зимы,
Что Кубрин переоценён
- не то что мы.

Но клён молчит, и валит снег
На мой колпак.
А Кубрин сверхнечеловек -
Поэт, следак.

Вывожу на морально-волевых с 91 года.

Кстати, на улице холодно, потому что не май месяц.

Всякая поэзия есть образец тригонометрического совершенства. Математика тоже язык. Я не поэт и не математик, но кое-что понимаю. А в прозе так вообще.

Пришёл, разулся. Посмотрел в окно.

Точка.

Если же начинается какая-то ерунда, типа “посмотрел в окно и увидел, как плывут облака, и солнечные лучи едва-едва пробираются сквозь“, это уже не тригонометрия, и не проза никакая, это садомазо.

На любителя.

Я вообще когда смотрю в окно, ничего не вижу. Мы не смотрим в окно, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Мы смотрим, потому что окно просто есть.

Не подумайте, что я книжный блогер (надоели все до единого), но вот Денис Иванович, постоянный читатель нашего скромного канала, посоветовал вчера книжку. Это тот самый Алан Милн, создатель Винни-Пуха.

Отец!

"Двое" — история о сорокалетнем (внимание) начинающем писателе и его любимой жене. Писатель именно начинающий, а не молодой.

Молодые писатели ничуть не лучше книжных блогеров. Первые делают вид, что пишут. Вторые делают вид, что читают.

Я делаю вид, что всё в порядке.

Алан Милн, короче.
Не абы кто.

Прочитал в "Новом мире" (12–2025) рассказ Игоря Малышева под названием "Разговор на закате". Казалось бы, ну, рассказ. Ну, и что. А что-то есть. Литература всегда как-то странно работает. Слова, слова, ещё немного слов. А потом — бац, и точка. Классный, в общем, текст. Уметь надо.

https://nm1925.ru/articles/2025/12-2025/vozmi-menya-za-ruku/

Прочитал лучший, как мне кажется, рассказ Куприна о краже солдатских сапог и тридцати копеек. Рассказ называется "Дознание". Это такая форма предварительного расследования в суровом и беспощадном уголовном процессе.

За что люблю Куприна, вот за эти переклички с моим собственным прожитым и пережитым.
Незабываемым.

Помню, тоже воровал, будучи солдатом.

Постираешь вечером носки, оставишь их в сушилке, а утром — опа, и нет носков.

Чужие — висят сушатся. А твоих носков — нет.

Украли, растоврились. Исчезли.
Да что угодно.

Целая рота солдат, сто одинаково чёрных пар (теперь уже меньше).

Свои различишь на ура, наяву, на Бог простит. Но нет их, своих. И нечего.

Мне все кажется, что какой-нибудь сержант специально похищал наши носки, чтобы сделать из нас — людей. Человек — не тот, кто живёт по уставу; но тот, кто выживает.

В общем, приходилось тоже воровать. Брать первые попавшиеся. Не задумываясь, не брезгуя. Не оборачиваясь, в конце концов.

Я один раз обернулся, а какой-то рядовой стоит — босой. Руками разводит. Не хватило ему носков, ума не хватило.

Своё найти — не каждому дано.
Чужое взять — всегда пожалуйста.

Все воровали. Я был, как все.

Или вот столовая.
Тоже — легко.

Утром на раздаче вместе с кашей полагался один пряник или две печенюшки. Я вечно голодал в армейскую службу и ел за четверых.

В общем, забирал, сколько смогу. Получится два пряника — и третий зайдёт. Пять печенюх — и шестая прихватится.

Поступал, что называется, умышленно и тайно. Убедившись, что никто не наблюдает за моими преступными действиями.

Знаю, кто-то по моей вине вовсе оставался без пряников. Но что поделаешь: мельчал во мне человек, и совесть позволяла.

А потом я попался.

Заметил сержант, и ладно бы объяснил на своём сержантском. Но нет. Отвел к начальнику столовой, целому товарищу майору.

Товарищ майор, я сразу понял, неплохой человек, но — служба. Отчитывал, как мальчишку (а я и был мальчишкой), обещал куда-то сообщить.

Но вместо этого взял и спросил: "Ты с каких краёв?".

Оказалось, что с начальником столовой мы земляки. Он попросил сержанта, и тот вышел. Я же сидел и ел, как последний мерзавец, дополнительную порцию. И Бог мне был судьей.

Читаю у Куприна, что "солдат — человек богу обречённый. Драть его надо, если у брата своего последние голенища тащит".

Сижу иногда думаю.

Может, и не земляк он мне — начальник столовой. Может, сердце у него просто большое. Как майорская звезда.

Вот ведь — жизнь. Несётся, как от беды. А всё равно такая широкая. Такая сытая.

Ноги в тепле. Ветер в спину.
И душа как обычно нараспашку.

Особенно рябина

Читаю у Куприна:

"У нее было лицо с тонкими чертами, желтоватое и смуглое, усыпанное хорошенькими родинками. Такие лица, слегка чахоточного типа, всегда нравятся мужчинам".

Хотел написать что-то вроде "ну, и вкусы у тебя, дедушка".

Потом представил это лицо.

А ничего!
А очень даже!

Мужики, которые носят шапки с помпоном, у вас всё в порядке?

Кстати, пастернак состоит из сложных углеводов. А вы из чего? Из жиров? Я так и думал.