Вывожу на морально-волевых с 91 года.

Кстати, на улице холодно, потому что не май месяц.

Всякая поэзия есть образец тригонометрического совершенства. Математика тоже язык. Я не поэт и не математик, но кое-что понимаю. А в прозе так вообще.

Пришёл, разулся. Посмотрел в окно.

Точка.

Если же начинается какая-то ерунда, типа “посмотрел в окно и увидел, как плывут облака, и солнечные лучи едва-едва пробираются сквозь“, это уже не тригонометрия, и не проза никакая, это садомазо.

На любителя.

Я вообще когда смотрю в окно, ничего не вижу. Мы не смотрим в окно, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Мы смотрим, потому что окно просто есть.

Не подумайте, что я книжный блогер (надоели все до единого), но вот Денис Иванович, постоянный читатель нашего скромного канала, посоветовал вчера книжку. Это тот самый Алан Милн, создатель Винни-Пуха.

Отец!

"Двое" — история о сорокалетнем (внимание) начинающем писателе и его любимой жене. Писатель именно начинающий, а не молодой.

Молодые писатели ничуть не лучше книжных блогеров. Первые делают вид, что пишут. Вторые делают вид, что читают.

Я делаю вид, что всё в порядке.

Алан Милн, короче.
Не абы кто.

Прочитал в "Новом мире" (12–2025) рассказ Игоря Малышева под названием "Разговор на закате". Казалось бы, ну, рассказ. Ну, и что. А что-то есть. Литература всегда как-то странно работает. Слова, слова, ещё немного слов. А потом — бац, и точка. Классный, в общем, текст. Уметь надо.

https://nm1925.ru/articles/2025/12-2025/vozmi-menya-za-ruku/

Прочитал лучший, как мне кажется, рассказ Куприна о краже солдатских сапог и тридцати копеек. Рассказ называется "Дознание". Это такая форма предварительного расследования в суровом и беспощадном уголовном процессе.

За что люблю Куприна, вот за эти переклички с моим собственным прожитым и пережитым.
Незабываемым.

Помню, тоже воровал, будучи солдатом.

Постираешь вечером носки, оставишь их в сушилке, а утром — опа, и нет носков.

Чужие — висят сушатся. А твоих носков — нет.

Украли, растоврились. Исчезли.
Да что угодно.

Целая рота солдат, сто одинаково чёрных пар (теперь уже меньше).

Свои различишь на ура, наяву, на Бог простит. Но нет их, своих. И нечего.

Мне все кажется, что какой-нибудь сержант специально похищал наши носки, чтобы сделать из нас — людей. Человек — не тот, кто живёт по уставу; но тот, кто выживает.

В общем, приходилось тоже воровать. Брать первые попавшиеся. Не задумываясь, не брезгуя. Не оборачиваясь, в конце концов.

Я один раз обернулся, а какой-то рядовой стоит — босой. Руками разводит. Не хватило ему носков, ума не хватило.

Своё найти — не каждому дано.
Чужое взять — всегда пожалуйста.

Все воровали. Я был, как все.

Или вот столовая.
Тоже — легко.

Утром на раздаче вместе с кашей полагался один пряник или две печенюшки. Я вечно голодал в армейскую службу и ел за четверых.

В общем, забирал, сколько смогу. Получится два пряника — и третий зайдёт. Пять печенюх — и шестая прихватится.

Поступал, что называется, умышленно и тайно. Убедившись, что никто не наблюдает за моими преступными действиями.

Знаю, кто-то по моей вине вовсе оставался без пряников. Но что поделаешь: мельчал во мне человек, и совесть позволяла.

А потом я попался.

Заметил сержант, и ладно бы объяснил на своём сержантском. Но нет. Отвел к начальнику столовой, целому товарищу майору.

Товарищ майор, я сразу понял, неплохой человек, но — служба. Отчитывал, как мальчишку (а я и был мальчишкой), обещал куда-то сообщить.

Но вместо этого взял и спросил: "Ты с каких краёв?".

Оказалось, что с начальником столовой мы земляки. Он попросил сержанта, и тот вышел. Я же сидел и ел, как последний мерзавец, дополнительную порцию. И Бог мне был судьей.

Читаю у Куприна, что "солдат — человек богу обречённый. Драть его надо, если у брата своего последние голенища тащит".

Сижу иногда думаю.

Может, и не земляк он мне — начальник столовой. Может, сердце у него просто большое. Как майорская звезда.

Вот ведь — жизнь. Несётся, как от беды. А всё равно такая широкая. Такая сытая.

Ноги в тепле. Ветер в спину.
И душа как обычно нараспашку.

Особенно рябина

Читаю у Куприна:

"У нее было лицо с тонкими чертами, желтоватое и смуглое, усыпанное хорошенькими родинками. Такие лица, слегка чахоточного типа, всегда нравятся мужчинам".

Хотел написать что-то вроде "ну, и вкусы у тебя, дедушка".

Потом представил это лицо.

А ничего!
А очень даже!

Мужики, которые носят шапки с помпоном, у вас всё в порядке?

Кстати, пастернак состоит из сложных углеводов. А вы из чего? Из жиров? Я так и думал.

Хочу поехать летом на Тавриду, но не в качестве молодого писателя (сколько можно), а в качестве молодого спасателя. Сидеть на вышке, наблюдать за окружающей обстановкой, предостерегать юных прозаиков от необдуманных поступков. Усмотрю какого-нибудь особенно прыткого, который за буйки заплыл, и сразу в воду сигану: не зря же тренируюсь. Возможно, кого-нибудь не спасу (может быть, даже умышленно). А что, естественный отбор и личные предпочтения. Кормить меня, пожалуйста, три раза в день. Белки, углеводы, изотоники. Это уже к организаторам больше, пусть знают.

Молодой спасатель в возрасте до 35 лет

Мне перестала нравиться поэзия, когда все — даже не очень расположенные к литературе люди — научились подбирать рифмы. Причём зачастую эти рифмы превосходили те, которые годами искали и находили так называемые поэты. Однако, разлюбив поэзию по этому ничтожному и, быть может, надуманному основанию, я тут же её полюбил. Но теперь моя любовь стала другой. Я больше не обращал внимания на стройность гласных и строй четверостиший, на смысл, который хотел донести автор, и даже на чувство абсолютного счастья, которое непременно возникает после прочтения настоящих стихов. Теперь я любил поэзию лишь потому, что она не трогала моё сердце, не заставляла быть услышанной или прочитанной, не обещала взаимной любви. Я полюбил звучащие по-дурацки тексты, будто бы лишённые дара речи; я завидовал очевидному отсутствию рифмы, но её одновременному существованию где-то под или -над строчкой. В какой-то момент мне даже захотелось назвать поэзией овсяную кашу, которую я ем по утрам, чтобы стать бодрым и смелым. Каша бы меня поняла, есть в ней что-то непостижимое.

Владимир Уфлянд, поэт и художник:
Человек это был замечательный, просто не то слово! Однажды я ему сказал: «Сережа, ты не похож на писателя!» Он спросил: «Почему?» — «Потому что все писатели маленькие и некрасивые, а ты большой и красивый. Если тебя привести в Союз писателей, его надо просто закрывать: там все какие-то уродливые, старенькие. А ты юный красавец, ты не писатель!»

Анна Ковалова, Лев Лурье. "Довлатов"

👉🏻 Зона Довлатова

Пятёрочка на районе работает до 22:05. Давно хочу зайти в 22:04 и посмотреть, что случится через минуту. Люблю, когда время всё расставляет по местам.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

1

не ложись на краю — говорит мне отец безымянный
угу-гу — отвечаю отцу своему
на невысказанном и несказанном

я отца до утра не услышу
а во сне беспричинно и грубо
я увижу червивые вишни
и большие звериные губы

волчья пасть меня за душу хватит
и душа полетит на рожон
стану я неизвестным в квадрате
в уравнении этом чужом

2

не ложись на краю — потому что на старом большом покрывале
до сих пор созревают вишнёвые грязные пятна
и беззубый волчок снова выбит из медленной стаи
он вернется к тебе этой ночью как мальчик обратно.

Был в СИЗО, видел батюшку. Борода у батюшки чёрная. Сам батюшка — светлый. Ростом батюшка до потолка. Вроде ничего особенного, но будто текст животворящий — по пятам, по буквам, по грехам. Попробуй не напиши.

Пока стоял в очереди, трижды шёпотом произнёс: флэт-уайт, флэт-уайт, флэт-уайт.

Ничего сложного.

— Слушаю вас, – улыбается девушка.

Мне бы — то, а я — другое.

— Кофе, – говорю, — обычный.

Покрепче, пожалуйста.

Знаю, что нужно преодолевать себя, да язык не поворачивается. Всю жизнь мечтаю попробовать этот флэт-уайт, но красиво говорить не обучен.

Мало ли.