Кубинские ритмы на гармошке

Хочу заебашить волка во всю спину. И чтобы надпись была: "Серый — волк". Понимаю, что бить волка — банальщина. Но у меня на левом плече — горы, а на правом — море. Что может быть банальнее. Только японские иероглифы.

Должен признаться, что я чуть-чуть мазохист. Ну, нравится мне боль. А кому она не нравится? Вы ноги вообще парили в тазу? И как? Выросли здоровыми людьми?

У лучшего на свете Дмитрия Борисовича Воденникова день рождения!

***

Начальник ругается, никак не откроет входную металлическую дверь. Там кнопка есть. Заедает немного.

– Надо нежнее, – говорю, а сам стою жду, когда он уже.

– Нежнее ты с женщиной будешь.

Открыли. Идём.

– Любая женщина, – говорю, – как свежая могила.

– Ещё чего скажешь, – не понимает полковник.

…Дежурные сутки. Заявители, все дела.

«Любая женщина – как свежая могила…» – слышу из коридора.

– Чего это он? – спрашивает оперативник.

– Стихи читает, совсем плохой стал.

– А у тебя, кстати, в «Молодёжи» ничего нового не вышло?

– В «Юности»? – уточняю.

– Да-да, – виновато смотрит опер, – в «Юности».

Не отдел, а литературный кружок какой-то.

(Виноватых бьют. Вещественные доказательства).

Мне кажется, однажды я так наебенюсь после всего своего ЗОЖа.

По-прежнему хочу подраться с толпой на концерте Хаски. Желательно под песню "Пироман".

Пироман

Люди, которые покидают канал, забывают одну простую вещь: канал — закрытый. Они никогда не смогут вернуться. Я их всех записываю в блокнот марки Молескине гелевой ручкой марки Берлинго. Да, понимаю, что канал специфический. А у всех сейчас нервы. Но это же не повод.

Был в СИЗО, встретил наглядно знакомого адвоката. Адвокат спросил, знаю ли я какие-нибудь стихи про деда мороза.

— Не понял, – не сразу понял я.
— Слушай! – не стал объяснять адвокат.

Сидел и слушал, короче.
Никуда не денешься.

Встретил у Куприна описание русской оргии. Люблю всё русское, короче.

По-прежнему хочу написать рассказ, как я мечтал попасть в службу внешней разведки, а попал в РОВД. Но мне рассказы уже вот тут вот.

(вот тут).

Модель, короче.

Злой и страшный Серый

— Алихан, – говорю, – здесь покороче. Тут покороче.
— Понял, короче, – отвечает Алихан.

Наш человек.

Поехали

Пятёрочка. Новогодняя очередь на кассе. По телефону громко разговаривает женщина:

— А я люблю, – говорит, – я люблю морозы! Я в тёплую погоду, как квашня.

И стоит такая. В шубе.

Полупьяный мужичок интересуется у кассиршы, работают ли они завтра.

— А вы как думаете? – с рывка отвечает кассирша.
— Ещё спрашивает! – огрызается вторая.

Мужичок в непонятках молчит.
Я киваю, будто заодно с мужичком.

Женщина в шубе продолжает по телефону:

— Я тебе говорю, я вылитая квашня. Пусть лучше так.

Всё к лучшему.
К лучшему.

Снег новогодний, что снег новорождённый, не знает меры, падает на ходу; наблюдать за ним — одно удовольствие, следить за ним — то ещё испытание. Снег идёт, как в последний раз. Я смотрел, смотрел и бросил. 

Не моё это — смотреть.

До обеда и после помогал дворнику расчищать стоянку. Он трудится с самого первого числа, как только шёбнул снег на грешную землю. Приметив меня, дворник насторожился. Я скоро дал понять, что не претендую на его белый хлеб, что вышел просто так — ибо нечего.

Оплата у дворника простая: сто тридцать рублей за час. Имя у него восточное: Абдул-Али. 

Мы сколько-то молчали, но слово как обычно вырвалось.

— Другой лопату не нашёл? – спросил Абдул-Али.

В подъезде у нас несколько. Я старался, но выбирать не умею. Ковш поломанный, черенок скосившийся. Сам я на ветру — тот ещё помощник.

Другой, короче, не нашёл. Зато я нашёлся.

Снег только с виду лёгкий. А подымешь раз (вот именно — подымешь), второй зачерпнёшь — и хренушки.

Абдул-Али с тачанкой туда-сюда. Я накидываю, он отвозит. Сработались мы в общем до того, что руки друг другу пожали. Даже перчатки не стали снимать. 

Не моё это — церемониться.
Не наше.

В “Пятёрочке” по образу и подобию покупал мандарины. Предо мной на кассе стоял мужик и рассказывал кассирше, что целый месяц — пил, а теперь не пьёт.
  
— Любой бы перестал. Я чуть друга не зарезал.

Кассирша соглашалась, но слов не находила. Только пробивала молоко, пакет предлагала.

— Я ему, значит, раз — в брюхо. Ладно бы поругались. Ладно бы что. А это просто так. Представляете?

Кассирша не то растерянно, не то испуганно молчала.

— Представляешь? – спросил меня мужик.
— Представляю, – ответил я искренне.

Дальше некуда, дальше только трезвость.

Кстати, сербское полусладкое вполне ничего. Я выпил две кружки и пропотел. Сначала вскипятил, потом бахнул. Потом ещё вскипятил, и снова. Таблетки я не очень, а это самое могу. Либо водку с перцем, либо горячее вино. Тут уж как душа разыграется, как тело заноет. 

Две ночи боролся, в бреду засыпал. На третью — рукой махнул. Пьём!

Не моё это — хворать.
Жить и радоваться только.

Проснулся, как миленький. Спросил Алису, что там по погоде. 

“Снег уже идёт и закончится завтра утром”, – ответила Алиса.

Мне послышалось, что снег не закончится никогда, но так не бывает. Всё проходит, и всё забывается. Нет здесь никакой тайны.

После обеда вернулся к Абдул-Али. Улыбка у него сдержанная, а всё равно — настоящая.

— Ты, – говорит, – мне зачем помогаешь. Я, – говорит, – сам раскидаю.

Снег валит и валит. Мне всё кажется, если забыть о нём, тяжёлом, то себя самого забудешь. Всё занесёт он, и всё завалит. И белым станет всё, и заново придётся.

Тачанка скрипит, лопата сутулится. И дух здоровый на волю просится. И ещё там что-то, сам не знаю что.

Уже вечером шёл себе — прямо. И снега не видел, не думал ни о чём. Первый встречный, второй такой же. И разговор по телефону:

— Нет, завтра я не могу. <...> Я же говорил: когда угодно, только не завтра. <...> Вы что, забыли? Завтра у меня день рождения!

Тишина такая белая.
Вечер такой тихий.

Первый встречный, что новорождённый. 
Сам я по накатанной — второй.

Не смотрю, не оборачиваюсь. 
Хорошо-то как, Господи.

Скажи мне, облетевший клён,
Певец зимы,
Что Кубрин переоценён
- не то что мы.

Но клён молчит, и валит снег
На мой колпак.
А Кубрин сверхнечеловек -
Поэт, следак.

Вывожу на морально-волевых с 91 года.

Кстати, на улице холодно, потому что не май месяц.