ГОМОФОБИЯ - ПЛОХОЙ МОБИЛИЗАТОР

Грузинской оппозиции предстоит ещё долгая и трудная дорога в сторону Европый и НАТО, но нынешнее правительство (Иванишвили/Грузинская мечта) совершили, на мой взгляд, серьёзную ошибку, продвигая гомофобный закон: https://meduza.io/news/2024/06/04/pravyaschaya-partiya-gruzii-vnesla-v-parlament-paket-zakonoproektov-o-zaprete-propagandy-lgbt-i-o-zaschite-semeynyh-tsennostey. Ошибку в сугубо прагматическом смысле. Это не поможет им удержать власть. Мобилизационный потенциал у борьбы с ЛГБТК-небольшой, а часть общества они от себя дополнительно оттолкнут.

Правящая партия пытается механически копировать гомофобные кампании по образцу иранской и российской, но обстоятельства у неё - совершенно другие. И в Иране, и в России режимы давно держатся на огромном аппарате госбезопасности, подавляющем любое несогласие, а не на популярности, которой давно уже нет. Гомофобные кампании устраиваются в этих режимах в соответствии с желаниями старых, оторвавшихся от народа лидеров, и не прибавляют режимам никакой популярности. "Грузинская мечта" - партия с авторитарными наклонностями и надеждами, но она выиграла выборы и пока Грузия - демократия, удержится у власти только если на выборах победит.

Грузинская политика очень сложна. Она далеко не сводится к вопросу "за Россию или за Европу" и т.п. Месяц назад я написал "краткую политическую историю Грузии" (https://www.facebook.com/konstantin.sonin/posts/pfbid02e4jRZbfByCi57Ci7FSwG4RiprgyuSYEdxrcMfkGqVCqLZTNj6V4TpmKdDzpDwezMl"), но не смог бы внятно описать текущий расклад. Очень грубо, оппозиция суммарно популярнее, чем правящая партия, но не объединена пока едиными целями или лидерками.

Гомофбные законы, которые пропихивает правящая партия (и которые хорошо бьются с позициями, которые в конце апреля озвучил Иванишвили) - только снизят популярность правящей партии, потому что свобода, в широком смысле, ЛГБТК очень популярна среди младших поколений. (В России тоже - гомофобные кампании путинского режима - это фактически война "отцов" против "детей", что в долгосрочной перспективе режим только подрывает.) Хотя многие режимы пытались использовать гомофобию для консолидации и мобилизации, надежных свидетельств, что она работает в таком качестве нет.

Илья Яшин - настоящий герой нашего времени.

Сегодняшняя речь Ильи Яшина в Смоленском суде:

Уважаемый суд!
Почти два года моя фамилия фигурирует в списке иноагентов, составленном чиновниками Минюста. Список большой – там сотни граждан, многие из которых хорошо известны и приносили славу нашей стране. Выдающиеся писатели, музыканты, актёры, учёные, журналисты, политики… Вина этих людей лишь в открытом несогласии с действиями власти. В том, что они открыто называют Путина диктатором. Выступают с антивоенных и гуманистических позиций. Критикуют изоляцию и милитаризацию России, желая ей свободного и мирного будущего. Этого достаточно, чтобы получить от государства обвинение в предательстве.

Учитывая авторитет, общественный вес обвиняемых, многие наши соотечественники сочли бы за честь оказаться в одном списке с Борисом Акуниным, Дмитрием Быковым, Екатериной Шульман, Сергеем Гуриевым, Андреем Макаревичем, Семёном Слепаковым, Юрием Дудём, Катериной Гордеевой, Асей Казанцевой, Земфирой, Борисом Гребенщиковым и другими т.н. «иноагентами».

Но лично я не вижу никакой чести в том, что власть клеймит своих публичных оппонентов, словно скот. Для меня статус иноагента оскорбителен, поскольку жизнь я посвятил отстаиванию интересов России так, как я их понимаю.

Да, моё понимание кардинально отличается от видения президента Путина. Я считаю, что главная ценность - это люди, что задача государства в сохранении и развитии человеческого капитала. А он отправляет сотни тысяч на убой в бессмысленной войне и провоцирует массовую эмиграцию. Я верю, что Россия должна быть открыта миру и приобретать союзников, а не врагов. Он же запирает Россию на замок и угрожает миру ядерной бомбой. Я за свободу, а Путин вцепился во власть и навязал нам тиранию с примитивным культом личности.

Когда Минюст называет меня иноагентом, это вызывает усмешку. Ведь правда в том, что мои ценности уходят корнями вовсе не за границу, а в нашу культуру и историю. Мои духовные корни – в классике русской литературы. Вслед за Пушкиным я мечтаю, что «на обломках самовластья напишут наши имена». Как и Лермонтов, призываю сынов славян к мужеству и предрекаю гибель тирании. Подобно Ахматовой, я остался со своим народом – «там, где мой народ, к несчастью, был».

Я предан своей стране и люблю её всем сердцем. Не смейте называть меня иноагентом.

ВЫСТУПЛЕНИЯ ПУТИНА

Выступления Путина, если в них вслушиваться, приводят в ужас: https://meduza.io/paragraph/2024/06/06/ukraina-nikogo-ne-interesuet-my-ne-razmahivaem-yadernoy-dubinkoy-napridumyvali-chto-rossiya-hochet-napast-na-nato-sbrendili-sovsem-chto-li. Нет, это не пропаганда. Он реально выжил из ума. Он не понимает, что развязанная им война привела к десяткам тысяч смертей - только мирных жителей. Что разрушены целые города в Украине. Что десятки тысяч русских солдат, что сотни тысяч остались калеками, погибли в боях за территории, которые скоро придётся освобождать, чтобы дать возможность России вернуться в мировое сообщество. Что миллион россиян стали беженцами из-за начатой им войны и террора. Что такого количества преступлений, такого количества смертей, такого количества беженцев не было уже почти сто лет.

ТЕОРИЯ ИГР 2024, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Теория игр – непростой для преподавания предмет. Как прикладная математика, несложный – значительная часть того, что входит в базовый курс, требует только школьной математики для понимания. Из анализа не используется вообще ничего, из теории вероятностей – матожидание дискретной случайной величины, что звучит научно, но на самом деле элементарно. (И девятиклассники, и ребята помладше, у которых я преподавал, не затрудняются посчитать – если лотерейный билет приносит 100 рублей с вероятностью 1/10 и 0 в другом случае, сколько он должен стоить?) Пожалуй, первая нетривиальная вещь, связанная с чем-то математическим – там, где встречается условная вероятность и формула Байеса. Не потому что, это сложные формулы – эти формулы простые, а потому что концепция условная вероятности – концепция в общественной науке – не простая.

Основные сложности для преподавания – две и обе связаны с теми феноменом, который теория игр изучает. Теория игр придумана для того, чтобы анализировать реальные ситуации, в которых стратегия играет важную роль. Скажем, когда вы покупаете что-то в магазине, вы не вовлечены ни в какое стратегическое взаимодействие с продавцом. Выбрали, заплатили, получили товар. Тем более покупательнице не важно, что сделает фирма-производитель в ответ на её покупку или не покупку товара. Но крупная фирма, решающая вопрос о том, стоит ли запускать рекламную кампанию, не может не думать – что сделают конкуренты в ответ на те или иные шаги. Невозможно решить, что делать, не глядя на возможные ответы на твои возможные шаги.

Здесь возникает первая концептуальная трудность. Значительная часть анализа в теории игр связана не с тем, что происходит, а с тем, что происходило бы. И сразу же, уже на второй лекции моего курса, оказывается, что то, что могло бы происходить, может быть гораздо важнее того, что реально происходит. Или точнее, то, что реально происходит, определяется стратегическим взаимодействием, которое происходило бы, но не произошло. Пассажирка покупает билет, потому что, если бы не купила, опасалась бы прихода контролёра. Даже если контролёр и вовсе не появляется – его нет в наблюдаемой реальности – покупка билета вызвана тем, что он мог бы появиться. Точно также Билайн не снижает тарифы, потому что ожидает, что если бы он снизил, то МТС и Мегафон снизили бы в ответ и они бы остались при своих долях рынка, но с более низкими тарифами. «Снизили бы в ответ» происходит в неосуществленной реальности, потому что в осуществленной реальности Билайн не снизил тарифы, опасаясь того, что происходило бы в неосуществленной.

Сложность здесь в том, что для того, чтоб анализировать реально происходящее, нужно анализировать то, чего не было. Понятно, что там степеней свободы гораздо больше и, значит, обосновывать те или иные предположения труднее. Однако без этих «вымышленных реальностей» нет возможности анализировать ту реальность, которая состоялась. Драматургу – тому же Шекспиру – проще: он собирает героинь, даёт им выбор действий, после чего рассказывает нам, что все эти Офелии, Полонии, Гертруды, Лаэрты делают. Не нужно рассказывать про то, что они могли бы сделать, но не сделали, хотя это «могли бы, но не» определяет то, что они реально делают по ходу пьесы. Впрочем, Шекспир-то как раз силен тем, что легко представить то, что он описывает, как исход – с учётом последствий всех неосуществленных вариантов – стратегического взаимодействия.

Вторая проблема с использованием теории игр ещё сложнее. Самый примитивный, он же и самый популярный, способ исследовать реальность – это предполагать, что происходящее вокруг – это результат действия какой-то единой силы. Цены на рынке определяются каким-то единым монополистом. Или все фирмы сговорились сделать такие цены. Или, в политике, предполагать, что то, что получилось, это потому что президент так захотел. Или потому что «элиты» сговорились и так захотели. Любая конспирология – это в сущности, результат этого примитивного аналитического метода. Представить, что есть единая сила, которая захотела сделать так, как произошло. (Заметим, что такая «теория» никак не фальсифицируется – это её слабость в научном смысле, и сила – в смысле привлекательности для широкой публики.) Теория игр – самая-самая примитивная модель, самая-самая простая – это уже вызов конспирологическому мышлению. В самой-самой простой модели то, что происходит – результат взаимодействия разнонаправленных сил, действующих в своих разных интересах.

Для меня вот эти две проблемы – во-первых, важность неосуществленных путей для объяснения того, что происходит в реальности, и сложность анализа этих путей и, во-вторых, необходимость бороться с самым распространенным подходом, «всё схвачено» - основные сложности в преподавании теории игр. Впрочем, есть и другие важные вопросы – в отличие от матанализа (где всё, что нужно первокурсникам, знали Лагранж с Коши двести лет назад) и линейной алгебры (где всё знали Шур с Фробениусом сто лет назад), в теории игр кое-то что поняли Зелтен и Харшаньи совсем, по историческим меркам, недавно.

ЭПИГРАФЫ
Если кто-то следит за моими научными статьями, то знает, как мне нравится, чтобы у статей были эпиграфы. У нашей статьи про "диктаторов и визирей" был двойной эпиграф - из Шекспира, из "Ричарда III", и из Файнера, историка государства - о том, что надо читать Шекспира. Были эпиграфы из Су Цзы в статье про военную тактику, и из Мехмета Шойху из статьи про то, что диктаторы делают со своими оппонентами, и ещё другие. И вот - новый двойной эпиграф, из Черчилля про политику и Сталина - про Черчилля. Мы с Егором написали огромный обзор про современную политэкономику авторитарных режимов - вот он, наконец, вышел в JEL (https://voices.uchicago.edu/ksonin/files/2024/06/egorov-sonin-2024-the-political-economics-of-non-democracy.pdf). C эпиграфами.

ОЖИДАНИЕ ИНФЛЯЦИИ

Тут опять надо вспоминать Милтона Фридмана. Российский центробанк оставил ключевую ставку в 16%, а инфляция - 8%. Это, казалось бы, даёт довольно фантастическую "реальную" ставку в 8%. "Реальная ставка" - это разница между "номинальной" (то, чем управляет ЦБ) и уровнем инфляции. Такая реальная ставка должна сильно подавлять деловую активность.

Фридман (и его современники) правильно понимали, что для уровня инфляции очень важны "инфляционные ожидания" - то, какой инфляции ждут граждане. Судя по тому, что делает ЦБ, он считает, что инфляционные ожидания высокие. Возможно, они и вправду высокие и этим и объясняется кредитный бум, который наблюдается в данных. Легко брать кредит под высокий процент, если ожидаешь, что инфляция его обесценит.

Кроме того, рост кредитов, видимо, связан с всё большим распространением субсидированного кредитования. Надо понимать, что субсидированный кредит (трансфер государственных денег владельцам какого-то бизнеса) - это вовсе не обязательно кредит по льготной ставке. Это может быть кредит по полной ставке, но при этом с негласным пониманием, что он будет пролонгирован в будущем.

Наконец, подавления деловой активности за счёт высокой реальной ставки не происходит и из-за того, что особой активности нет. Высокая активность в ВПК и связанных секторах - из-за мощнейшего увеличения расходов. Тут даже и субсидированные кредиты не нужны при субсидированном спросе.

Кроме того, в отраслях "регрессивного импортозамещения" выросла доходность - барьеры на международную торговлю увеличивают спрос на внутреннее производство. Конечно, этот процесс убыточен для страны "в целом" (импортозамещение - это трансфер от миллионов потребителей владельцам предприятий), но повышает реальную доходность в защищаемых барьерами секторах.

В итоге высокая, при такой инфляции, номинальная ставка ЦБ понижает активность в тех секторах экономики, которые правительство не волнуют. По той же причине она и против инфляционных ожиданий особо не действует.

ТЕОРИЯ ИГР 2024, ЧАСТЬ ДВА

Первые современные определения в теории игры были даны 100 лет назад, центральное и важнейшее понятие, равновесие по Нэшу, появилось 70 лет назад, а основные концепции, необходимые для изложения базового курса – примерно как полвека, в 1970-е. Самый новый результат «большой» результат, который я рассказываю, из статьи 2011 года. Пример, который я использую, чтобы рассказать этот результат, мы первыми записали со Скоттом Гельбахом в 2008 году. Но на уровне фольклора он, конечно, был известен много лет. Но до него ещё надо добраться.

Огромная часть современной теории игр связана с анализом коммуникаций. Понятно, что любую ситуацию, в которой у двух субъектов, участвующих в стратегическом взаимодействии, есть разная информация, изучать очень трудно. Даже просто чтобы поставить вопрос о том, что это значит – «иметь разную информацию», требуется, как оказалось, много сложной математики. Двадцать лет назад, рассказывая про Нобелевскую премию Роберта Ауманна, мы приводили такую задачку, известную всем по математическим кружкам. Два человека едут в поезде и у каждого из них нос в саже. Входит проводница и говорит: «Слушайте, у одного из вас нос в саже». Оба некоторое время сидят без движения, после чего одновременного трут носы, стирая сажу.

В чём тут интересная вещь, про которую сразу даже и не подумаешь. В том, что есть парадокс. Проводница не сказал пассажирам ничего нового! Она сказал «у одного из вас нос в саже». Но они же и так это знали! Каждый из них видел, что у сидящего напротив пассажира нос в саже. То есть, каждый знал, что «у одного из пассажиров нос в саже». Так что же нового они узнали из слов проводницы? Что она им сообщила? А она же им что-то сообщила, раз они после её прихода поняли, каждый про себя, что у него нос в саже, и стали их тереть...
Ответ на вопрос «Что сообщила проводница»? состоит в том, что она сообщила каждому из пассажиров, что другой пассажир тоже знает, что «у одного из пассажиров» нос в саже. До её прихода «у одного из пассажиров нос в саже» было индивидуальным знанием каждого из двух пассажиров. После её прихода «у одного из пассажиров нос в саже» стало, дополнительно, общим знанием двух пассажиров. Информация о носе в саже не изменилась, но изменилась информация, который владел каждый из пассажиров о том, что знает другой пассажир. И это позволило провести небольшую дедукцию, поняв, что и у самого нос в саже.

Эта история, в разных вариантах и модификациях, используется на маткружках в качестве задачи на логику, но, может, и зря. Её не так-то просто описать строго, в математических терминах. Особенно странно выглядит вариант, когда участников (пассажиров или «жителей Багдада») много и, значит, «знание о знании» проходит не одну итерацию в дедукции, а много. В популярном решении задачи эти итерации занимают время, хотя, конечно, никакой временной составляющей в этой задаче нет. После того как фраза сказана, всё понимание, пусть итеративное, происходит мгновенно.

Но это ладно. Бог с ней, с «общей информацией». В моём курсе по теории игр мы эти вещи не обсуждаем. Просто предполагаем, что это всё правильно, корректно и интуитивно определено и нет вопроса о том, что такое «общее знание». Когда участник игры «не знает» что-то, то это по определению – «знает все возможные варианты и знает вероятности, с которыми эти варианты случаются». То есть «знающая» знает конкретный вариант, «незнающий» знает распределение вероятностей. Тогда самая простая формулировка игры с коммуникацией выглядит так. «Знающая» что-то говорит, она - «Источник [информации]». На основе слов «знающей» «незнающий» что-то делает, он «Получатель [информации]. Интересы у них могут быть разными и, значит, в интересах Источника манипулировать информацией так, чтобы заставить Получателя действовать в её, Источника, интересах.

Манипулировать информацией, когда речь идёт о рациональных субъектах, понимающих, что ими манипулируют, сложно. Большинство людей, не задумывающихся о том, как устроена дезинформация, имеют в голове какую-то модель, в которой получатель либо нерациональны, либо просто глупы, либо не понимают как их обманывают. Что, конечно, редко бывает адекватным описанием реальности. Люди, видя рекламу, знают, что это реклама и знают, что она сделана для того, чтобы подтолкнуть их к покупке товара. И реклама не действует механически – посмотрела рекламу, купила товар. Если бы она действовала, у нас в домах было бы гораздо больше зубной пасты и стиральных порошков, чем бы использовали. И тем не менее она как-то действует. То же самое из политической рекламой – она может действовать даже тогда, когда получатель знает, что смотрит политическую рекламу и понимает, с какой целью её показывают.

То есть это требование к модели Источник-Получатель чтобы и та, и другой знали «правила игры», Получатель знал, что ему поступает манипулируемая Источником информация. И, тем не менее, действовал, хотя бы отчасти, в интересах Источника в той части, в которой они не совпадают с его интересами.

Вот простейшая ситуация. Источник хочет получить поддержку Получателя. Источник может быть [для Получателя] «хорошей» или «плохой». Само собой, Получатель хочет поддержать Источник, если она хорошая и не поддерживать, если плохая. Разница в интересах состоит в том, что Получатель хочет поддерживать Источник, только если она хорошая, а Источник хочет получить поддержку в любом случае. Единственное, что Источник может делать в этой модели – что-то сказать. После этого Получатель что-то сделает.

Такую модель можно интерпретировать как взаимодействие политика с избирателем, например. Политик хочет получить голос избирателя независимо от того, компетентна политик или нет. Избиратель хочет проголосовать только за компетентного политика, но не знает, компетентная она или нет. Или другой пример. Фирма хочет продать товар покупателю независимо от того, пригодится товар ему или нет. А покупатель хочет купить товар только в том случае, если товар окажется ему полезен – только он, в отличие от фирмы, этого не знает.
Что будет, если Источник знает, хорошая она или плохая для Получателя, а Получатель – не знает? «Не знает» в смысле – знает вероятности, с которым Источник хорошая (и её надо поддержать), но не знает конкретной реализации.

Очевидный первый результат – коммуникации не произойдёт. В равновесии по Нэшу Получатель проигнорирует информацию, полученную от Источника, и сделает то, что хотел бы сделать в отсутствие всякой информации. Почему? Представим, что Получатель хотел бы, в отсутствие информации, поддержки не оказывать. Не голосовать, не покупать. Теперь представим, что, услышав какие-то слова от Источника, Получатель меняет своё действие и оказывает поддержку. Голосует, покупает. Если так, что Источник, зная что она плохая, скажет эти самые слова, потому что она-то заинтересована в поддержке (голосе, покупке) в любом случае. Но если Получатель понимает, что те слова, которые на него влияют, произносятся в любом случае, то это означает что эти слова никакой информации не несут. Они же произносятся, одни и те же слова, в любом случае – и в случае, когда Источник хорошая и когда она плохая. Значит, Получатель не получает из слов никакой из информации и, значит, будет делать ровно то, что он бы делал, не слыша никаких слов от Источника.

В конечном счёте окажется, что информационное манипулирование возможно. И даже в этом конкретном случае возможно. Но ключевым элементом окажется «институциональный». Источник может убедить Получателя использовать её информацию, если она может связать себя обязательством хотя бы с какой-то вероятностью говорить правду. Что иногда трудно на практике, иногда естественно получается. Томас Шеллинг указал на то, насколько увеличивается переговорная сила той стороны, которая умеет связывать себя обязательствами, по сравнению с той, которая не умеет. Интересно, что в его мире речь не шла про хоть какую-то неопределенность и разность информации у разных сторон в переговорах. Способность создавать связывающие обязательства даёт преимущество и в ситуации, когда информация у сторон различается, и когда не различается.

Очень кратко, политическая реальность состоит в том, что какие бы конституции и законы не принимались парламентом, следующий парламент может эти законы отменить и ввести новые. Конечно, в реальном политическом мире есть «трение». Например, какие-то законы требуют супербольшинства. Теоретически их можно поменять мгновенно, было бы супербольшинство, которое тоже можно избрать мгновенно, в очередной выборный цикл. Практически, конечно, одни и те же члены парламента представляют одних и тех же избирателей год за годом, десятилетие за десятилетием и это создаёт стабильность. Часто, в этом состоит замысел, институциональная конструкция. Например, члены верхней палаты парламента в США, Сената, избираются на 6 лет, но выборы каждые два года – то есть каждый раз избирается треть сенаторок. Это было придумано для того, чтобы не получилось так – какой-нибудь популист избрался, приведя с собой парламентское большинство и всё быстро поменял. Из-за того, что в Сенате меняется только «треть», такая демократическая волна должна продолжаться как минимум два избирательных цикла, чтобы преуспеть.

Какая была проблема связывающих обязательств, определяющая политическую динамику в США в десятилетия перед гражданской войной? Южные штаты боялись, что они окажутся в таком меньшинстве в США, что их заставят отказаться от рабства, которое для них было и моральным, и экономическим императивом. Многие элементы конституционного устройства США появились именно из-за этого страха. Южные штаты не стали бы вступать в союз, если бы конституция не давала равных (и даже больших) полномочий верхней палате парламента, в которой каждый штат имел равное представительство. Иначе бы получалось, что более крупные и быстрее растущие северные штаты постепенно становились бы сильнее и сильнее относительно южных. Но чтобы было делать с новыми штатами?

Если бы штаты добавлялись бы естественным путём, то новые западные штаты были бы без рабства (оно им было не нужно, потому что там не рос хлопок). Это бы создавало ровно ту проблему, которая описана моделью – южные штаты согласились бы на присоединение, если бы северные могли как-то связать себя обязательствами не менять конституцию, пользуюясь новыми голосами в Сенате. Но они не могли, само собой, и южные штаты не соглашались. А северные, наоборот, не соглашались на принятие рабовладельческих штатов, по той же ровной стратегической причине. Одно из решений было принятие штатов «парами» - один рабовладельческий, а один свободный, чтобы не менялся баланс. Вайнгаст рассказывает историю этих переговоров, их успехи на протяжении десятилетий, и провал, в конце концов, пользуясь всё той же моделью. История от этого не становится проще, но становится понятнее.

ИНСТИТУТЫ ПРАВ СОБСТВЕННОСТИ, ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ФРАНШИЗА И ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ, ЧТО ИЗУЧАЕТ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА. Но, конечно, всё это – разменные монетки по сравнению с тем, какую роль играет «проблема связывающих обязательств» в институциональной экономике. Можно сказать, что современная институциональная экономика построена концептуально вокруг этих самых связывающих обязательств. Раз за разом существование какого-то института объясняется тем, что, в его отсутствие, неспособность какого-то актора взять на себя связывающие обязательства приводит к какой-то фундаментальной неэффективности. Чтобы преодолеть эту неэффективность, создаётся институт. Кидланд и Прескотт с их «динамической несостоятельностью» и независимым ЦБ как решением проблемы – тоже предшественники современного институционализма.

ТЕОРИЯ ИГР, ЧАСТЬ 3: СВЯЗЫВАЮЩИЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Вот что меня больше всего смущает – раздражает? расстраивает? обескураживает? – в преподавании теории игр. Для профессорки все примеры, которые она приводят, связаны единым математическим упражнением. Одно и то же же стратегическое взаимодействие, которое появляется во множестве реальных ситуаций, которые ничем, кроме одной и той же математической модели, не связаны. Ну, как одно и то же дифференциальное уравнение, которое может описывать размножение бактерий в пробирке, рост экономики, ядерную реакцию и распространение интернет-мемов по сети. Также одна и та же игра – это и модель конкурирующих рекламных кампаний, и модель гонки вооружений, и модель, объясняющая, почему не удаётся финансировать уборку мусора добровольными взносами. В голове у профессорки – это одна и та же модель, но нормальные, хорошие студенты не могут понять, чем эти истории связаны.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я сделаю как раз ровно то, что критикую в педагогической практике – расскажу про одну элементарную модель, которая встречается вообще повсюду. На этой модели основана работа институтов, про которые мы читаем каждый день в газетах, на этой модели основано современное понимание политических процессов в мировой истории, она объясняет устройство контрактов, договоренностей и вообще чего угодно. На её основе я покажу, что мне не нравится в том, как мы преподаём теорию игр (и диффуры, кстати).

Игра такая. Первый игрок («он») решает – бросать вызов или нет, после чего Второй игрок («она») решает, принять вызов, то есть бороться, или уступить. Для Первого игрока лучше всего – бросить вызов, чтобы его не приняли, на втором месте – не входить, на третьем – войти и бороться. Для Второго – лучше всего, чтобы Первый не входил, на втором месте – не бороться, если первый вошёл, на третьем – ббороться.

Эти ситуации встречаются на каждом шагу. Фирма А думает, входить ли на рынок. Если Фирма Б, которая уже на рынке, будет “воевать” – демпинг, например, то лучше не входить. А для Фирмы Б - лучше бы, чтобы Фирма А не входила, но если уж войдёт, то лучше не демпинговать, а мирно поделиться прибылью. Или в политике – Байден в 2016 всё думал – участвовать в гонке за кандидатство от демократов против Хиллари или нет. Решил в итоге, что не стоит, хотя обычно вице-президенты участвуют в гонке после ухода своего президента.

В этой игре есть два равновесия. Одно – Первый бросает вызов, Второй уступает. Почему это равновесие? Потому что если Первый бросает вызов, то Второму игроку лучше уступить. Это её рациональный выбор. А если Второй уступает, то Первому лучше бросать вызов. Это вообще его идеальный исход!
Другое равновесие в этой игре выглядит так. Первый не бросает вызов, а Второй – борется с ним, если бы он вызов бросил. Почему это равновесие? Для Первого выбор понятен: если Второй будет с ним бороться, то самый лучший ответ на это – не бросать вызов. Почему Второй выбирает такую стратегию, тоже понятно. Если Первый не бросает вызов, какая разница Второму игроку, что ей делать в ответ? И в том, и в другом случае она получает одно и то же. Кстати, это её идеальный исход.

В этом втором равновесии есть странность. В нем Второй игрок делает не то, что она бы делала, если бы Первый игрок бросил вызов. Если бы он бросил вызов, она бы уступила. Но он не бросает вызов, потому что её стратегия – бороться, если он вызов бросит.

МЯГКОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ. Есть несколько важных, структурных причин, по которым плановые экономики оказались нежизнеспособными. СССР сначала перестал догонять страны-лидеры экономического развития, потом стал отставать, а потом закончил катастрофой, приведшей к распаду и плановой экономики, и всего государства. Янош Корнаи, выдающийся специалист по социалистической экономике, выделил, в качестве одной – одной из нескольких! – фундаментальных причин «мягкие бюджетные ограничения». В плановой экономике фирма, выпускающая ненужную продукцию, продолжает существовать, не банкротясь, потому что правительству важно поддерживать занятость. В результате у менеджеров возникают неправильные стимулы к работе: если провал работы менеджеров не ведёт к увольнению и закрытию, то в чём стимулы прикладывать усилия, правильно определять степень риска и т.п.? «Мягкое бюджетное ограничение» создаёт плохие стимулы для менеджеров предприятия и, значит, способствует стагнации. Тем более, как уже давно понятие, закрытие плохих фирм – важнейший элемент «креативного разрушения», того самого, что сделало Великобритания и потом США локомотивами мирового экономического развития.

Прямо скажем, были ли «мягкие бюджетные ограничение» основной причиной провала плановых экономик, не очень понятно. С одной стороны, очевидно, что к последним десятилетиям СССР продолжала работать масса убыточных предприятий, множество директоров сидело в своих креслах куда дольше, чем нужно было и т.п. С другой – возможно, были и более важные причины. Но факт, что термин, введёный Корнаи, и концепция «мягкого бюджетного ограничения» оказались мощнейшим инструментом для понимания взаимоотношения фирм и политиков во множестве ситуаций и контекстов. Я слышал, как это термин употреблялся в чисто прикладных, практических дискуссиях людьми, крайне далёкими от чтения работ Корнаи про социалистические экономики.

«Мягкое бюджетное ограничение» - это вся та же стратегическая игра. Первый – это менеджер, который решает стараться или не стараться. Второй – правительство, которое решает, увольнять его или не увольнять. «Хорошее», с точки зрения общества и правительства равновесие – то, в котором менеджер старается, а его увольняют, если он не старается. Если бы правительство могло связать себя обязательством уволить, если менеджер не старается, то он бы старался. В капиталистической экономике проблема решается тем, что если фирма убыточная, то она попадает в банкротство без специального решения правительства. А в социалистической играется плохое равновесие, в котором менеджер не старается, а правительство продлевает его контракт.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО США И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА.
Двадцать лет назад группа известных политологов-историков предложила метод историко-политического анализа, «аналитический нарратив». Грубо говоря, какой-то исторический эпизод рассказывается с помощью теоретико-игровой модели или серии моделей. Рассказывается как в монографии по истории, с ссылками на первичные источники, архивной работой, академическим контекстом и т.п., но сама статья или книга пишется вокруг модели стратегического взаимодействия. Одним из первых такие аналитические нарративы стал создавать экономический историк Авнер Грейф – его модели-исторический анализ магрибского торговли и института подестрии в Венеции известны, по-моему всем. Так вот, для сборника аналитических нарративов Барри Вайнгаст из Стэнфорда взял тему – политическая история добавления новых штатов США в первой половине XIX века, а основная модель, на которую история нанизана, как раз модель с невозможностью связывающих обязательств.