Американские визовые санкции против европейских чиновников и аффилированных с ЕС НКО не «частный конфликт вокруг свободы слова». Это симптом более крупного раскола внутри Запада: столкновения глобалистского управленческого класса централизованого сегодня в ЕС и протрампистского лагеря консерваторов/националистов, который возвращает внешнюю политику США в режим жесткого суверенитета.

Официальная легенда Вашингтона звучит красиво: США защищают свободу слова и американские платформы от «экстерриториальной цензуры», которую ЕС пытается навязать всему миру. И в этом действительно есть правда. Брюссель (а при глобалистов и Вашингтон) давно строит систему, где под видом «борьбы с дезинформацией» и «цифровой ненавистью» формируется инфраструктура управляемого дискурса. Но если смотреть глубже, речь не о свободе слова как ценности, речь о власти. О том, кто будет определять правила допустимого в глобальном интернете.

Европейский DSA в этой логике, не просто закон о цифровых услугах. Это заявка на цифровую цензуру и нормативную экспансию. ЕС пытается сделать то, что делали в сфере стандартов и регуляций десятилетиями: удержать либеральную цензуру, но уже не во всем мире, а хотя бы в рамках Европы. То есть фактически сохранить контроль над политическими смыслами и общественными настроениями.

Трамписты воспринимают это как прямую угрозу американским интересам в европейской реглобализации , где технологические платформы стали инфраструктурой влияния сильнее многих традиционных институтов. Поэтому ответ выбран демонстративно политический: удар не по ЕС как структуре (это долго и юридически вязко), а по персоналиям и сетям, которые символизируют «глобалистскую» модель управления, бывшим еврокомиссарам и НКО, работавшим на стыке «безопасности», «информационной политики» и «борьбы с дезинформацией». Смысл прозрачен: мы будем ломать вашу систему координат, так же как вы годами ломали чужую.

Европейская реакция тоже показательная. Когда Макрон говорит о «подрыве цифрового суверенитета», он фактически признаёт: ЕС строит не просто правила для внутреннего рынка, а собственную жесткую цензуру. И эта власть вступила в конфликт с американской впервые настолько открыто. Для внешних наблюдателей, включая Россию, здесь важен не повод, а прецедент: санкции как инструмент внутриблоковой борьбы стали нормой. То, что раньше применялось против «неправильных стран», теперь применяется против союзников. Это означает, что Запад вошел в жесткий клинч, а поле конкурирующих проектов будущего глобалистского и национально-суверенного.

Высказывания Владимира Путина на Госсовете по подготовке кадров - это фиксация точки перелома, в которой страна уже находится и к которой элиты обязаны адаптироваться быстрее, чем общество.

Президент говорит, что искусственный интеллект технология более прорывная, чем космос. Это не красивая метафора, а смена масштаба мышления. Космос был символом индустриальной и научной мобилизации XX века. ИИ — символ мобилизации XXI, но уже не только государства, а всей экономики и системы управления. Отсюда логично следует следующий тезис, что ИИ будет вытеснять людей из оптовой торговли, финансов, госуправления, а затем и из начальных интеллектуальных и творческих профессий. Иллюзий не предлагается, риски называются прямо.

Но куда важнее скрытый месседж: Путин фактически признаёт, что прежняя модель социальной стабильности — «учёба → профессия → работа на десятилетия» — больше не работает. И именно поэтому звучит фраза о необходимости «изменить всю парадигму подготовки кадров». Это смена философии: от подготовки под профессии, к подготовке под постоянную смену функций.

Отсюда неожиданно жёсткое предложение о рейтинге 100 худших образовательных организаций. Это сигнал региональным и ведомственным элитам: зона ответственности будет персонализирована. Если учреждение не готовит людей для новой экономики, оно становится проблемой безопасности: экономической и социальной. Формула «оказать помощь» здесь звучит мягко, но сам механизм управленчески жёсткий.

Путин фактически говорит, что Россия вошла в фазу, когда людей физически не хватает, а технологии начинают замещать неэффективный труд. Это редкий случай, когда автоматизация и дефицит рабочей силы совпадают по времени. И если этим не управлять, страна может получить одновременно и социальное напряжение, и потерю конкурентоспособности.

Особо показателен тезис о 2,6 млн человек, дополнительно вовлечённых в экономику с 2022 года. Это скрытая отсылка к мобилизационной трансформации экономики не только военной, но и гражданской. Ресурс расширения за счёт «возврата людей в экономику» практически исчерпан. Дальше рост возможен только через повышение производительности, то есть через ИИ, автоматизацию и переобучение.

Фраза о ближайших 10–15 годах как времени «колоссальной технологической трансформации» является прямым стратегическим предупреждением. Путин обозначает горизонт планирования для управленческого класса. Это сигнал: решения, принимаемые сейчас в образовании, на рынке труда, в госуправлении, будут определять устойчивость страны в момент, когда привычные социальные лифты начнут разрушаться.

Скрытый политический смысл здесь в том, что государство заранее снимает с себя иллюзии патернализма. Оно не обещает сохранить все рабочие места и профессии. Оно обещает готовить к изменениям, но ответственность за адаптацию будет разделённой. Именно поэтому акцент делается на переподготовке, и готовности к новому.

В итоге это выступление про ИИ как тест на управляемость общества. Путин даёт понять, что Россия не собирается догонять изменения в панике. Она намерена встроиться в них заранее, даже если это потребует болезненных решений в образовании, занятости и социальной структуре.

Дональд Трамп в течении года занялся сломом привычной архитектуры Запада. Его второй приход стал более радикальным в отношении глобалистских элит, по отношению к первому. Если 2017–2021 годы были пробным запуском, то сейчас мы наблюдаем полноценную «трамповскую революцию», с пересборкой американских интересов, инструментов и приоритетов.

1. Отказ от свободной торговли как идеологии. Пошлины у Трампа перестают быть временной мерой и превращаются в постоянный инструмент внешней политики. Это означает конец эпохи, когда США продвигали глобализацию как универсальное благо. Теперь торговля - это оружие, а не правила.

2. Возвращение к классической геополитике сфер влияния. Концентрация на Западном полушарии, как перераспределение ресурсов. США больше не являются одной с глобалистами конструкцией, а следовательно не могут одновременно жестко контролировать Европу, Ближний Восток и Азию. Поэтому Трамп исходит из простой логики: если «тыл» не зачищен, проецировать силу вовне бессмысленно. Это прямое признание того, что американская гегемония больше не глобальна по умолчанию и требует перенастройки.

3. Китай: соперничество с Пекином становится осью всей американской политики на десятилетия. Трамп лишь первый, кто назвал вещи своими именами и отказался маскировать конфликт риторикой «взаимной выгоды». Всё остальное торговые войны, технологические ограничения, давление на союзников, лишь производные от этого базового противостояния.

4. Демонтаж глобалистской системы на международном уровне. Трамп не верит в международные институты (особенно высроенные глобалистами), они ограничивают свободу манёвра. Для него договоры и организации это издержки, если они не дают немедленной выгоды. Поэтому глобальные климатические, экономические и разоруженческие инициативы уходят в спящий режим. Мир снова становится ареной двусторонних сделок, где сильный договаривается напрямую, а слабый адаптируется.

5. Отказ от тотальной идеологизации внешней политики. В отличие от либеральных администраций, Трамп использует «ценности» избирательно и инструментально. Он не воюет за демократию как универсальный принцип, но легко достаёт ценностную риторику, когда она помогает давить на конкурентов, как в случае с Китаем и технологиями. Это делает американскую политику более жёсткой и прагматичной.

6. Пересмотр мягкой силы. Реструктуризация USAID и сворачивание либеральных программ влияния, является частью демонтажа глобалистской Америки. Он ликвидирует инструменты влияния, которые не может контролировать, и которые не являются не формируют часть суверенной политикой американских интересов, которые действуют в парадигме глобалистских интересов. Взамен Трамп действует прямым давлением экономическим или военным, предоставляя точечную помощь там, где она приносит измеримый результат. Мягкая сила перестаёт быть массовой и становится ситуативной.

7. Миротворчество. Здесь мотивы действительно могут быть личными, вплоть до Нобелевской премии. Но Трамп впервые за долгое время демонстрирует, что для США мир может быть инструментом, а не слабостью. Его попытки вмешаться в конфликты от Ближнего Востока до Украины не всегда успешны, но они меняют саму рамку: Вашингтон снова торгуется, а не только "наказывает".

Происходит возвращение «имперского президентства» в чистом виде. Не через экспансию, а через концентрацию власти, отказ от универсализма и жёсткую иерархию интересов. США перестают быть миссионером и всё чаще становятся холодным переговорщиком.

Мир при Трампе становится менее предсказуемым, но более честным. Меньше иллюзий, меньше риторики, больше сделки и давления.

Решение Японии утвердить рекордный военный бюджет является маркером трансформации всей архитектуры безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Формально Токио по-прежнему называет расходы «оборонными», но по содержанию они всё дальше уходят от классического понимания самообороны.

Япония ускоренно наращивает ударные возможности, береговую оборону, беспилотные системы и элементы космической инфраструктуры. Фактически речь идёт о создании потенциала ответного, а при необходимости и превентивного удара. Это уже не «щит», а полноценный инструмент силового давления, встроенный в американскую стратегию сдерживания Китая. Не случайно ключевые элементы программы разрабатываются в тесной связке с США от разведывательных спутников до концепции «коллективной самообороны».

Япония окончательно выходит из послевоенного психологического и политического режима самоограничения. Пацифистская конституция давно стала формальностью, а нынешний бюджет признает, что Токио готовится не просто защищаться, а участвовать в региональных конфликтах на стороне западного блока. Заявления о готовности вступить в войну в случае конфликта вокруг Тайваня политический сигнал, адресованный прежде всего Вашингтону.

Важно и то, как Япония легитимизирует этот разворот. Китай обозначается как «главная стратегическая проблема», а любые действия Пекина интерпретируются как угроза, требующая немедленного ответа. При этом собственная милитаризация, включая космос и беспилотные системы, подаётся как вынужденная мера. Этот приём хорошо знаком: ровно так же ранее оправдывалось расширение НАТО или наращивание военного присутствия США в Европе.

Реакция Китая показывает, что Пекин воспринимает происходящее как возвращение Японии к исторически опасной роли. Упоминания о «внезапных атаках» и «сценарии Перл-Харбора» является напоминание о том, что милитаризация Японии всегда рассматривалась в регионе как фактор системной нестабильности. Особенно в сочетании с американской поддержкой Тайваня и попытками втянуть союзников в конфронтацию с КНР.

Мы видим повторяющийся шаблон: США выстраивают сеть региональных «якорей», перекладывая на союзников всё большую долю военных рисков. Япония в этом смысле становится азиатским аналогом восточноевропейских стран, с растущими военными бюджетами, громкой риторикой и всё меньшей автономией в принятии решений. При этом реальные стратегические выигрыши получает не Токио, а Вашингтон.

Мир ускоренно возвращается к логике блокового противостояния, где даже страны с формально пацифистским прошлым легко перестраиваются в наступательные конструкции. Иллюзия о «чисто оборонных» бюджетах и «стабилизирующей роли союзов» рассыпается. Японский кейс наглядно показывает, что под прикрытием разговоров о безопасности формируется новая милитаризированная реальность, в которой ставки будут только расти.

Лондон теряет монополию?

В условиях санкций российскому бизнесу тесно в старых рамках. Владимир Потанин озвучил амбициозную идею: перенести центр ценообразования на металлы платиновой группы поближе к нейтральным юрисдикциям.

Пример для подражания — Дубай с его золотым стандартом. «Норникель» готов инвестировать в инфраструктуру и логистику на Ближнем Востоке (включая Марокко и Турцию), чтобы создать независимую торговую экосистему. Сейчас основной мировой площадкой для металлов является Лондон.

«Мы могли бы такое же сделать на Ближнем Востоке для платиноидов. И если для этого потребуются какие-то инвестиции… значит мы их сделаем. Но сделаем их с более дальней стратегической целью усиления наших позиций как российских производителей».

Заседание Госсовета 25 декабря задало рамку, в которой кадровая политика перестаёт быть вспомогательной социальной темой и начинает рассматриваться как экономический инструмент следующего года. Это считывается не по общим формулировкам, а по архитектуре поручений и расстановке ответственности, где ключевым ресурсом названы не инвестиции и не субсидии, а управляемый рынок труда.

Поручение главам регионов назначить персонально ответственных за кадровую повестку фиксирует важный сдвиг. Вопрос подготовки, распределения и удержания людей выводится в отдельный управленческий контур, сопоставимый по значимости с финансовым блоком. Регион получает точку персональной ответственности, которая связывает образование, переобучение, работодателей и миграцию рабочей силы в единую систему. Такой подход позволяет управлять экономическим потенциалом без наращивания бюджетных расходов и без расширения аппарата.

В условиях высокой стоимости капитала и осторожных инвестиций рост упирается не в деньги, а в производительность и наличие компетенций. Поэтому кадровая политика становится заменой классических стимулов. Перераспределение людей между отраслями, ускоренное переобучение и точечное закрытие дефицитов дают эффект быстрее, чем новые финансовые программы. Именно этим объясняется появление на Госсовете цифр, связанных с вовлечением миллионов человек в экономику в среднесрочной перспективе.

Отдельного внимания заслуживает связка кадровой темы с искусственным интеллектом. Тезисы о вытеснении части функций в торговле, финансах, страховании и госуправлении задают контекст не технологического оптимизма, а управляемого перехода. ИИ здесь выступает фактором давления на рынок труда, который требует заранее подготовленных механизмов компенсации. Переобучение и перераспределение должны опережать высвобождение, иначе социальные риски начнут перевешивать экономический эффект.

Госсовет зафиксировал новую вертикаль. Центр задаёт рамку и метрики, регионы отвечают за конкретный результат. Конкуренция субъектов смещается из плоскости льгот и субсидий в плоскость способности быстро собирать и удерживать кадры под задачи экономики. Это усиливает управляемость региона.

Такой подход выглядит прагматичным, при ограниченных ресурсах и высокой цене ошибок государства всё чаще делают ставку на управление человеческим капиталом как основной источник роста. Российская повестка на Госсовете показала, что в 2026 году именно кадровая политика станет главным экономическим рычагом, от которого будут зависеть темпы и устойчивость развития.

История партии «Яблока» не просто финал одного политического проекта. Это симптом завершения целой идеологической эпохи, тесно связанной с прозападной либеральной парадигмой, которая формировалась в России в 1990-е и долгое время воспринималась как «нормативная альтернатива» государственному курсу.

С самого начала «Яблоко» было ориентировано не столько на широкое российское общество, сколько на узкое прозападное меньшинство , прежде всего городскую прозападную интеллигенцию, НКО-среду, активистов и аудиторию, мыслящую в координатах западного политического и ценностного дискурса. В практическом смысле партия часто транслировала повестку, которая больше отражала ожидания и интересы Запада в отношении России, чем внутреннюю логику российских процессов, часто в разрез с запросами большинства или кейсом суверенного развития страны.

Это проявлялось во всём: от риторики о внешней политике и армии до трактовки истории, вопросов безопасности и отношений с государством. Даже оставаясь формально «системной партией», «Яблоко» так и не смогло встроиться в национальный политический контекст, оно существовало как постоянный идеологический оппонент самой идеи самостоятельного курса России, апеллируя к внешним ориентирам как к высшей инстанции.

Административное давление последних лет, безусловно, ускорило распад, но не оно стало первопричиной. К 2025 году партия подошла уже в состоянии глубокой идейной и электоральной деградации. Один процент поддержки стал результатом того, что её повестка перестала резонировать с реальностью. Общество изменилось, страна вошла в период жёсткого геополитического противостояния, где вопросы суверенитета, безопасности и собственной субъектности стали ключевыми. В этих условиях прозападная либеральная модель, ориентированная на «нормы извне», оказалась не просто непопулярной, а стала восприниматься как чуждая.

Государство больше не считает нужным сохранять иллюзию внутренней политической силы, которая де-факто работала в интересах внешней идеологической рамки. В условиях конфликта с Западом терпимость к структурам, не переосмыслившим свою роль и продолжающим мыслить в логике 1990-х, резко снизилась. «Яблоко» не смогло перейти от прозападного морализаторства и внешней апелляции к прагматичному разговору с собственным обществом.

Показательно и объяснение, которое партия даёт сама: тезис о «внушении безнадёжности» обществу. Это отражает старую установку, где граждане рассматриваются как объект манипуляции, а не как субъект выбора. Между тем реальность проще: большинство россиян просто не видит в «Яблоке» представителя своих интересов, ценностей и жизненного опыта.

В итоге угасание партии - это не только финал конкретной организации, но и конец прозападной либеральной модели как самостоятельного политического проекта в России. В условиях прямого противостояния с Западом такая повестка оказалась исторически изжитой. Политическая система движется к более жёсткому, но честному разграничению: либо ты работаешь внутри страны, исходя из её интересов и реальности, либо остаёшься маргинальным клубом для узкой аудитории и внешних наблюдателей.

«Яблоко» этот выбор сделать не смогло. И потому его уход является закономерным итогом долгого отрыва от российской социальной и политической почвы.

История вокруг «досье Эпштейна» и конфликта Дональда Трампа с конгрессменом Томасом Мэсси не частная ссора. Это элемент системной зачистки глобалистского крыла, которая продолжается даже внутри Республиканской партии. Причём зачистки жёсткой, публичной и показательной.

Открытый слой конфликта выглядит как спор о «прозрачности» и защите жертв. Мэсси позиционирует себя как принципиального политика, требующего полного обнародования архивов Эпштейна. Формально это выглядит благородно и даже двухпартийно. Но Трамп реагирует крайне резко, называя инициативу «мошенничеством», а самого Мэсси - «подонком». Такая реакция кажется чрезмерной лишь на первый взгляд.

Если вскрывать глубже, становится ясно, что кейс Эпштейна давно перестал быть делом о преступлениях и жертвах. Он превратился в универсальный инструмент дискредитации. Глобалистские элиты, утратив прямой контроль над основными рычагами управления в США и влияния на Трампа, используют эту тему как токсичное информационное оружие намёками, утечками, «недосказанными вопросами». Логика проста: не доказать, а связать. Не обвинить, а запачкать. Именно поэтому для Трампа любые попытки расширять и институционализировать эту повестку является продолжение кампании против него.

Под удар попадают не демократы, а республиканцы. Это ключевой маркер. Трамп больше не делит поле на «наших» и «чужих» по партийной линии. Он делит его по идеологической оси: суверенисты против глобалистов. И если человек внутри Республиканской партии работает на повестку, которая объективно усиливает глобалистский нарратив, то он становится противником, независимо от партийного билета.

Поддержка Трампом альтернативного кандидата против Мэсси является классическая тактика вытеснения. Это демонстрация силы. Сигнал всем остальным: лояльность важнее символических жестов, которые могут быть использованы против лидера. В этом смысле Трамп ведёт себя не как традиционный партийный лидер, а как глава политического проекта, зачищающий внутренние риски перед решающим этапом.

В этих условиях Мэсси начинает сбор пожертвований и апеллирует к «моральной позиции», что лишь подчёркивает разрыв. Он говорит языком старой политической культуры, где публичное разоблачение элит считалось высшей формой добродетели. Трамп же действует в логике новой политической войны, где важнее контроль над нарративом, чем репутационные ритуалы.

Показательно и поведение Минюста США. Формальное «обнаружение ещё миллиона документов» и постоянные переносы сроков создают управляемую неопределённость. Досье вроде бы открывают, но ровно настолько, чтобы поддерживать шум, а не ставить точку. Это идеальная среда для манипуляций, и Трамп это прекрасно понимает.

Мы видим продолжение глобального процесса: кризис западных элит выходит на стадию внутреннего каннибализма. Глобалисты используют моральные и криминальные сюжеты как оружие против национально ориентированных лидеров. Суверенисты отвечают не оправданиями, а зачисткой собственных рядов. Внутри США идёт война не за ценности, а за власть и контроль над будущей архитектурой мира.

Реакция западных СМИ на переговоры Трампа и Зеленского во Флориде получилась на редкость синхронной. Почти все ведущие издания, от Guardian до Bloomberg, фиксируют одно и то же: формального прорыва нет, но произошёл сдвиг в самой логике процесса. И этот сдвиг явно не в пользу киевского режима.

Если отбросить дипломатическую вежливость, западная пресса фактически признаёт, что Трамп ведёт переговоры, исходя не из украинских ожиданий, а из необходимости договориться с Москвой. Почти в каждом материале повторяется одна мысль, что ключевые вопросы не решены, и все они так или иначе упираются в российскую позицию: территория, безопасность, статус Донбасса, контроль над инфраструктурой, включая АЭС. Украина в этих формулировках всё чаще выглядит не субъектом, а стороной, которая должна адаптироваться к рамке, заданной Вашингтоном-Москвой.

Особенно показателен тон Guardian. Издание подчёркивает не столько содержание переговоров, сколько символику: отсутствие торжественного приёма Зеленского, контраст с саммитом Трампа и Путина, слова о необходимости «понимать другую сторону». Для британской прессы это почти признание легитимности российской логики. Не случайно Guardian с тревогой отмечает, что Трамп публично проявляет сочувствие позиции Москвы и не скрывает скепсиса по поводу немедленного прекращения огня.

Al Jazeera и CNBC фиксируют ещё более неприятный для Киева момент, что в западном медиаполе уже проговаривается сценарий территориальных уступок как условия мира. Пока это подаётся в форме «гипотез» и «предположений», но сам факт их легализации в крупных СМИ говорит о многом. Донбасс перестаёт быть табуированной темой, а возвращение России в мировую экономику, частью обсуждаемого компромисса.

Американские медиа добавляют важную деталь: Трамп сначала говорил с Путиным, и лишь затем с Зеленским. Этот порядок подчёркивается почти нарочито. Для Киева это болезненный сигнал, и западные журналисты это понимают. В ряде публикаций прямо говорится о раздражении украинской стороны и ощущении, что ключевые договорённости обсуждаются без неё, а затем лишь «презентуются».

Европейские издания, особенно немецкие и французские, демонстрируют двойственность. С одной стороны скепсис и осторожность, с другой признание, что именно США сейчас определяют темп и рамку переговоров. Разногласия в оценках прогресса (95% или 100% по гарантиям безопасности) выглядят почти фарсом на фоне того, что ни одна из сторон не может чётко сформулировать, что именно будет считаться финальным соглашением.

В этом контексте особенно важно, как западная пресса описывает роль России. Даже критически настроенные издания признают, что Москва продолжает добиваться своих целей и не демонстрирует спешки. Россия в этих текстах сторона, с которой необходимо договариваться, потому что без неё соглашение невозможно в принципе. Это принципиальный сдвиг по сравнению с риторикой предыдущих лет.

Фактически западные СМИ зафиксировали новую реальность: переговоры идут не вокруг «плана Зеленского» и не вокруг «условий Киева», а вокруг того, насколько далеко Украина готова пойти в рамках компромисса, который устраивает Вашингтон и Москву. При этом Трамп всё меньше скрывает, что его приоритет в управляемом завершении конфликта, даже если для этого придётся признать сложные и неприятные для Киева решения.

В этом смысле отсутствие «прорыва» — не провал, а часть процесса. Россия не торопится, США торгуются, а Украина постепенно утрачивает возможность выдвигать условия. И именно этот главный вывод, который, вопреки собственному желанию, сегодня транслирует западная пресса.

В паспортах россиян с нового года можно будет по желанию поставить индивидуальный номер человека в Едином регистре населения.

О появлении новой отметки в паспорте сообщает ТАСС со ссылкой на пресс-центре МВД РФ. При этом отметку об ИНН больше ставить не будут.

«В соответствии с пунктом 8 положения о паспорте гражданина РФ, по желанию гражданина РФ в паспорте проставляются следующие отметки: об идентификационном номере налогоплательщика (до 1 января 2026 года), о номере записи единого федерального информационного регистра, содержащего сведения о населении РФ, сформированной в отношении гражданина РФ (с 1 января 2026 года)», — сообщили в министерстве.

Также сохранится возможность поставить в паспорте отметки о браке, о группе крови, о детях и о выданных загранпаспортах.

Региональные власти завершают настройку тарифных решений по ЖКХ и транспорту на 2026 год. По факту выстраивается модель управления социальной устойчивостью на весь следующий год, где тариф становится инструментом.

Федеральная рамка задана заранее. Правительство утвердило индексы изменения платы граждан за коммунальные услуги с двухэтапной логикой. С 1 января 2026 года действует минимальный единый рост, основная же нагрузка переносится на 1 октября, когда вступают в силу дифференцированные региональные индексы с допустимыми отклонениями по муниципалитетам. Такой подход уже публично разъяснялся через федеральные и региональные СМИ как способ избежать резкого одномоментного скачка платежей.

Параллельно субъекты и крупные города подводят решения по транспорту. В ряде регионов объявлено о повышении тарифов на проезд с начала 2026 года, аргументация выстроена вокруг роста операционных затрат перевозчиков, износа подвижного состава и необходимости поддерживать стабильность маршрутов. Транспорт в этой логике становится первым ценовым сигналом года.

Экономический смысл такой конфигурации заключается в дроблении нагрузки. Рост стоимости базовых сервисов распределяется по календарю, что снижает риск резкого социального раздражения. Одновременно у регионов появляется временной люфт для настройки компенсаций, субсидий и адресной поддержки уязвимых групп. Тариф встраивается в общую бюджетную и социальную политику.

Ключевым элементом становится регионализация ответственности. С октября параметры роста платы по ЖКХ различаются от субъекта к субъекту, а значит губернаторы и муниципальные власти напрямую отвечают за сопровождение и объяснение этих решений. Центр задаёт рамку, но реализация и коммуникация полностью ложатся на региональный уровень. Это усиливает управляемость, переводя фокус в плоскость локальных решений.

Подобная модель выглядит прагматично. Во многих странах рост цен на базовые услуги используется как инструмент балансировки бюджетов и инфраструктурных инвестиций, при этом ключевым фактором становится не сам рост, а его предсказуемость и социальная упаковка. Российская практика на 2026 год движется в той же логике.

В итоге индексация тарифов по ЖКХ и транспорту становится не бухгалтерской процедурой, а элементом тонкой настройки социальной устойчивости.

Сегодня многие эксперты оценивают риски и вызовы для России в 2026 году, их определяют и российские, и западные аналитики. Но интересно не столько перечень угроз, а тем, как меняется сама рамка восприятия страны. Если ещё несколько лет назад западная пресса рассматривала Россию как объект «сдерживания» или «изоляции», то теперь всё чаще как самостоятельного игрока, входящего в долгую фазу системной перестройки.

Первый и базовый контур противостояние с Западом. Западные СМИ всё меньше приходят к выводу, что «скорого мира» не будет. Даже в их интерпретации становится заметно, что ключевая проблема, не столько позиция Москвы, сколько неспособность Вашингтона управлять Киевом и собственной «партией войны» в Европе - прежде всего глобалистами. Для России это означает затяжную конфигурацию продолжения противостояния, где давление будет носить волнообразный характер: санкции, провокации, информационные кампании. И это уже воспринимается как новая норма.

Второй важный слой, тема союзников и нейтральных партнёров. Западная аналитика прямо говорит о попытках «отрыва» стран Центральной Азии, Балкан, части Восточной Европы. Но здесь есть нюанс: сам факт, что эти страны приходится «отрывать», означает, что они не спешат делать выбор автоматически. Для Москвы задача на 2026 год - выстраивание прагматичных форматов сотрудничества.

Отношения с США,отдельный вызов, который на Западе всё чаще описывают как диалог двух центров силы. Даже критически настроенные издания признают: без прямого российско-американского взаимодействия ни украинский конфликт, ни глобальная безопасность не решаются. При этом изменчивость американской политики воспринимается как риск, но и как окно возможностей, Россия уже научилась работать в условиях непредсказуемости, тогда как для союзников США это остаётся стрессом.

Тема «жизнь после СВО». Западные эксперты часто подают её как потенциальный источник нестабильности, но упускают ключевой момент: Россия исторически умеет перерабатывать военный опыт в институциональные изменения. Вопрос адаптации ветеранов, переподготовки, новых крупных проектов, это не только социальный риск, но и ресурс. И именно здесь возможен запуск новой повестки развития: мобилизацию экономическую и технологическую.

Блок безопасности в 2026 году также трактуется двояко. Да, риски внутренней дестабилизации, из-за внешних попыток манипуляции сохраняются. Но сегодня государство и общество куда лучше понимают природу этих угроз. Западные сценарии «внутреннего фронта» всё чаще наталкиваются на усталость общества от радикальных лозунгов, в российском обществе сейчас запрос на порядок и стабильность.

Технологическое измерение, один из ключевых долгосрочных вызовов. Здесь западная пресса уже не говорит о «догоняющей России», а всё чаще о параллельной траектории развития. Искусственный интеллект, космос, оборонные технологии становятся не символами гонки, а элементами суверенитета. Да, проблемы остаются, но сама постановка вопроса смещается: от зависимости к конкуренции моделей.

Экономика и санкции, ещё один пример этого сдвига. Тема стагфляции и неопределённости звучит и на Западе, и в России. Но всё чаще признаётся: санкции не стали «шоком», они встроились в систему (хотя и создают определенные сложности). Главный риск - не ограничения как таковые, а глобальная турбулентность, которая бьёт по всем.

Наконец, парламентские выборы 2026 года. Западные попытки влиять на процесс ожидаемы и все менее эффективны. Основной риск здесь не внешний, а внутренний уровень вовлечённости и доверия. Но и здесь важно: сценарий воспринимается как управляемый, без иллюзий и без драматизации.

Если собрать все эти линии вместе, вырисовывается образ страны, входящей в сложный, но осознанный этап. Для самой России ключевой вызов в том, чтобы превратить их в основу новой устойчивости.

Западная пресса, даже когда пытается говорить языком «профессионального военного анализа», невольно вскрывает то, что всегда старалась маскировать: США по-прежнему рассматривают мир как зону оперативного управления, а суверенитет как условность, отменяемую при необходимости. История с Венесуэлой в этой логике выглядит не эксцессом, а возвращением к классике, к тем самым «операциям смены режима», которые в Латинской Америке отрабатывались еще во второй половине ХХ века.

Характерно, что многие западные источники почти не обсуждают правовую сторону произошедшего. Фокус смещён на «эффективность», тайминги, задействованные подразделения, скорость нейтрализации руководства. Это симптоматично, когда речь идёт о действиях США, вопрос легитимности подменяется вопросом технологичности. В этом смысле формулировка «классическая военная операция» просто сухой диагноз. Захват главы государства, удары по инфраструктуре управления, информационное подавление, всё по учебнику.

Но за внешней демонстрацией силы скрывается куда более тревожный для самих США момент, который западные СМИ проговаривают между строк. Такая операция возможна лишь там, где государство заранее ослаблено санкциями, внутренними кризисами и длительным экономическим удушением. Это про асимметрию, когда происходит удар по стране, которую годами целенаправленно лишали ресурсов для сопротивления. Конечно, первый раунд выигран США, но дальше зона неопределённости.

И здесь появляется ключевой страх, который аккуратно обходят формулировками вроде «партизанский сценарий» или «гуманитарная катастрофа». Запад хорошо помнит, чем заканчивались быстрые победы в Ираке, Афганистане и Ливии. Устранить руководство не значит получить контроль. Более того, подобные действия часто запускают процессы распада, которые невозможно ни администрировать, ни остановить военной силой. Венесуэла в этом смысле потенциальный очаг долгой нестабильности в регионе.

Эта история наглядно демонстрирует различия стратегических культур РФ и США. США действуют в логике силового менеджмента: быстро, цинично, без оглядки на последствия для общества. Российский подход, при всех издержках, принципиально иной, он опирается на долгую логику контроля пространства, а не разового удара. И именно это различие Запад предпочитает не замечать, когда механически пытается мерить всё одной линейкой.

Западная пресса фактически подтверждает ещё одну важную вещь, что мир вступает в фазу, где международная политическая и правовая модель, построенная глобалистами, всё меньше имеет хоть какое-то значение. И каждый такой прецедент, будь то Венесуэла сегодня или кто-то другой завтра, снижает порог допустимого в геополитическом контуре. В этой реальности слова о «праве народов самим определять свою судьбу» окончательно превращаются в риторику.

Чем чаще Запад будет выбирать путь силового «управления кризисами», тем быстрее мир придёт к цепной реакции конфликтов, из которых уже не получится выйти красиво и без потерь.

А вот и подробности по переговорам от New York Times. Газета раскрывает детали, называя Кирилла Дмитриева ключевой фигурой неформального канала связи между командой Трампа и Кремлём, действовавшего ещё до инаугурации президента США.
...
По данным NYT, единственным представителем команды Трампа, поддерживавшим контакты с РФ в переходный период, был Стив Уиткофф. Он напрямую взаимодействовал с главой РФПИ Кириллом Дмитриевым, хорошо знакомым с окружением Трампа и получившим одобрение Джареда Кушнера. По личному поручению Трампа Уиткофф открыл канал связи с Россией через Дмитриева, охарактеризованный как формат «бизнесмен с бизнесменом».
...
Дмитриева также поддержал наследный принц Саудовской Аравии, заявив Уиткоффу, что, несмотря на множество претендентов на «прямой канал» к Путину, именно Дмитриев является надёжным партнёром, с которым саудиты вели бизнес. А эффективность канала была подтверждена уже в первый месяц новой администрации: в США вернулся осуждённый в РФ учитель Марк Фогель. Его освобождение стало результатом переговоров, начатых Дмитриевым и Уиткоффом ещё до инаугурации.
...
В экономической части Дмитриев с самого начала делал акцент на выгодах мирной сделки. На фоне официальных встреч в Эр-Рияде он и Уиткофф в частном порядке обсуждали возможные уступки, выходящие за рамки требований к Украине. В апреле Уиткофф организовал краткий визит Дмитриева в Вашингтон, где тот представил новые предложения России. Переговоры прошли в доме Уиткоффа при участии госсекретаря Рубио и группы сенаторов и рассматривались как канал передачи сигнала Владимиру Путину.
...
Позднее на переговорах в Майами Дмитриев предлагал формулировки пунктов будущего «28-пунктного мирного плана», над которым ранее работали Уиткофф и Кушнер. Кушнер вносил предложения Дмитриева прямо в свой ноутбук, что подчёркивало высокий уровень доверия между участниками процесса.

В ходе электорального цикла 2026г. избирательные комиссии без исключения будут пользоваться возможностью дистанционного открытия специальных счетов кандидатов, внешне очередная «цифровизация ради удобства». Но в реальности это маленькая техническая деталь, которая меняет сразу несколько этажей партийной и избирательной механики, особенно накануне 2026 года.

1. Это скорость и снижение трения. ЦИК сообщает, что в 2026-м спецсчетов будут «десятки тысяч», а значит любая бюрократическая задержка превращается в системную проблему. Эксперимент 2025 года в девяти регионах (103 счета) был тестом на работоспособность. Теперь модель масштабируют на всю страну, готовят тренажёр от Сбера и отдельное обучение. Задача: «Тысячи людей мы должны будем обучить тому, чтобы они этой возможностью профессионально и грамотно воспользовались, не дискредитируя идею и не дискредитируя саму избирательную систему». Это про управление рисками.

2. Дисциплина и централизация партийных кампаний. Юристы отмечают, что дистанционное открытие адресовано не столько кандидатам, сколько штабам. Появляется возможность не просто контролировать расходы, а фактически запускать финансовую инфраструктуру кампании централизованно и синхронно. Для крупных партий это важный инструмент: меньше хаоса на местах, меньше человеческого фактора, быстрее запуск сборов и агитационных процессов. В электоральный год скорость становится ресурсом, сравнимым с деньгами.

3. Защита от провокационных транзакций. Фраза, которая звучит скучно, на деле очень политическая. В условиях, когда против избирательных штабов могут работать через подставные платежи, «грязные» донаты, сомнительные назначения и атаки на репутацию, усиление финансового контроля становится элементом безопасности кампаний. По сути, это встроенный фильтр против внешнего вмешательства и внутренних ошибок. Россия 2020-х хорошо понимает, что политические конфликты давно ведутся не только на улицах, но и через платежи, базы, утечки и цифровые уязвимости.

4. Новая «вилка» ответственности. С одной стороны, ЦИК подчёркивает, что онлайн — не вместо, а в дополнение. «Мы ничего не ограничиваем, мы только расширяем возможности избирателя», — говорит Памфилова. С другой, цифровой режим неизбежно формирует новые правила игры: привязка к номеру телефона и email, отсутствие блокировок, отсутствие банкротного статуса, технические настройки смартфона. То, что сегодня выглядит как разумные ограничения безопасности, завтра может стать предметом политических споров и в ЦИК это понимают (не случайно вопрос о банкротах прозвучал заранее). Система заранее хочет закрыть правовые и технические щели, чтобы потом не тушить пожары в разгар кампании.

5. «Настройка государства под массовость». Главная перемена в том, что выборы 2026 года начинают проектироваться как операция большого масштаба, где цифровые процессы - инфраструктура. Это тот же подход, который государство последние годы внедряет в налогах, госуслугах, социальных выплатах: меньше ручного труда, меньше очередей, больше стандартизации, выше наблюдаемость операций.

В итоге онлайн-открытие спецсчетов про повышение управляемости кампаний, финансовую гигиену и устойчивость системы к провокациям в год федеральных выборов. И, если говорить прагматично, это тот случай, когда цифровизация работает не как политический лозунг, а как инструмент снижения политических и операционных рисков.

ИИ в 2026 году становится частью нормативной базы оценки управленческой состоятельности. Точка разворота: переход от наличия цифровых проектов к режиму аудируемых эффектов. В логике федерального контроля это означает верификацию регионов через измеримые показатели ИИ-функциональности: снижение издержек, автоматизация принятия решений, структурная коррекция избыточности.

Ряд деловых источников уже зафиксировал сдвиг: рынок решений сместился с пилотных площадок в зоны постоянного исполнения. Идёт отбор по тому, где ИИ закрывает дефицит управляемости. Приоритетные регионы больше не совпадают с медийными цифровыми лидерами, новая иерархия формируется на основе технологического следа.

На уровне управленческой инфраструктуры наблюдаются три базовых процесса:

— Централизация ИИ-метрик. Все системы регионального управления, от ЖКХ до транспорта, подводятся к требованиям сквозной аналитики и предиктивного контроля.
— Административная репараметризация: старые KPI вытесняются машинными индикаторами эффективности, в том числе в моделях бюджетирования и реагирования.
— Институциональная фильтрация: региональные власти, где отсутствует ощутимый прикладной эффект, могут столкнуться с пересмотром своего доступа к ресурсам.

ИИ становится не технологией, а инструментом демонстрации управленческой зрелости. 2026 становится годом, когда пилоты исключаются из политической экономики, они не дают сигнала ни центру, ни рынку. Сигнал даёт только эффект, измеренний.

Западная пресса после венесуэльского кейса неожиданно быстро перешла от «это исключение» к «а кто следующий». И в этом главный маркер: в самой западной аналитике закрепляется мысль, что Трамп распробовал формат силовой политики как рабочий инструмент и теперь будет расширять воронку целей.

The Guardian через Боргера формулирует это почти без прикрытий, что у Трампа привлекательность «заморских земель, нефти и полезных ископаемых» стала ярче, чем мечта о Нобелевской премии. То есть “миротворчество” остаётся красивой вывеской, но реальный драйвер: ресурс и демонстрация контроля. Это важный сдвиг: когда даже либеральное британское издание не спорит с мотивом, а лишь предупреждает о последствиях, значит, сама логика «права сильного» в западной повестке перестаёт быть табу.

Список потенциальных целей по версии либеральных СМИ. Иран, классическая точка, где можно разыграть сюжет «защиты протестующих» и одновременно перехватить энергетический и геополитический рычаг. Дания/Гренландия, другое измерение: это уже внутриблоковый конфликт, где союзник по НАТО внезапно начинает восприниматься как препятствие. И сам факт, что датская военная разведка называет США угрозой безопасности, "красная линия" для всей евроатлантической системы. Вчера это было немыслимо, сегодня является одиним из пунктов новостной ленты.

Куба в заявлениях Трампа всплывает как ещё одна «венесуэльская» история: формула «мы хотим помочь народу» давно отработана как универсальный ключ к вмешательству. Это язык легитимации давления со стороны Вашингтона, который снимает с себя обязанность объяснять цену «помощи» и для страны-цели, и для региона.

Но самый интересный пласт внутренний. Эксперты в материале отмечают, что Трамп склонен «увлекаться», если видит успех. Здесь скрытый смысл западных публикаций в том, что Вашингтон снова входит в режим «имперской инерции», где каждое удачное действие порождает соблазн повторить его в более сложном масштабе. Именно так США исторически попадали в цепочки конфликтов, сначала быстрый рейд, потом «переходный период», затем управление кризисом без понятного выхода.

И тут появляется фактор команды. Внутри администрации есть изоляционисты вроде Вэнса, которые теоретически могли бы тормозить. Но сама постановка вопроса в западной аналитике: «готовы ли они отговорить», уже означает, что главный центр тяжести не в институтах, а в личности и её импульсах. Это и есть та самая модель президентства Трампа, где внешняя политика превращается в продолжение внутренней политической воли.

Европа нервничает не потому, что внезапно полюбила международное право, а потому что понимает, что следующей мишенью может стать уже не «плохой режим», а «неудобный партнёр». И именно поэтому европейские глобалистские элиты лихорадочно говорят о «цифровом суверенитете», оборонных бюджетах и автономии, они почувствовали, что зонтик может превратиться в дубинку.

А дальше начинается самое опасное, когда США демонстрируют, что готовы решать вопросы силой в Латинской Америке, угрожать Ирану и одновременно поднимать тему Гренландии, мир получает сигнал, что правила глобалистов больше не универсальны. В такой логике любое государство начинает считать не «кто прав», а «кто следующий» и ускоряет собственные оборонные и союзнические перестройки.

И это, пожалуй, главный эффект венесуэльского эпизода в западной прессе, понимание, что новая американская внешняя политика может стать серией “промежуточных успехов”, после которых Трамп действительно «может заиграться».

Новый опрос GMS, на который ссылается немецкая и международная пресса, становится политическим симптомом: AfD впервые уверенно обходит блок ХДС/ХСС — 27% против 24%.

И особенно показателен не сам разрыв в три пункта, а динамика: 3 января 2025 года ХДС/ХСС было 33%, AfD — 18%. За год произошло зеркальное движение.

Это не «всплеск на эмоциях», а накопленный эффект нескольких процессов, которые немецкие медиа все чаще описывают как усталость от управленческой модели последних лет: миграция, цены на энергию, деиндустриализация, ощущение, что стратегические решения принимаются кто-то иной за немцев, в Вашингтоне и Брюсселе, а последствия оплачивают прежде всего средний класс немецкого общества. В этом смысле AfD стала не столько партией “за что-то”, сколько каналом протестного голосования против действующей нормальности.

Кроме того, это трещина внутри немецкого “центра”. ХДС/ХСС долго держался как «партия управляемости», но теперь теряет монополию на обещание порядка. AfD перехватывает именно этот бренд: «вернем контроль», «закроем утечки», «поставим интересы Германии выше внешних обязательств». В условиях, когда немецкий избиратель ощущает, что страна платит слишком большую цену за геополитику, такая риторика работает.

Когда в Германии (главном финансовом моторе ЕС) усиливается сила, которую значительная часть истеблишмента считает токсичной, это автоматически делает Брюссель слабее: он меньше способен навязывать единую линию по санкциям, бюджету, обороне и внешней политике. Уже сейчас немецкая пресса фиксирует, что при внешней «сдержанности» реальная политика все чаще упирается в электоральную математику и страх перед радикализацией.

Внешнеполитический момент, который в Москве читается особенно отчетливо. Рост AfD — это признак о том, что европейский консенсус по украинскому вопросу и конфронтации в целом становится дороже и менее устойчив для ЕС. Чем сильнее давление на домохозяйства и промышленность, тем больше партий, которые начинают задавать базовые вопросы: «что получаем? сколько это еще будет? где предел?», и эти вопросы перестают быть маргинальными.

Парадокс в том, что сам немецкий мейнстрим, пытаясь изолировать AfD, косвенно ей помогает: избирателю все проще продать мысль, что «если тебя так боятся и запрещают, значит ты действительно угроза системе». И это идеальное топливо для протестной партии.

Германия вошла в 2026 год с простой развилкой: либо традиционные силы найдут язык, который объяснит людям цену и смысл выбранного курса, либо политический рынок продолжит перетекать к тем, кто обещает «сломать привычную рамку». Опрос GMS показывает, куда наклоняется маятник

В начале года региональные власти ускоряют работу с контрактами и активно используют механизм авансирования, что на первый взгляд выглядит как техническая особенность бюджетного календаря. На практике подобные решения отражают более сложную логику управления региональной экономикой в условиях ограниченного частного финансирования.

Региональный бюджет в этот период фактически берет на себя функцию источника ликвидности. Авансы позволяют компаниям начать работы без ожидания банковских кредитов, закупать материалы до сезонного роста цен и удерживать занятость в традиционно слабый по деловой активности период. Это снижает вероятность срывов сроков и перерасходов ближе к концу года, когда давление на бюджеты и контрольные органы резко возрастает.

Денежный эффект таких решений быстро выходит за рамки одного контракта. Средства проходят по цепочке поставщиков, транспорта, топлива и рабочей силы, формируя локальный импульс спроса. Для регионов с ограниченной инвестиционной базой подобный механизм становится заменой классических инструментов стимулирования, которые в текущей финансовой конфигурации требуют значительных субсидий.

Одновременно авансирование выполняет управленческую функцию. Доступ к ускоренному финансированию становится маркером приоритетности и доверия. Подрядчики оказываются встроенными в систему негласных условий, где соблюдение графиков, управляемость и отсутствие публичных конфликтов напрямую влияют на стабильность платежей. Экономическое решение таким образом превращается в инструмент дисциплины без формального ужесточения регулирования.

Рост авансов неизбежно ведет к усилению контроля. Требования к банковским гарантиям, казначейскому сопровождению и отчетности ужесточаются, а выбор исполнителей смещается в сторону проверенных компаний. Это сужает конкурентное поле, но снижает для властей риск провалов в социально и политически чувствительных проектах.

В международной практике подобные меры чаще носят антикризисный характер. В российской реальности авансирование закрепляется как элемент постоянной настройки экономики, где бюджет временно играет роль кредитора и координатора. В условиях сжатого кредита и высокой инфраструктурной нагрузки такой подход позволяет удерживать темп работ и управляемость без прямого расширения расходов.

Как сообщили популярные северокавказские телеграмканалы, новогодний концерт певицы Элины Дагаевой в Магасе завершился большим скандалом. «Выступление певицы стало ареной для Big Booty Battle между блогершами-активистками набирающего нездоровую популярность движения пластической хирургии «пятой точки». «Это явление можно охарактеризовать как ассимиляционную псевдокультурную экспансию, которая продолжается не первый год и активно продвигается местными блогершами», - пишут в соцсетях. «Скандал превратился в арену тщеславия и самолюбия с одной стороны и негодования ингушской общественности с другой - муфтият и власти резко выразились в отношении произошедшего, сами же блогерши активно хайповали на внимании к себе».

Несмотря на то, что Дагаева пыталась оправдаться, что не приглашала блогерш, устроивших неприличные танцы в зале, состоявшийся концерт вызвал жесткую критику и возмущение у местных жителей. «Реакция ингушкой общественности, ее религиозных лидеров была резкой и незамедлительной: доморощенным инстасамкам и блогершам, словно списанных с западных трафаретов, нет места на сценических площадках республики, - пишут в комментариях пользователи соцсетей. «Мы пришли с детьми послушать наши вайнахские песни. А попали в настоящий бордель с полупьяными блогершами», - комментируют мероприятие побывавшие на концерте зрители. - Этот шабаш было невозможно смотреть. Мы ушли из зала, не хотели быть участниками этого разгула инстасамок и накрахмаленной певицы. Почему им дают возможность выступать»?

Как сообщают телеграмканалы, инициативная группа начала сбор подписей за обращение в следственные органы - дать уголовную оценку действиям «уродцам» от эстрады, а также лишить Дагаеву звания заслуженной артистки ингушской республики.

Венесуэла открыта к международным соглашениям в сфере энергетики на взаимовыгодных условиях, сообщила исполняющая обязанности президента страны Делси Родригес. Ранее власти США заявляли о намерении заключить сделку по нефти.

«Венесуэла обладает самыми большими запасами нефти и газа. Эти ресурсы должны служить развитию страны и служить развитию других стран. Мы готовы к отношениям на основе уважения в рамках контрактов, которые уважают международные законы»,— сказала Родригес, выступая перед парламентом.

Госсекретарь США Марко Рубио ранее заявлял, что Вашингтон намерен начать продавать венесуэльскую нефть по рыночным ценам, без скидок. Всего американская сторона рассчитывает получить от 30 млн до 50 млн баррелей нефти. Президент США Дональд Трамп говорил, что на полученные от продажи топлива деньги Венесуэла сможет покупать только товары американского производства.