В 27 день, по утру, господин наш Адмирал со всем при нем будущим флотом, с полуночи пошел, и тогож утра приближася к неприятелю и указ дал пробиватца сквозь оного не огребая кругом, что с помощью Божиею и учинено. И так безвредно, что толко одна скампавея стала на мель, которую неприятель взял, а протчие все как суды, так и люди без вреда прошли.

Хотя со всего флота стреляли по наших над меру жестоко, от которой стрелбы у одного капитана толко ногу отбили. Когда Адмирал прошел, тогда репортовал ево капитан камевдор Змабвич, что он блоковал неприятеля. По том, когда господин адмирал в то место прибыл, и учредя флот к бою послал генерала адъютанта Ягушинского к командующему тою шведцкою эсквадрою Эрншелту, чтобы оной отдался.

На что оной сказал, что того учинить не может. Тогда, видя их упорство, господин адмирал дал сигнал авангардии нашей оного отаковать, которая отака началась в третьем часу по полудни и продолжалась даже до пятого часа. И хотя неприятель несравненно артиллерию имел пред нашими, однакож по зело жестоком супротивлении перво галеры одна по другой, а потом и фрегат флаги опустит.

Однакож так крепко оборонялись, что ниединое судно без обордирования от наших неотдалось. Шаудбейнахт, опустя флаг, скочил в шлюпку с своими гранодеры, и хотел уйтить, но от наших пойман, а именно Ингермолавдского полку капитана Бакеева с гранодеры. Сею атакою камаццовали господин шаудбейнахт карабелного флоту и генерал господин Вевд. Воистинну нельзя описать мужество наших, как начальных, так и рядовых, а что взято от неприятеля людей, судов и артиллерии, також столко побито и ранено, тому при сем реестр.

Летом сорок третьего мы перешли к активным действиям против оккупантов. Кузнецов бросил гранату в гитлеровского палача генерала Даргеля, рикошетом осколок гранаты ранил и Николая Ивановича в руку. В лагере при осмотре я установил: осколок лежит острым краем на сосудисто-нервном пучке, в любой момент может произойти непоправимое. Достаю новокаин, шприц. Кузнецов смотрит на меня прищурившись.

— Доктор, обезболивать не надо.
— Ведь это очень больно, разрез чуть ли не до кости.
— Тянуть нельзя, режу так. Нервничаю, тороплюсь. Он смотрит на свою рану, молчит. Наконец осколок удален, наложена повязка.
Спрашиваю с раздражением:
— Ну зачем это вам понадобилось?
Отвечает бесстрастно:
— Человек делает свой характер сам. Хотел себя испытать...

Он окончил лесной техникум и работал лесоустроителем в Кудымкаре. Казалось, жизнь определилась навсегда. И вдруг... Гербарий, который он с такой любовью собирал в талицком лесу, который возил с собой, как частицу родины, он оставляет музею Кудымкара и уезжает в Свердловск, на Уралмашзавод.

...С начала войны Николай Кузнецов пишет несколько заявлений с просьбой послать его на фронт. 25 августа 1942 года он прибыл в партизанский лес, чтобы превратиться в обер-лейтенанта Пауля Зиберта. Вот какой была его легенда. Он уроженец Восточной Пруссии — обычный пехотный офицер. После ранения служит в интендантстве и время от времени приезжает в Ровно по снабженческим делам — ведь этот городок стал гитлеровской столицей оккупированной Украины, здесь высшая гитлеровская администрация во главе с самим гауляйтером Эрихом Кохом…

Что-то размягченное было в его лице, в опущенных плечах, что позволило мне задать ему вопрос:
— Вы счастливы? Вы достигли признания.
Тонкая улыбка скользнула по его лицу:
— Очевидно, вы думаете, что мной движет профессиональное самолюбие... Нет, доктор, разведка — не профессия, а тяжелая необходимость. Какое уж тут честолюбие!
— Вам не нравится работа разведчика?! — Я был поражен.
— Жить в чужой шкуре! Улыбаться врагам! Подавлять в себе каждое живое чувство! Что тут может нравиться?.. Война — не человеческое дело, и разведка в том числе — она терзает душу!

Он ткнул себя в грудь, кажется, хотел еще что-то добавить. Но тут кто-то крикнул: «Доктор, к командиру!» И Кузнецов, неожиданно рассмеявшись, сказал:
— А все же кое-что полезное мы все тут сделали! А? И этого никто у нас не отнимет, даже смерть!..