История войн России описана многократно. И всё же в этой книге читателю предлагается взглянуть на боевую историю нашего Отечества с непривычных ракурсов. Князья полярных войн, ЧВК Минина и Пожарского, искусная дипломатия Суворова и психологическая война в эпоху Наполеона. Как торговали сибирскими соболями в 1941-45 годах, готовил ли Сталин десант на Аляску и какая война в истории России была для неё самой выгодной. Всё это и многое другое расскажет историк Алексей Волынец в новой книге...

«Мне нравятся несколько современных поэтов. Несколько поэтов из них мне нравятся очень сильно. Но только карауловская речь мне кажется безупречной в каждой строчке. Караулов – это для меня такая поэтическая мера весов …а прозу какую пишет Караулов? Я бы через прозу Караулова еще больше бы полюбил его стихи – если б я и так не считал уже, что его поэзия – одна из наивысших точек развития русского языка. Стал народным поэтом. Стал его заступником и голосом его». – Захар Прилепин

«Я старательно вникаю в войну» — писал Платонов жене в 1942 году с Калининского фронта. Это очень точные слова, передающие отношение писателя к войне как событию одновременно сложному, трагическому и грандиозному, противоречивому и многомерному, в котором раскрывается какая-то совершенно непостижимая для мирной жизни грань человеческого бытия. – стр.23

Самому близкому — самое дорогое и сокровенное. Письма жене — отдельная страница эпистолярного наследия писателя, которая стала важнейшей вехой автобиографического переживания самой сути войны. – стр.113

Оправдание человека — это самая сильная ценность русской философии и культуры, проявленная наиболее сильно у Достоевского. На философском языке это называется «антроподицея», которая характерна практически для всех выдающихся русских творцов. На Западе нет такой традиции… – стр.254

Я насторожился, потому что мне теперь было страшно; прежде я постоянно слышал стрельбу своих пулемётов и винтовок, и я чувствовал себя под землёй спокойно, точно стрельба нашей стороны была для меня успокаивающим гулом знакомых, родных голосов. А сейчас эти голоса вдруг сразу умолкли. – стр.30

Он хотел было спросить у жены более точно, кто же такой этот Семён Евсеевич, что ходит уже два года в его семейство, и к кому он ходит — к Насте или к его миловидной жене, — но Петрушка отвлёк Любовь Васильевну хозяйственными делами – стр.401

Мать говорила спокойно, только сердце её мучилось, и Петрушке было жалко мать: он знал, что она научилась сама обувь чинить себе и ему с Настей, чтобы дорого не платить сапожнику, и за картошку исправляла электрические печки соседям – стр.409

В лице родины всегда есть новость для чуткого сердца, в ней есть постоянно оживляющее её своеобразие, как в тайне любви ребёнка к матери, для которого мать каждое утро новая и ещё более пленяющая, и он прижимается к ней, как впервые. – стр.460

— Вторая пуля, понятно, чирканула… я уже смелее шла рукой вдоль раны, похожей на логотип «Найк», на спине Игоря.
— А первая? Как всё случилось?
— Тебе подробно? — спросил боец.
— Если хочешь, — кивнула я. — Время у нас есть.

Я расслабляла ему живот и думала о том, что потом, когда война закончится, вокруг меня будет моя Россия. Вся Россия — моя.
Где ни окажешься — везде будут мои ребята. Мои воины. Мои герои. С которыми мы теперь связаны навсегда. Незримо и крепко.

А потом, когда всё закончится, наступит Победа, мы обнимемся, разольём по чашкам и выпьем свой «Нарзан» или «Тархун»… или вообще кедровку — не вымоет она весь кальций, не успеет! — вот тогда всё станет понятно. Станет понятно, какую цену мы заплатили. На календаре будет март. Или октябрь. Июнь. Или февраль. В моем кабинете будут сидеть мужики с пришитыми руками. С пришитыми ногами. Без рук и ног. И каждый раз, встречаясь, мы будем праздновать жизнь. И благодарить Его за то, что спас. И помог выбраться. И выжить. И будем вспоминать тех, кто не выбрался после того взрыва.