Выражение «со стороны виднее» заиграло новыми смыслами — второй день слежу по разным соцсетям за ходом нонфика и в конце дня выбираю (исключительно для души) главное событие. Выбор, как вы понимаете, велик.

1 декабря (день открытия) — издательству Popcorn Books запретили участвовать в самый последний момент. Команда собрала стенд, привезла книги, а утром прозвенел звоночек. Названия «запрещённых» книг заклеены, но это ли не лучшая реклама?

2 декабря — писательнице Вере Богдановой прямо во время презентации задали заветный вопрос и она ответила «да».

Не знаю как вы, а я запаслась попкорном и с нетерпением жду новых дней выставки🍿

У выражения «запастись попкорном» теперь тоже несколько значений🍿🔞😏

Большим людям дали чо

Басинский, Варламов, Беляков. Книги об «Анне Карениной», Василии Розанове и Георгии Эфроне. По сути, ни одного самостоятельного литературного произведения. Ни одного художественного текста.

Я была уверена, что в тройку победителей попадет один из этих писателей. Но не что все три, блин.

Миссия «Большой книги» — разочаровать в который раз — выполнена.

Подвела книжные итоги года. Несмотря на локдаун в книжном клубе с марта по май, мы не упустили практически ни одной важной новинки, прочитали в клубе много классных современных книжек и даже догнали кое-что упущенное в прошлом году. А ещё в клуб приходили афигенные писатели и другие гости. Например, в январе на клуб по роману Татьяны Замировской «Смерти.net» приходил Александр Гаврилов и невероятно украсил обсуждение своими инсайдами.

Самым классным гостевым зумом участники клуба назвали встречу с Александром Стесиным, поэтом, писателем и путешественником, автором книги «Нью-Йоркский обход», травелога «Африканская книга» и романа «Троя против всех», который мы брали в книжный клуб. Он вышел на связь прямиком из Нью-Йорка и украл во время зума наши сердечки.

Книгой года с приличным отрывом по голосам стал документальный роман иранской писательницы Азар Нафиси «Читая “Лолиту” в Тегеране», издательство Лайвбук, перевод с английского Юлии Змеевой. Роман, впервые опубликованный в США почти 20 лет назад, прочитался нами как невероятно актуальная и современная книжка о спасительной силе литературы в тёмные времена.

Вообще, в этом году было много действительно крутых открытий и новых имен. Я сейчас прежде всего говорю о литературном дебюте Даши Благовой, Екатерины Манойло и Аси Володиной, чьи романы мы прочитали с большим интересом и удовольствием, и теперь ждём следующих.

Кстати, о следующих. Второй роман Веры Богдановой «Сезон отравленных плодов» и диптих Оксаны Васякиной «Степь» к большому моему сожалению в клуб в этом году не попали. Книги вышли в период локдауна, зумов и обсуждений не было, но мы всё равно их прочитали. Без этих двух романов невозможно представить литературный 2022-й. Как и без ещё одной книжки. В течение года я постоянно слышала про «Лисьи броды» Анны Старобинец, но добралась до романа вот только сейчас и обязательно хочу его отметить в итогах.

Книгу декабря («Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе») историка Рустама Александера мы обсудим уже после нового года и я вам обязательно про неё расскажу, потому что она суперважная. А ещё я конечно же зову вас в свой книжный клуб! С наступающим!

Рассказала ЛитРес Журналу про две лучшие книги уходящего года, одна из которых — «Читая “Лолиту” в Тегеране», ставшая абсолютным лидером в книжном клубе. Заодно узнала, что хорошего прочитали другие литературные обозреватели. Посмотрите и вы, там прямо the best from the best.

Решила, что 2023 год для меня будет про сохранение. Сохранение в себе человека, сохранение себя как профессионала, сохранение энергии и капитала, символического и экономического. У меня нет планов на большие рывки и приумножение, просто сохраниться, не потеряться и не потерять: себя, друзей, родных, любимых, здоровье, физическое и ментальное. Я прямо чувствую, что нет сил на что-то большее, поэтому не хочу мучить мотивирующими формулировками ни свои виртуальные блокноты, ни себя. В прошлом году мы все наблюдали разрушение: от глобального разрушения мира до разрушения маленьких частных социальных построек. Я своими глазами видела, как два прекрасных книжных магазина (в Туле и в Москве) боролись за выживание и не выжили, как их создатели потрошили их (и свои) внутренности, раздавая по кусочку в добрые руки, продавали собственные останки. Видела как увольняли (и это в лучшем случае) преподавателей, как людей лишали дела жизни, крыши над головой, свободы, жизни. Как другие люди, наблюдая все это, лишались смысла делать что-то, лишались рассудка. Я никогда не смогу это развидеть. Не знаю, отпустит ли однажды страх внезапной потери, но пока что я ощущаю его внутри так, как иные женщины чувствуют внутри ребёнка. Я чувствую себя самкой, которая вынашивает в чреве пустоту. Я боюсь дать ей выход. Я заклинаю выход этой пустоты, перечисляя всё, что у меня есть, всех, кто у меня есть, всё, что я хочу сохранить. Я выписываю это списком в блокнот в надежде, что в конце года не потеряю ничего из этого. Если так случится, я буду счастлива. Я просто буду.

​В декабре в издательстве Individuum вышла книга «Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе» квир-исследователя Рустама Александера. Это перевод на русский готовящейся к публикации в Великобритании книги «Red Closet. The hidden history of gay oppression in the USSR» (можно перевести как «Красный шкаф. Тайная история притеснения геев в СССР», но мне нравится «Красный клозет», ибо есть в этом жирная отсылка). Выход запланирован на 2023 год, и это тот нечастый случай, когда перевод Ольги Быковой вышел раньше оригинала — потому ли, что автор русский, или просто Individuum поторопились, понимая, что-либо сейчас или уже никогда.
 
В основе книги — академическая монография Regulating Homosexuality in Soviet Russia: 1956-1991, написанная Рустамом Александером (псевдоним) в университете Мельбурна, куда он уехал в 2014 году, получив стипендию на докторское исследование. Работа была опубликована в мае 2021 года в издательстве Manchester University Press, а затем переработана и новеллизированна до сентиментального научпопа. Не знаю, существует ли такой жанр, но если нет, то для ревью на «Закрытых» его стоит придумать.
 
Из хронологически выстроенного нарратива читатель узнает об истоках криминализации гомосексуальности в Российской Империи, случайной декриминализации большевиками и повторной криминализации уже Сталиным, о попытках декриминализации при Хрущеве, Брежневе и Горбачёве, о подпольной психиатрической помощи и неудачной практике лечения гомосексуальности, о первых советских гей-активистах, нулевом пациенте, эпидемии СПИДа и, наконец, декриминализации гомосексуальности вместе с развалом СССР. Внутри каждого исторического блока, соответствующего периоду правления вышеупомянутых партийных лидеров, истории разных людей, столкнувшихся с дискриминацией и уголовным преследованием из-за своей гомосексуальности, а также истории тех, кто боролся за или против них. Эти истории привлекают своей человечностью и по тем же причинам отталкивают — есть что-то немного бутафорское в фикшен-части о страданиях молодого сибиряка, приехавшего в Москву в погоне за мечтой (глава 3), и в драме звезды эстрады, попавшего в лагерь (глава 4), и в трагедии бывшего солдата, страдающего от внутренней гомофобии (глава 17). Я понимаю, что автор хотел добиться эмпатии, переплавить сухие факты в наши мокрые от слез лица, но как будто бы слегка переборщил. Хотя, есть и совершенно угарные вещи. Например, история по КГБшника-гея, который хотел и всё, везде и сразу — и с мужиками спать, и геев разоблачать — и в итоге глупо спалился под прикрытием. Мне кажется, Макдона смог бы по мотивам этой истории написать охуенную пьесу. И вот тут бы мы совершенно точно рыдали.
 
Несмотря на недостатки формы, которые вообще несложно простить начинающему автору, по содержанию и компоновке фактов это очень годный нонфикшн. И пусть большинство из них известно нам на уровне коллективной памяти — и про советские общественные туалеты и парки, про отсутствие даже самого понятия личного пространства в СССР, про спасительные браки с женщинами и мучительную совместную жизнь, про усилившуюся стигматизацию геев после выявления первых вич+ и эпидемии СПИДа. Тем не менее, я не могу припомнить чего-то похожего в русской попкультуре. У книжки есть концепт, и она какая-то живая что ли. И если у автора была задача максимально расширить аудиторию, оставаясь при этом в рамках весьма узкой, а ныне и вовсе запрещенной темы, то по-моему все получилось. Возможно, получилось даже чуть больше, потому что «Закрытых» можно читать не только как учебник квир-истории СССР. Даже намеренно суженная оптика дает невероятно широкую картину советской жизни, и на этом портрете эпохи несложно найти своих бабушек и дедушек, родителей и даже себя.

(продолжение) Как уже было упомянуто выше, Рустам Александер родился и вырос в России. По его словам*, живя в России он сам вёл «закрытый» образ жизни и считал это нормальным, полагая, что сексуальность в принципе не стоит афишировать. Поездив по Европе и познакомившись там с квир-людьми понял, что в России всё далеко не нормально. Ситуацию изменил закон о гей-пропаганде, принятый в России в 2013 году. Тогда Рустам впервые начал задумываться о правах ЛГБТ в стране и интересоваться историей. Не обнаружив достаточного количества исследований на данную тему, решил написать сам. Я считаю важным рассказать об этом не потому, что это делает исследование более достоверным. Нет. Это, скорее, делает всё чуть более личным, а в условиях, в которых вышла книжка, превращается в гражданский поступок. В настоящее время Рустам работает над новой книгой, тема которой затрагивает зарубежный опыт борьбы с гомофобией и то, как он мог бы быть полезен в России.
 
Книга «Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе» стала в книгой декабря в книжном клубе.
 
*комментарий получен из переписки с редактором
 

​​11 романов, выхода которых я очень жду в этом году

Разбирая издательские планы на 2023 год отметила для себя, а заодно и для своего книжного клуба, несколько долгожданных переводов на русский и пару отличных дебютных романов наших авторов, что сулит весьма интересный книжный год: тексты о жизни на фоне большой истории, о поиске утешения в прошлом, принятии неизбежного, депрессии, порно и непрекращающихся попытках изменить мир к лучшему.

Колсон Уайтхед «Мальчишки из “Никеля”», Синдбад.
Перевод с англ. Александры Самариной.
Роман о калечащей силе исправительной системы на фоне расцвета борьбы за расовое равенство в США. Принес автору вторую Пулитцеровскую премию. Уже доступен эксклюзивно на Строках и вот-вот появится в бумаге.

Оливия Мэннинг «Величайшее благо», Ad Marginem.
Перевод с англ. Дарьи Горяниной.
Первый том Балканской трилогии Мэннинг о жизни в Бухаресте («восточном Париже» как его называли), погруженном в неопределенность войны и политической нестабильности. Роман о Второй Мировой, основанный на личном опыте. Открыт предзаказ.

Джули Оцука «Пловцы», Livebook.
Перевод с англ. Евгении Макаровой.
Роман о том, как много может значить рутина и как тяжело ее терять. Особенно жду его! Обещают в феврале.

Ханья Янагихара «До самого рая», Сorpus.
Перевод с англ. Виктора Сонькина, Александры Борисенко, Анастасии Завозовой и Анны Гайденко.
Тут без комментариев)) Февраль.

Георги Господинов «Времеубежище», Polyandria NoAge.
Перевод с болгарского Наталии Нанкиновой.
Пронзительная история о том, как люди ищут убежища в прошлом, когда настоящее становится им неподвластно. Март.

Илья Мамаев-Найлз «Год порно», главный издательский кобренд года NoAge + Есть смысл.
Читая Салли Руни в русской провинции или роман о новой мужественности. Дебют. Апрель.

Марина Кочан «Хорея», NoAge + Есть смысл.
Автофикшен о родительстве, генах, принятии болезней и особенностей близких людей. Дебют. Апрель.

Элизабет Вурцель «Нация прозака», издательство Эксмо/новая редакция “Контекст”.
Перевод с англ. Ольги Брейнингер.
Культовые мемуары, которые ждут на русском языке вот уже 28 лет. Апрель.

Мег Мэйсон «И в горе, и в радости», Эксмо/новая редакция “Контекст”.
Перевод с англ. Ксении Новиковой.
Еще один роман о депрессии, только смешной как «Флибэг».

Элисон Маклеод «Нежность», Азбука.
Перевод с англ. Татьяны Боровиковой.
Исторический роман о цензуре в литературе во времена Лоуренса, или как запрещали «Любовника леди Чаттерли». Май.

Долен Перкинс-Вальдес «Возьми мою руку», Phantom Press.
Перевод с англ. Камиллы Исмагиловой.
Основанная на реальных событиях история о медсестре, которая хотела изменить жизнь афроамериканок, помогая им контролировать рождаемость. Июнь.

За два года в книжном клубе появилась традиция — брать в первом месяце нового года на обсуждение книгу, которую мы по какой-то причине пропустили в прошлом году, но она прозвучала и не дает покоя. В 2022-м такой книгой стал приключенческий мистический мэшап Анны Старобинец «Лисьи броды».

Прочитав роман, я поняла, почему так случилось. Почему при всей значительности события, поддержке критиков, среди которых много моих литературных дружочков, чьему вкусу я доверяю, не говоря уже о читательской поддержке, почему не смотря на все это «Лисьи броды» не попали в мою оптику в 2022-м. И это не вопрос «нравится-не нравится» текст или идея, это, скорее, более фундаментальный вопрос, чего мы ищем в книгах, которые читаем.

Итак, в это воскресенье обсуждаем книгу января — «Лисьи броды» Анны Старобинец — роман, в котором сталкиваются Восток и Запад, оборотни и люди, беглые зэки и чекисты, живые и мертвые. Для участия в обсуждении необходима подписка любого уровня.

Большая книга объявила о начале нового сезона и открыла приём заявок — а то я уже начала волноваться, что там с русским литературным сезоном, будет ли? Отправила пару запросов, не на все пока получила ответы, но Лицей ждём, и Новые горизонты, и Просветитель, и Ясную Поляну, а вот НОС и Нацбест, походу, нет.

Но вернёмся к Большой книге.

В состав Литературной академии премии в этом году вошло 105 экспертов, среди которых все кто остался кто смог и это хорошо, правда. В этом есть надежда, потому что Шубина и Архангельский, Данилкин и Долецкая, Кучерская и Наринская, и Харитонов, и прекрасная Наталия Борисовна Иванова и Костя Мильчин, а еще жюри премии Ясная Поляна почти в полном составе: Толстой, Водолазкин, Басинский, Отрошенко. Не знаю, любите ли вы искать 10 отличий в списках финалистов Большой и Ясной, я — да.

Вообще я думаю, нас ожидает еще один непростой сезон. Снова будет странно и страшно говорить о книгах, и спасительно одновременно.

​Сегодня ночью мучилась бессонницей. Как это обычно бывает в таких случаях, хаотично перемещалась по ссылкам в телефоне, убавив экран на минимум, стараясь не сильно ворочаться, чтобы не разбудить рядом спящего хрупким сном, и нашла настоящее сокровище — рассказ американской писательницы Шарлотты Перкинс Гилман «Желтые обои». Кажется, ее упоминали в одном из эссе про Сильвию Плат, сравнивая их биографии.

Перкинс Гилман прожила незаурядную жизнь для женщины рубежа 19-20 веков: ей удалось преодолеть тяжелейшую послеродовую депрессию, уйти от мужа, получить развод, стать писательницей и идеологом американского фем-движения, выйти повторно замуж и уйти из жизни на своих условиях. Будучи сторонницей эвтаназии в 1935 году Гилман покончила с собой, использовав лошадиную дозу хлороформа — за три года до этого в возрасте 72 лет у нее диагностировали рак молочной железы.

«Желтые обои» были написаны в 1890 году (она уже ушла от мужа) и после первой публикации в 92-м многократно переиздавались в составе антологий, став важным произведением американской феминисткой литературы. Это история о женщине в депрессии, которую муж привозит отдохнуть на несколько месяцев в арендованный особняк, и ее постепенно сводят с ума обои в комнате. Ей начинает казаться, что узор на обоях меняется, что за ним есть какое-то движение, потом она начинает видеть тень женщины, запертой словно за решеткой в тесном сплетении узорчатых линий, пока однажды тень не выползает, а героиня не оказывается на ее месте.

Я осторожно переворачиваюсь на недостаточно твердом матрасе, у меня затекла шея и ноет запястье левой руки. которой я держала телефон. Я думаю о метафоре, которая сегодня выглядит суперочевидной — женщина в клетке, даже не женщина, ее тень — и акт сдирания обоев героиней как символ борьбы против патриархального мироустройства. Но не только это. «Желтые обои» еще и про обесценивание депрессии, про «лечение» свежим воздухом и ничегонеделанием. Муж героини, он же ее доктор, запрещает ей даже писать, якобы это только ухудшает состояние. Поэтому героиня пишет тайком, а в остальное время пялится на обои.

В Википедии я прочитала, что писательница отправила копию рассказа доктору, лечившему ее от депрессии, и мысль о том, что это автобиография, взрывает мне мозг. Погасив экран я лежу на спине и думаю, насколько большой путь прошли женщины со времён Перкинс Гилман (акцент на слове насколько в значении достаточно ли). Я поворачиваю голову и смотрю как из темноты проступают контуры рядом спящего мужчины. Я думаю, одинаково ли этот путь значительный в вопросах условий, на которых мы теперь делим постель, и в отношении к общества к депрессии? Я знаю ответ.

P.S. Весной прошлого года в серии «Зарубежная классика» издательства АСТ вышел авторский сборник Шарлотты Перкинс Гилман под названием «Желтые обои, Женландия и другие истории». В аннотации к сборнику особый акцент сделан на то, что «Желтые обои» оказали заметное влияние на творчество Говарда Лавкрафта и Стивена Кинга.

Конечно, в Тбилиси уже было разное книжное, и я была на этом разном, но то было в основном политическое, такое, знаете, куда приходят люди одной веры и делая что угодно проговаривают как мантру свое личное, свое гражданское, свое бушующее внутри, выплескивающееся через край то, что дома было нельзя, а здесь можно. Весной даже казалось, нужно. Тбилиси навалился на меня желто-синим, взывал к моей русскости с уличных стен, взывал к совести, разрешал быть совестливой, успокаивал. И я оттаяла. И в этой талой воде, превращающейся с новым сезоном сбора урожая в вино не божественной силой, а трудом, я очень тихо прожила месяц за месяцем. У меня совершенно обычная жизнь. Я птица, свившая гнездо высоко в горах, притащившая в это гнездо все ценное и красивое, что поместилось: ковёр из пыльной ковровой лавки, что в центре (250 лари —наверняка, переплатила), старая ваза, купленная на Сухом мосту (ругаю, что не спросила у продавца ее истории, пусть бы он даже выдумал), чашка из драконьего камня (неправда, конечно, просто ебейшая керамика) и другое, и другое, многое. Так много, что я иногда думаю, а если домой, как же я это все унесу в клювике? Найдётся ли этому место в моем домике? Не заберут ли этот домик лохматые чиновники? Прочь, прочь, бестолковые мысли. Вчерашний вечер был особенный. Странный сон, в который перенеслись люди из разных мест. Я видела некоторых с некоторыми, но не всех вместе. И вот я сидела на диване посреди небольшого книжного формата books&bar, подо мной в цоколе шла презентация веры, ее вёл знакомый из города н, в зале сидели красивые головы из буктьюба, чье-то тело я видела впервые. Напротив меня в баре сидел еще писатель, мы лично не знакомы, но он часто теперь опосредованно мелькает в моей ленте, так что я знаю его даже больше, чем хотелось бы. Мне, признаться, сейчас вообще не хочется больше узнавать новых людей. Презентация заканчивается, люди снизу заполняют пространство бара, перемешиваются. Это так обычно. Это так необычно теперь! Я устаю мгновенно. Я обнимаю и спрашиваю, отвечаю и выпиваю, я слышу как говорят, что еще один наш общий знакомый теперь живет в Тбилиси и чувствую неприятное раздражение от этого. Откладываю эту мысль, чтобы потом подумать ее. Я не хочу так думать. Не хочется быть такой неприятной. Интересно, замечают ли окружающие, что я устала? Видят ли они, как тяжело мне дается присутствие? Разрывает ли их так же от диссонанса, что мы сейчас в перемещенной реальности, что наши рты говорят о литературе в то время, как наши тела трансгрессируют в данный конкретный момент, извиваясь и мутируя? Соберёмся ли мы в прежнее, не потеряв по пути какие-то важные частицы? Я выхожу на воздух, цепляясь за первую возможность. Я иду, дожевывая остатки разговоров, пока они не растворяются в прохладном январском воздухе Мтацминды. Я чувствую облегчение, проходя мимо проклятий на стенах, адресованных к своему народу — они возвращают меня в реальность.