Вот тут Борис Малкин писал про молчание как художественное произведение. Мы тоже помолчали (художественно).

Один из самых известных молчунов — Джон Кейдж и его знаменитый опус «4′33″». Он состоит из 3 частей и... одной тишины. По задумке, содержанием становятся окружающие звуки, которые можно услышать во время воспроизведения.

Только вот... Насколько это все оригинально? Уорхолл подхватил дюшановский реди-мейд, а откуда растут ноги у Кейджа?

И снова здесь напортачили французские шутники, а именно — Альфонс Алле. Он как-то позаимствовал у своего друга, Эрика Сати, нотную бумагу и сочинил "Траурный марш для похорон великого глухого". Разумеется, там не было ни единой ноты. Кстати, еще до Малевича Алле нарисовал знаменитое полотно "Битва негров в пещере ночью". То есть черный квадрат.

А вообще, эти черти, Алле и Сати, заслуживают особого внимания. Как и их большой почитатель, а также умница, мизантроп и русский композитор Юрий Ханон.

ХОРОШО БЫ ЗАМЕРЗНУТЬ НАСМЕРТЬ

Про некрореализм написано много хороших статей. Даже копаться не надо — забиваете в поисковике, и в первых строках выдачи они самые. И все толково рассказано, только есть ощущение, что дело не в немецком импрессионизме, соцреализме и угнетающей атмосфере конца 1980-х.

Когда наконец пришло время читать платоновский "Чевенгур", все встало на свои места. Русская культура, в первую очередь, — литературная. Читая "Чевенгур", вы вдруг вступаете в печальное безвременное царство, где смерть - не конец, а состояние. В самом начале романа рыбак, очарованный загадкой смерти, топится в реке. Ему хочется знать то же, что и рыбы, владеющие секретом смерти. Главный герой, сын рыбака, роет себе могилу рядом с отцовской, чтобы перенестись на ту сторону и составить компанию явно скучающему папе. Ближе к концу, комментируя смерть ребенка, герои умиляются: при коммунизме смерть дозволена и никем не ограничена.

Это не смакование умирания, а перемещение смерти из категории запредельного, исключающего в разряд обыденного, естественного и приемлемого.

Так сорные травы платоновских степей бесконечно перешептываются о своем, важном, а затем покорно принимают зимнюю смерть.

Сложно теперь уже выяснить, читал ли Евгений Юфит Платонова. Но во время просмотра его наиболее зрелой вещи, "Папа, дед Мороз умер", понимаешь: проросло платоновское семечко. Сквозь годы, смену поколений, долгий бойкот писателя и тяжелый безжизненный пласт советской культуры. Лишенный намека на динамику, внятного сюжета и (практически) диалогов, фильм напоминает сон после запойного чтения "Чевенгура".

А это роднит работу Юфита с еще одним примечательным фильмом — "Окраиной" Петра Луцика. Степенное повествование, так же помещенное в безвременное сказочное пространство, включает несколько эпизодов спокойной и как будто бы естественной жестокости. И, конечно, смерти.

Но death is not the end, поет зарубежный эстрадный исполнитель Николай Пещера.