Саманта Харви. По орбите
Давно не писала о прочитанных книгах. Тем временем с лета список накопился приличный. Напишу о двух, наиболее впечатливших меня, романах этой осени.
Первый – букеровский лауреат прошлого года «Orbital» Саманты Харви. Шесть астронавтов на международной космической станции совершают шестнадцать витков вокруг Земли за сутки. Хотя земные «сутки» на орбите – условность. За это время экипаж космического корабля успевает увидеть, как солнце встает и садится ровно 16 раз. Читатель видит их глазами континенты и океаны, тайфуны и полярное сияние, луну и созвездия. Взгляды на Землю из иллюминатора сопровождаются мыслями о человеческой хрупкости, условности времени, законах физики, науке, политике, религии:
«Человечество — это иллюминация городов и светящиеся нити дорог. Днем оно становится невидимкой и его попросту не разглядеть. Если во время этого витка, второго из сегодняшних шестнадцати, отыщется свободная минутка и они посмотрят в иллюминатор, им едва ли удастся заметить признаки жизни людей или животных. Совершая виток за витком, время от времени они воображают себя межгалактическими путешественниками, исследующими новые планеты.
На вид необитаемая, командир, говорят они, глядя в иллюминаторы перед завтраком. Не исключено, что там сохранились следы исчезнувшей цивилизации. Готовьте двигатели к посадке».
Наиболее впечатляющее в романе – сочетание технических подробностей работы космического корабля и поэтичных описаний жизни на орбите. Каждая глава написана компактно, без перегрузки деталями, натужных рассуждений о космосе, сентиментальности.
Такое сочетание масштабного замысла и его невесомого исполнения я не встречала в художественной литературе уже очень давно. Второе впечатляет не меньше, чем первое.
Другая, не менее поразительная вещь – чувство единения вовремя чтения книги. Та самая цитата Джона Донна про колокол подходит роману Харви также хорошо, как роману Хемингуэя. Тем, кто ощущает себя потерянным, ищет чувства общности хотя бы в литературе, книга точно придется по душе. Воодушевляющее чтение для мрачного (во всех смыслах) времени.
«Континенты проносятся мимо, будто поля и деревни за окном поезда. Дни и ночи, времена года и звезды, демократии и диктатуры. Только ночью, во сне, и можно выбраться из этого вечного бегового колеса. И даже во сне вращение Земли ощущается так же явно, как присутствие человека, который мог бы лежать рядом с тобой. Ты просто чувствуешь ее. Чувствуешь все дни, пробивающиеся сквозь твою семичасовую ночь. Все мерцающие звезды, настроение океанов и перебежки света по коже. Если бы Земля на секунду остановилась, ты бы тотчас почуял неладное и проснулся в испуге».
Давно не писала о прочитанных книгах. Тем временем с лета список накопился приличный. Напишу о двух, наиболее впечатливших меня, романах этой осени.
Первый – букеровский лауреат прошлого года «Orbital» Саманты Харви. Шесть астронавтов на международной космической станции совершают шестнадцать витков вокруг Земли за сутки. Хотя земные «сутки» на орбите – условность. За это время экипаж космического корабля успевает увидеть, как солнце встает и садится ровно 16 раз. Читатель видит их глазами континенты и океаны, тайфуны и полярное сияние, луну и созвездия. Взгляды на Землю из иллюминатора сопровождаются мыслями о человеческой хрупкости, условности времени, законах физики, науке, политике, религии:
«Человечество — это иллюминация городов и светящиеся нити дорог. Днем оно становится невидимкой и его попросту не разглядеть. Если во время этого витка, второго из сегодняшних шестнадцати, отыщется свободная минутка и они посмотрят в иллюминатор, им едва ли удастся заметить признаки жизни людей или животных. Совершая виток за витком, время от времени они воображают себя межгалактическими путешественниками, исследующими новые планеты.
На вид необитаемая, командир, говорят они, глядя в иллюминаторы перед завтраком. Не исключено, что там сохранились следы исчезнувшей цивилизации. Готовьте двигатели к посадке».
Наиболее впечатляющее в романе – сочетание технических подробностей работы космического корабля и поэтичных описаний жизни на орбите. Каждая глава написана компактно, без перегрузки деталями, натужных рассуждений о космосе, сентиментальности.
Такое сочетание масштабного замысла и его невесомого исполнения я не встречала в художественной литературе уже очень давно. Второе впечатляет не меньше, чем первое.
Другая, не менее поразительная вещь – чувство единения вовремя чтения книги. Та самая цитата Джона Донна про колокол подходит роману Харви также хорошо, как роману Хемингуэя. Тем, кто ощущает себя потерянным, ищет чувства общности хотя бы в литературе, книга точно придется по душе. Воодушевляющее чтение для мрачного (во всех смыслах) времени.
«Континенты проносятся мимо, будто поля и деревни за окном поезда. Дни и ночи, времена года и звезды, демократии и диктатуры. Только ночью, во сне, и можно выбраться из этого вечного бегового колеса. И даже во сне вращение Земли ощущается так же явно, как присутствие человека, который мог бы лежать рядом с тобой. Ты просто чувствуешь ее. Чувствуешь все дни, пробивающиеся сквозь твою семичасовую ночь. Все мерцающие звезды, настроение океанов и перебежки света по коже. Если бы Земля на секунду остановилась, ты бы тотчас почуял неладное и проснулся в испуге».
Антон Серенков «Да»
Вторая книга на русском языке, автор живет в Минске. Узнала о ней из флагмана книжной тг критики 2025 – канала «книжечки мои любимые» за которым пристально слежу с прошлого лета.
Знаю, что на многочисленных писательских курсах сейчас существуют персонажи, кто берет с наивных людей огромные деньги, чтобы, цитата «научить их писать о современности». Вроде того, как органично встроить в драму о детской травме самокаты, курьеров, ютуб, промокод в салон эпиляции. Думаю, многие видели, что получается на выходе. В лучшем случае – штампованные вирши, где одинаковые герои мучаются одним на всех чувством уязвимости, неполноценности, страха перед жизнью и смотрят из окна на одну и ту же «русскую хтонь», вечный «остров 90-х».
Серенков – возможно единственный человек, кто реально мог бы научить начинающих авторов создавать убедительный современный сеттинг (но подозреваю, не станет делать этого, потому что совесть не позволяет).
Ни в одном современном русскоязычном романе молодых авторов я не встречала настолько естественного и непринужденного упоминания соцсетей, баров, фастфуда, протестов, «независимых книжных», спальных районов и их обитателей. Все это не отвлекает внимания от основной сюжетной линии, при этом создает целостную картину настоящего времени.
Точно также ни в одном русскоязычном романе я не встречала таких емких, филигранных описаний персонажей. Когда детальный портрет человека дан одним росчерком:
«Он был из тех людей, которые в День города с утра приходят ко Дворцу спорта и фотографируют на телефон редких гуляющих, пока наконец не поймают в кадр пьяненькую бабенку под 50, с укладкой и на каблуках, отплясывающую под сценой. Выложат фото в твиттер с подписью «электорат», закажут то же пиво и тот же шашлык, что бабенка, и уедут домой тем же автобусом и в тот же спальник, что она. Он жил в новом районе на месте бывшего аэропорта, один в огромной двухкомнатной квартире, и особенно гордился, что у него было в каждой комнате по туалету».
Такие панчи в романе идут пулеметными очередями. Впервые за долгое время я зачитывала вслух отрывки из книги другому человеку, покатываясь от хохота. Точно также с огромной иронией, но при этом абсолютно без злобы, описаны в книге события Беларуси лета 2020:
«Меня завораживает контраст между их вчерашними интересами и сегодняшними. Белорусская трагедия до лета 2020-го: банкомат выдал все деньги, но мелкими купюрами. «И куда мне, бляха, с этим идти?!» Белорусы могут запостить что угодно со словами «ну вот и все» и «началось». «Автобус до Ваупшасова будет ходить по новому маршруту. Ну вот и все. Началось».
Но даже это не самое главное. Главное – это настоящий русский роман о любви. В «книжечках» Серенкова справедливо сравнивают с Набоковым и нашими бородатыми классиками. От себя добавлю, насколько обаятельным получился у Серенкова главный герой – Волгушев. Во время чтения ему сопереживаешь гораздо больше, чем иным персонажам автофикшна, списанным с реальных людей. Как будто все позабыли, что герой романа может быть обаятельным(а не только раненым, на каждой странице требующим уважения к своим «травмам»). «Да» – отличный повод вспомнить, как выглядит настоящая русская литература и настоящий роман о любви.
Книга есть на флибусте.
Вторая книга на русском языке, автор живет в Минске. Узнала о ней из флагмана книжной тг критики 2025 – канала «книжечки мои любимые» за которым пристально слежу с прошлого лета.
Знаю, что на многочисленных писательских курсах сейчас существуют персонажи, кто берет с наивных людей огромные деньги, чтобы, цитата «научить их писать о современности». Вроде того, как органично встроить в драму о детской травме самокаты, курьеров, ютуб, промокод в салон эпиляции. Думаю, многие видели, что получается на выходе. В лучшем случае – штампованные вирши, где одинаковые герои мучаются одним на всех чувством уязвимости, неполноценности, страха перед жизнью и смотрят из окна на одну и ту же «русскую хтонь», вечный «остров 90-х».
Серенков – возможно единственный человек, кто реально мог бы научить начинающих авторов создавать убедительный современный сеттинг (но подозреваю, не станет делать этого, потому что совесть не позволяет).
Ни в одном современном русскоязычном романе молодых авторов я не встречала настолько естественного и непринужденного упоминания соцсетей, баров, фастфуда, протестов, «независимых книжных», спальных районов и их обитателей. Все это не отвлекает внимания от основной сюжетной линии, при этом создает целостную картину настоящего времени.
Точно также ни в одном русскоязычном романе я не встречала таких емких, филигранных описаний персонажей. Когда детальный портрет человека дан одним росчерком:
«Он был из тех людей, которые в День города с утра приходят ко Дворцу спорта и фотографируют на телефон редких гуляющих, пока наконец не поймают в кадр пьяненькую бабенку под 50, с укладкой и на каблуках, отплясывающую под сценой. Выложат фото в твиттер с подписью «электорат», закажут то же пиво и тот же шашлык, что бабенка, и уедут домой тем же автобусом и в тот же спальник, что она. Он жил в новом районе на месте бывшего аэропорта, один в огромной двухкомнатной квартире, и особенно гордился, что у него было в каждой комнате по туалету».
Такие панчи в романе идут пулеметными очередями. Впервые за долгое время я зачитывала вслух отрывки из книги другому человеку, покатываясь от хохота. Точно также с огромной иронией, но при этом абсолютно без злобы, описаны в книге события Беларуси лета 2020:
«Меня завораживает контраст между их вчерашними интересами и сегодняшними. Белорусская трагедия до лета 2020-го: банкомат выдал все деньги, но мелкими купюрами. «И куда мне, бляха, с этим идти?!» Белорусы могут запостить что угодно со словами «ну вот и все» и «началось». «Автобус до Ваупшасова будет ходить по новому маршруту. Ну вот и все. Началось».
Но даже это не самое главное. Главное – это настоящий русский роман о любви. В «книжечках» Серенкова справедливо сравнивают с Набоковым и нашими бородатыми классиками. От себя добавлю, насколько обаятельным получился у Серенкова главный герой – Волгушев. Во время чтения ему сопереживаешь гораздо больше, чем иным персонажам автофикшна, списанным с реальных людей. Как будто все позабыли, что герой романа может быть обаятельным(а не только раненым, на каждой странице требующим уважения к своим «травмам»). «Да» – отличный повод вспомнить, как выглядит настоящая русская литература и настоящий роман о любви.
Книга есть на флибусте.
«Парасоциальный» стало словом года по версии Кембриджского словаря. Термин придумали и ввели в научный оборот в 1956 году психолог Дональд Хортон и социолог Ричард Воль. Суть парасоциальных отношений – зрители чувствуют, будто лично знакомы с человеком, которого видят на экране телевизора каждый день. Главное свойство подобных отношений – они односторонние и не подразумевает обратной связи. Только зритель ощущает «иллюзию близости» во время рутинного просмотра телешоу, телезвезда ничего такого не чувствует, для нее аудитория это абстрактная, анонимная масса.
Поэтому довольно странно, когда отношения блогеров и подписчиков (неважно в тиктоке, инсте или телеграм каналах) называют парасоциальными. Начнем с того, что для любого инфлюэнсера умение регулярно делиться подробностями своей личной жизни с аудиторией, было и остается главным навыком, если не сказать - основной работой. В то время как парасоциальные отношения никогда не подразумевали личной связи со зрителем и какого бы то ни было обоюдного общения.
Очевидно, что модель парасоциальных отношений имеет мало общего с коммуникативными реалиями социальных сетей, где создатели контента напрямую контролируют свой образ и связь с аудиторией. Главный продукт любого блогера (помимо личного бренда и рекламы) это впечатление интимности, близости, личного знакомства. Поэтому куда более подходящим словом для подобного рода связи будет сложно переводимое на русский язык слово relatable.
Relatable - главное слово социальных сетей последние 15 лет, люди сделали себе на нем карьеру и бизнес. Более того — быть relatable сегодня обязаны не только блогеры, а самый широкий спектр сервисов, продуктов, платформ, услуг. Если в вашем продукте нет возможности поставить сердечко, написать комментарий (и получить на него немедленный отклик пусть и в виде ответного сердечка), репостнуть, сделать стикер, гифку или мем – ваши дни сочтены.
Забавно, что даже телевидение последние два десятилетия перестает быть парасоциальным и становится все более интерактивным. Начиная с «Большого брата», «Дома 2», Кардашьянов в нулевые и заканчивая всем, что делал и делает Картозия на «Пятнице» последние лет десять
Поэтому довольно странно, когда отношения блогеров и подписчиков (неважно в тиктоке, инсте или телеграм каналах) называют парасоциальными. Начнем с того, что для любого инфлюэнсера умение регулярно делиться подробностями своей личной жизни с аудиторией, было и остается главным навыком, если не сказать - основной работой. В то время как парасоциальные отношения никогда не подразумевали личной связи со зрителем и какого бы то ни было обоюдного общения.
Очевидно, что модель парасоциальных отношений имеет мало общего с коммуникативными реалиями социальных сетей, где создатели контента напрямую контролируют свой образ и связь с аудиторией. Главный продукт любого блогера (помимо личного бренда и рекламы) это впечатление интимности, близости, личного знакомства. Поэтому куда более подходящим словом для подобного рода связи будет сложно переводимое на русский язык слово relatable.
Relatable - главное слово социальных сетей последние 15 лет, люди сделали себе на нем карьеру и бизнес. Более того — быть relatable сегодня обязаны не только блогеры, а самый широкий спектр сервисов, продуктов, платформ, услуг. Если в вашем продукте нет возможности поставить сердечко, написать комментарий (и получить на него немедленный отклик пусть и в виде ответного сердечка), репостнуть, сделать стикер, гифку или мем – ваши дни сочтены.
Забавно, что даже телевидение последние два десятилетия перестает быть парасоциальным и становится все более интерактивным. Начиная с «Большого брата», «Дома 2», Кардашьянов в нулевые и заканчивая всем, что делал и делает Картозия на «Пятнице» последние лет десять
Это я хмурым субботним днем, полная сил и энтузиазма, врываюсь на предзащиту собственной кандидатской диссертации.
Предзащита длилась ДВА часа. Услышала много похвалы и много дельных комментариев (спасибо всем, кто пришел в субботу и дал возможность улучшить финальную версию диссертации), можно сказать, собрала мини-конференцию вокруг своей работы.
Все присутствующие на заседании и рецензенты проголосовали «за» единогласно (за что им отдельное большое спасибо).
Предзащита длилась ДВА часа. Услышала много похвалы и много дельных комментариев (спасибо всем, кто пришел в субботу и дал возможность улучшить финальную версию диссертации), можно сказать, собрала мини-конференцию вокруг своей работы.
Все присутствующие на заседании и рецензенты проголосовали «за» единогласно (за что им отдельное большое спасибо).
Мода на нулевые, в числе прочего, хорошо видна по новой волне печатных журналов и даже газет, где эссеистика о поездке в резиденцию переделкино соседствует с колонками о состоянии современной литературы и кроссвордом. Все это, понятное дело, за авторством нишевых книжных телеграмщиков. Создатели и авторы подобных изданий говорят, что «сильно устали от интернета» поэтому решили создать собственный бумажный артефакт. По правде сказать, реалистичней бы выглядел аргумент из серии «когда интернет окончательно отключат, останется хотя бы журнал». Пускай на его страницах и не будет отображаться число подписчиков, заработанных за годы профессиональной телеграмной дружбы.
Ирония заключается в том, что теплые и живые бумажные артефакты в середине 2020-х намертво привязаны к авторским телеграм-каналам: их жизнь начинается и заканчивается в телеграме. Потенциальные читатели узнают о них здесь и больше нигде, любой анонс включает в себя длинный список с тегами каналов всех причастных.
Из «темных двадцатых» нулевые действительно могут показаться теплым, аналоговым временем. Особенно для людей, кто в те времена жил вдали от Москвы, где тогда бушевала лихорадка нефтедолларов, а лица блестели от сытости и автозагара. Кто сидел в провинции, покупал в ларьке «Роспечати», читал, а потом хранил те самые бумажные журналы, имевшие тогда громадный вес и авторитет. Слушал музыку на CD дисках или подолгу скачивал ее в интернете «по карточкам», чтобы послушать ее в Winamp (помните этот синий прямоугольник?). А то и вовсе, как автор этих строк, звонил в 2002 на местную радиостанцию (!) из уличного таксофона (!!), чтобы заказать в прямом эфире песню (!!!).
Времена до фейсбука, до твиттера, до тамблера, до инстаграма, до телеграма, до зум созвонов (до войны, до ковида, до блокировок до, до, до) из сегодняшнего дня выглядят идеалом, золотым веком, той самой «слоулайф», доступной в конце 2025 разве что в виде очередного велнес суррогата.
Инициированные телеграм админами печатные журналы это еще и попытка обрести социальный капитал за пределами мессенджера, в который сегодня, кажется, уперлись все и всё. Попытка если не обрести, то хотя бы сымитировать реальную почву под ногами, отдаленно похожую на ту, что была двадцать лет назад.
Скучают не временам «когда интернет был другим», а когда в жизни было что-то ещё кроме интернета
Ирония заключается в том, что теплые и живые бумажные артефакты в середине 2020-х намертво привязаны к авторским телеграм-каналам: их жизнь начинается и заканчивается в телеграме. Потенциальные читатели узнают о них здесь и больше нигде, любой анонс включает в себя длинный список с тегами каналов всех причастных.
Из «темных двадцатых» нулевые действительно могут показаться теплым, аналоговым временем. Особенно для людей, кто в те времена жил вдали от Москвы, где тогда бушевала лихорадка нефтедолларов, а лица блестели от сытости и автозагара. Кто сидел в провинции, покупал в ларьке «Роспечати», читал, а потом хранил те самые бумажные журналы, имевшие тогда громадный вес и авторитет. Слушал музыку на CD дисках или подолгу скачивал ее в интернете «по карточкам», чтобы послушать ее в Winamp (помните этот синий прямоугольник?). А то и вовсе, как автор этих строк, звонил в 2002 на местную радиостанцию (!) из уличного таксофона (!!), чтобы заказать в прямом эфире песню (!!!).
Времена до фейсбука, до твиттера, до тамблера, до инстаграма, до телеграма, до зум созвонов (до войны, до ковида, до блокировок до, до, до) из сегодняшнего дня выглядят идеалом, золотым веком, той самой «слоулайф», доступной в конце 2025 разве что в виде очередного велнес суррогата.
Инициированные телеграм админами печатные журналы это еще и попытка обрести социальный капитал за пределами мессенджера, в который сегодня, кажется, уперлись все и всё. Попытка если не обрести, то хотя бы сымитировать реальную почву под ногами, отдаленно похожую на ту, что была двадцать лет назад.
Скучают не временам «когда интернет был другим», а когда в жизни было что-то ещё кроме интернета
Сперва хотела написать, что книга года – «Саттри» Кормака Маккарти, но прочитав наконец обнаруженную в архивах «Москву майскую» отдаю пальму первенства Лимонову.
Двадцатипятилетний Лимонов приезжает «покорять Москву» из Харькова. Живет на съемных комнатах, устраивает сложную аферу ради московской прописки, шьет брюки для московской богемы, живет впроголодь, спорит с соседом-диссидентом, пишет стихи по десять часов в день и пытается стать своим в столичном андеграунде.
Последний сюжет – отстоять себя, всплыть с социального дна, будучи провинциалом без патронов и связей – особенно мне близок. И конечно Лимонов умеет описывать это всплытие как никто.
Ему казалось, что он имеет большее право на Москву, чем ее пассивные исконные жители, ибо живет в ней активно. Он не знал еще тогда, что вопрос этот будет остро интересовать его опять и опять в процессе освоения новых столиц. Кто имеет большее право называться москвичом, ньюйоркцем, парижанином: родившееся в нем ленивое полусонное существо или явившийся в город авантюрист, жадно заглатывающий город в себя лошадиными дозами?
Разрушая сложившиеся суеверия, заявим, что привилегия родиться в именитом городе может быть без труда оспорена гибким и талантливым пришельцем, не только с окраин своей страны, но и вовсе даже из чужих стран. Скажем «нет!» врожденным привилегиям. Кто больше парижанин — маленький испанец Пикассо или сотни Дюпонов столицы, занимающие несколько страниц телефонной книги?
Трудно выбрать любимый эпизод из книги – их слишком много. Один сюжет, где поэт из Харькова семь недель стоит на морозе у входа в ЦДЛ, чтобы попасть на поэтический семинар Арсения Тарковского, а его не пускают и гонят из предбанника вахтеры, чего стоит! Портреты людей на семинаре, описание буфета в ЦДЛ, советских литературных шишек в замшевых пиджаках, наконец, портрет самого Тарковского, с апломбом живого классика сообщившего Лимонову, что «он изобрел деревянный велосипед и все это уже было у обэриутов» – 100 из 10.
К слову, книга под завязку набита портретами культовых фигур оттепели: Кабаков, Неизвестный, Ситников, Кропивницкий (единственный о ком Лимонов отзывается с теплотой), Галич, Сапгир, Алейников, Губанов.
Что же осталось от эпохи? Смерти, неудачи, множество плохих и горстка хороших стихов, да… но разве только это? От эпохи остался жгучий, как портвейн московского разлива, трагизм. Ибо любые действия, если протагонисты предаются им честно, безоглядно и восторженно, имеют своим результатом трагизм чистейших кровей.
Лимонов всем раздает по серьгам, всех рассматривает своим беспощадным, острым взглядом, припечатывает так, как умеет только он:
Из сказанного скульптором возникала страннейшая картина мира, где все элементы и стихии — правительства, МОСХ, фашизм, Че Гевара, Хрущев и сын Хрущева Сергей («Он часто ко мне заходит», — небрежно швырнул Эрнст) вертятся мелкими подсобными планетами вокруг одной большой ярко раскаленной Планеты — Солнца по имени Эрнст Неизвестный. Создавалось такое впечатление, что Вторая мировая война произошла для того, чтобы Эрнст Неизвестный стал лейтенантом и пропал без вести, что Хрущев пришел к власти, чтобы накричать на Эрнста Неизвестного, и был отстранен от власти за то, что не понял Эрнста Неизвестного.
Пока читала, много раз ловила себя на мысли, что не могу представить в Москве 2010-2020-х ситуацию, где талантливый бедный провинциал без прописки, запросто приходит домой (!) людям из столичного бомонда (пускай и андеграундного) и они разговаривают с ним (!!), выпивают, интересуются его мнением. Подобная ситуация сегодня невозможна даже с мелкими сошками культуры. Во-первых теперь все следят друг за другом в телеграм каналах, а до этого в фб, нет надобности знакомиться лично. Во-вторых, люди стали куда подозрительнее, к ним не подъедешь на кривой козе, даже имея десяток-другой общих друзей/знакомых. О персонажах с именем, кто сидит на должностях в институциях и говорить нечего.
В общем в очередной раз убедилась, что прочитать Лимонова это как съездить в отпуск. Такой заряд бодрости духа и веры в себя дать не может больше никто
Двадцатипятилетний Лимонов приезжает «покорять Москву» из Харькова. Живет на съемных комнатах, устраивает сложную аферу ради московской прописки, шьет брюки для московской богемы, живет впроголодь, спорит с соседом-диссидентом, пишет стихи по десять часов в день и пытается стать своим в столичном андеграунде.
Последний сюжет – отстоять себя, всплыть с социального дна, будучи провинциалом без патронов и связей – особенно мне близок. И конечно Лимонов умеет описывать это всплытие как никто.
Ему казалось, что он имеет большее право на Москву, чем ее пассивные исконные жители, ибо живет в ней активно. Он не знал еще тогда, что вопрос этот будет остро интересовать его опять и опять в процессе освоения новых столиц. Кто имеет большее право называться москвичом, ньюйоркцем, парижанином: родившееся в нем ленивое полусонное существо или явившийся в город авантюрист, жадно заглатывающий город в себя лошадиными дозами?
Разрушая сложившиеся суеверия, заявим, что привилегия родиться в именитом городе может быть без труда оспорена гибким и талантливым пришельцем, не только с окраин своей страны, но и вовсе даже из чужих стран. Скажем «нет!» врожденным привилегиям. Кто больше парижанин — маленький испанец Пикассо или сотни Дюпонов столицы, занимающие несколько страниц телефонной книги?
Трудно выбрать любимый эпизод из книги – их слишком много. Один сюжет, где поэт из Харькова семь недель стоит на морозе у входа в ЦДЛ, чтобы попасть на поэтический семинар Арсения Тарковского, а его не пускают и гонят из предбанника вахтеры, чего стоит! Портреты людей на семинаре, описание буфета в ЦДЛ, советских литературных шишек в замшевых пиджаках, наконец, портрет самого Тарковского, с апломбом живого классика сообщившего Лимонову, что «он изобрел деревянный велосипед и все это уже было у обэриутов» – 100 из 10.
К слову, книга под завязку набита портретами культовых фигур оттепели: Кабаков, Неизвестный, Ситников, Кропивницкий (единственный о ком Лимонов отзывается с теплотой), Галич, Сапгир, Алейников, Губанов.
Что же осталось от эпохи? Смерти, неудачи, множество плохих и горстка хороших стихов, да… но разве только это? От эпохи остался жгучий, как портвейн московского разлива, трагизм. Ибо любые действия, если протагонисты предаются им честно, безоглядно и восторженно, имеют своим результатом трагизм чистейших кровей.
Лимонов всем раздает по серьгам, всех рассматривает своим беспощадным, острым взглядом, припечатывает так, как умеет только он:
Из сказанного скульптором возникала страннейшая картина мира, где все элементы и стихии — правительства, МОСХ, фашизм, Че Гевара, Хрущев и сын Хрущева Сергей («Он часто ко мне заходит», — небрежно швырнул Эрнст) вертятся мелкими подсобными планетами вокруг одной большой ярко раскаленной Планеты — Солнца по имени Эрнст Неизвестный. Создавалось такое впечатление, что Вторая мировая война произошла для того, чтобы Эрнст Неизвестный стал лейтенантом и пропал без вести, что Хрущев пришел к власти, чтобы накричать на Эрнста Неизвестного, и был отстранен от власти за то, что не понял Эрнста Неизвестного.
Пока читала, много раз ловила себя на мысли, что не могу представить в Москве 2010-2020-х ситуацию, где талантливый бедный провинциал без прописки, запросто приходит домой (!) людям из столичного бомонда (пускай и андеграундного) и они разговаривают с ним (!!), выпивают, интересуются его мнением. Подобная ситуация сегодня невозможна даже с мелкими сошками культуры. Во-первых теперь все следят друг за другом в телеграм каналах, а до этого в фб, нет надобности знакомиться лично. Во-вторых, люди стали куда подозрительнее, к ним не подъедешь на кривой козе, даже имея десяток-другой общих друзей/знакомых. О персонажах с именем, кто сидит на должностях в институциях и говорить нечего.
В общем в очередной раз убедилась, что прочитать Лимонова это как съездить в отпуск. Такой заряд бодрости духа и веры в себя дать не может больше никто
К слову о провинциалах в столице. Раскопала на полках квартиры, где сейчас живу, книгу историка Альберта Манфреда «Три портрета эпохи великой французской революции: Руссо, Мирабо и Робеспьер". Пока прочла только главу о Руссо, и если опустить специфику советской историографии, то это едва ли не самый увлекательный нон-фикшн, что я читала в последнее время.
Если книга Антуана Лилти «Изобретение знаменитостей» посвящена зениту славы Руссо, когда он стал общеевропейской звездой, то книга Манфреда –первым годам провинциала Жан-Жака в светском Париже 1740-х годов. Например, я узнала, что Руссо долгое время писал музыку, его авторству принадлежат две оперы или что он работал послом в Венеции.
Конечно, больше всего меня привлекли отрывки с личными наблюдениями Руссо о нравах парижского света того времени: он хоть и был вхож в эти круги, причем продолжительное время, его продвижению по социальной лестнице это никак не помогло. Словом, я в восхищении. Дальше на очереди Робеспьер
Если книга Антуана Лилти «Изобретение знаменитостей» посвящена зениту славы Руссо, когда он стал общеевропейской звездой, то книга Манфреда –первым годам провинциала Жан-Жака в светском Париже 1740-х годов. Например, я узнала, что Руссо долгое время писал музыку, его авторству принадлежат две оперы или что он работал послом в Венеции.
Конечно, больше всего меня привлекли отрывки с личными наблюдениями Руссо о нравах парижского света того времени: он хоть и был вхож в эти круги, причем продолжительное время, его продвижению по социальной лестнице это никак не помогло. Словом, я в восхищении. Дальше на очереди Робеспьер
Колпинец
Photo
И еще из раскопок в книжных шкафах. Книга советского историка литературы Юрия Ковалева о Германе Мелвилле и американском романтизме. Хотя половина книги конечно посвящена замыслу и созданию «Моби дика», самое интересное в ней – подробное описание состояния общества и политических волнений США XIX века в период между двумя войнами – за независимость и гражданской войны между севером и югом.
На этом фоне многие детали романа видятся в совершенно новом свете. Ковалев пишет, что для Мелвилла, как и для Готорна, автора «Алой Буквы», кому Мелвилл посвятил роман – Америка это в первую очередь Новая Англия. Оттого, какой курс избирала в то время Новая Англия, зависела судьба всей страны. Поэтому главные члены команды китобойного судна «Пекод» – Старбек и Ахав квакеры именно из Новой Англии. Тоже самое касается политики аболиционизма тех лет. Мелвилл не участвовал в ней напрямую, но политическое движение за отмену рабства, отразились в «Моби Дике» и в его последнем романе – «Израиле Поттере».
Кроме того, я не знала о том, какое огромное влияние оказало на Мелвилла чтение Шекспира во взрослом возрасте. Ковалев посвящает этому обстоятельству отдельную главу, где опираясь на документы, в первую очередь письма, рассказывает, что Мелвилл уже написал половину романа в момент, когда прочел Шекспира, и это полностью перевернуло первоначальный замысел книги. Из обычной приключенческой прозы о жизни китобоев в духе Фенимора Купера, «Моби Дик» стал сложным, драматическим философским произведением, принесшим автору всемирную, хоть и посмертную славу.
Естественно, после прочтения я поехала в любимый букинист и купила зеленый том романа 1981 года издания, с предисловием того же Ковалева
На этом фоне многие детали романа видятся в совершенно новом свете. Ковалев пишет, что для Мелвилла, как и для Готорна, автора «Алой Буквы», кому Мелвилл посвятил роман – Америка это в первую очередь Новая Англия. Оттого, какой курс избирала в то время Новая Англия, зависела судьба всей страны. Поэтому главные члены команды китобойного судна «Пекод» – Старбек и Ахав квакеры именно из Новой Англии. Тоже самое касается политики аболиционизма тех лет. Мелвилл не участвовал в ней напрямую, но политическое движение за отмену рабства, отразились в «Моби Дике» и в его последнем романе – «Израиле Поттере».
Кроме того, я не знала о том, какое огромное влияние оказало на Мелвилла чтение Шекспира во взрослом возрасте. Ковалев посвящает этому обстоятельству отдельную главу, где опираясь на документы, в первую очередь письма, рассказывает, что Мелвилл уже написал половину романа в момент, когда прочел Шекспира, и это полностью перевернуло первоначальный замысел книги. Из обычной приключенческой прозы о жизни китобоев в духе Фенимора Купера, «Моби Дик» стал сложным, драматическим философским произведением, принесшим автору всемирную, хоть и посмертную славу.
Естественно, после прочтения я поехала в любимый букинист и купила зеленый том романа 1981 года издания, с предисловием того же Ковалева
Рубрика: люди, которые меня восхищают. Этот пост – про издательство «Эгалите», где ДВА человека на протяжении нескольких лет умудряются находить, переводить, редактировать, оформлять (посмотрите на эти обложки!), выпускать в свет книги, радикально отличные от всего, что существует сегодня в интеллектуальном поле под грифом «левая теория». Самая что ни на есть практика, а не теория анархизма.
К слову о теории. В декабре у ребят вышла новинка - сборник эссе Джейсона Ли Байаса «Спрос на освобождение».
Байас молодой ученый, анархист с докторской степенью по философии. Четыре небольших текста в книге фундировано рассматривают темы законотворчества, взаимоотношений предпринимательства и анархизма (все сложно!), наконец, политическое действие вне государства:
«Нас интересуют способы, с помощью которых агенты могут создавать, изменять, упразднять, укреплять, смягчать, обходить или оспаривать социальные нормы, институты или практики таким образом, чтобы это соответствовало нашим общим представлениям о справедливости. Именно такие действия я считаю прагматически политическими».
Если вы как и я много думаете о современном смысле слов «сообщество» и «совместное действие», о том, каковы их негласные правила и ограничения, то «Спрос на освобождение» придется как нельзя кстати на долгих новогодних каникулах.
Из других книг «Эгалите» рекомендую:
Железный кулак и тупость институций
Твоя жизнь — не (сраная) история.
Ритмы истории авторства А. Шубина
Ребятам желаю в новом году всяческого процветания и веры в себя ✨
К слову о теории. В декабре у ребят вышла новинка - сборник эссе Джейсона Ли Байаса «Спрос на освобождение».
Байас молодой ученый, анархист с докторской степенью по философии. Четыре небольших текста в книге фундировано рассматривают темы законотворчества, взаимоотношений предпринимательства и анархизма (все сложно!), наконец, политическое действие вне государства:
«Нас интересуют способы, с помощью которых агенты могут создавать, изменять, упразднять, укреплять, смягчать, обходить или оспаривать социальные нормы, институты или практики таким образом, чтобы это соответствовало нашим общим представлениям о справедливости. Именно такие действия я считаю прагматически политическими».
Если вы как и я много думаете о современном смысле слов «сообщество» и «совместное действие», о том, каковы их негласные правила и ограничения, то «Спрос на освобождение» придется как нельзя кстати на долгих новогодних каникулах.
Из других книг «Эгалите» рекомендую:
Железный кулак и тупость институций
Твоя жизнь — не (сраная) история.
Ритмы истории авторства А. Шубина
Ребятам желаю в новом году всяческого процветания и веры в себя ✨
К другим новостям: аспирантура - все!
Вчера сдала в дисс совет текст диссертации, два автореферата, три статьи ( с четвертой к сожалению подзадержались), отзыв научного руководителя, документы с предзащиты и копию вот этого самого диплома об окончании аспирантуры.
В обнимку с котом Жорой ждем дальнейших действий. Stay tuned!
Вчера сдала в дисс совет текст диссертации, два автореферата, три статьи ( с четвертой к сожалению подзадержались), отзыв научного руководителя, документы с предзащиты и копию вот этого самого диплома об окончании аспирантуры.
В обнимку с котом Жорой ждем дальнейших действий. Stay tuned!
Написание текста вовсе не самое трудное в и без того нелегком деле под названием «защита кандидатской диссертации». Самое трудное – все процессы невероятно растянуты во времени и требовали от меня максимальной концентрации внимания, напряжения на протяжении долгих месяцев. Бюрократические препоны, десятки писем, множественные правки самого текста (одни только сноски чего стоят!) поглощают такое количество времени и сил, что легко забыть об остальных вещах. Особенно о тех, что происходили в моей жизни до университета, до того, как я решила, что хочу стать ученым.
В Вышку я поступила уже взрослым человеком – в 25 лет. Тогдаже, в 2014 переехала в Москву, где живу до сих пор. Редко речь заходила о том, что я делала до. В отличие
от множества других людей я лишена такого чувства как «тоска по родине» или ностальгии по местам своего детства. Я родилась водном городе (Владивосток), пошла в школу и весь подростковый период провела в другом (Тольятти), взрослую самостоятельную жизнь живу в третьем – Москве. В промежутке между 2018 и 2025 много времени прожила в Пятигорске. Близких отношений с семьей у меня никогда не было, до тех пор, пока я не решила создать свою. Поэтому привязки к конкретному месту, которое я могла бы считать своим домом, у меня по-прежнему нет. В последние несколько лет я прикипела к жизни на Северо-западе Москвы, потому что люблю этот район и живу здесь последние шесть лет(при том, что мне здесь, понятное дело, (пока) ничего не принадлежит).
Так вот вспоминаю я вовсе не родные места, а события, происходившие со мной до 2014 года. В памяти вспыхивают первые тольяттинские работы – в ресторане клуба «Дельтаплан», где я помогала повару с готовкой на банкетах (инициатива матери, чтобы "сделать из меня человека") и в типографии местной газеты, где позже я начала работать журналистом. Первый университет в Тольятти, после которого я решила, что мне нужно другое высшее образование. Первая квартира, где я начала жить самостоятельно, на ул. Механизаторов первые люди, кого я смогла назвать своими друзьями и с кем дружу до сих пор. И, понятное дело, все это время меня сопровождали книги. Можно сказать, что именно книги и привычка читать привели меня туда, где я нахожусь сейчас. Начитавшись книжек улетела из душного мира на воздушных шариках, как герой стихотворения Лимоновского стихотворения Книжищи.
Период между 20 и 24 годами, время фантастических путешествий: Австралия, Мексика, Тасмания, Мадейра, Марокко, Индия, поездка автостопом из Тольятти в Крым и обратно – это лишь несколько эпизодов моей жизни перед окончательным переездом в Москву и поступлением в университет, где я решила, что буду заниматься своей темой – культурой социальных сетей. Все эти приключения происходили на подработках, игре случая, подножных кормах. В те времена я еще не знала слова «прекарий» поэтому предпочитала называть себя просто авантюристом.
За свою жизнь я успела прожить уже несколько разных жизней. Если подумать - это большая привилегия. В конце 2025 напоминаю себе какой огромный путь я уже прошла и какой еще надеюсь пройти. Сейчас я жду только завершения давно начатых процессов. После защиты диссертации начнется другой жизненный виток, я в очередной раз стану другим человеком, как становилась не раз до этого. Не терпится уже с этим новым человеком познакомиться
В Вышку я поступила уже взрослым человеком – в 25 лет. Тогдаже, в 2014 переехала в Москву, где живу до сих пор. Редко речь заходила о том, что я делала до. В отличие
от множества других людей я лишена такого чувства как «тоска по родине» или ностальгии по местам своего детства. Я родилась водном городе (Владивосток), пошла в школу и весь подростковый период провела в другом (Тольятти), взрослую самостоятельную жизнь живу в третьем – Москве. В промежутке между 2018 и 2025 много времени прожила в Пятигорске. Близких отношений с семьей у меня никогда не было, до тех пор, пока я не решила создать свою. Поэтому привязки к конкретному месту, которое я могла бы считать своим домом, у меня по-прежнему нет. В последние несколько лет я прикипела к жизни на Северо-западе Москвы, потому что люблю этот район и живу здесь последние шесть лет
Так вот вспоминаю я вовсе не родные места, а события, происходившие со мной до 2014 года. В памяти вспыхивают первые тольяттинские работы – в ресторане клуба «Дельтаплан», где я помогала повару с готовкой на банкетах (инициатива матери, чтобы "сделать из меня человека") и в типографии местной газеты, где позже я начала работать журналистом. Первый университет в Тольятти, после которого я решила, что мне нужно другое высшее образование. Первая квартира, где я начала жить самостоятельно, на ул. Механизаторов первые люди, кого я смогла назвать своими друзьями и с кем дружу до сих пор. И, понятное дело, все это время меня сопровождали книги. Можно сказать, что именно книги и привычка читать привели меня туда, где я нахожусь сейчас. Начитавшись книжек улетела из душного мира на воздушных шариках, как герой стихотворения Лимоновского стихотворения Книжищи.
Период между 20 и 24 годами, время фантастических путешествий: Австралия, Мексика, Тасмания, Мадейра, Марокко, Индия, поездка автостопом из Тольятти в Крым и обратно – это лишь несколько эпизодов моей жизни перед окончательным переездом в Москву и поступлением в университет, где я решила, что буду заниматься своей темой – культурой социальных сетей. Все эти приключения происходили на подработках, игре случая, подножных кормах. В те времена я еще не знала слова «прекарий» поэтому предпочитала называть себя просто авантюристом.
За свою жизнь я успела прожить уже несколько разных жизней. Если подумать - это большая привилегия. В конце 2025 напоминаю себе какой огромный путь я уже прошла и какой еще надеюсь пройти. Сейчас я жду только завершения давно начатых процессов. После защиты диссертации начнется другой жизненный виток, я в очередной раз стану другим человеком, как становилась не раз до этого. Не терпится уже с этим новым человеком познакомиться
По волнам моей памяти или домосковский период жизни: Тасмания, Австралия, Мексика, Италия. Именно тогда я научилась путешествовать на другой континент налегке с одним рюкзаком и обходиться минимальными удобствами. Также как научилась распределять средства и силы. Оказалось, крайне полезные навыки для жизни в Москве
Главный итог 2025: видимость и присутствие в «экстремистских» соцсетях переоценены, а сетевая жизнь, несмотря на все ограничения, по-прежнему происходит только в телеграме.
На предзащите вспомнили книгу Эмили Ханд «The Influencer Industry: The Quest for Authenticity on Social Media», 2023 года. Книга посвящена тому, как из свойства блогерского контента «аутентичность» превратилась в глобальную индустрию, способную устанавливать собственные стандарты в отношении того, что аутентично, а что нет. В книге предложена критическая история индустрии инфлюэнсеров в США: от ипотечного кризиса 2008 года до ковида. На момент выхода книги, блогинг вышел далеко за пределы коммерческих интересов, став, по мнению Ханд, главным инструментом пропаганды, полной противоположностью той самой «аутентичности» с которой все начиналось.
Листая книгу спустя всего два года, я думала, насколько все написанное больше неактуально для человека, живущего в российском контексте. Это касается и других книг о социальных сетях, где в центре внимания деньги, капитализм, торговля данными, предательство доверия подписчиков и ничего больше.
Вопросы аутентичности, видимости, сопротивления или дрессировки алгоритма запрещенной соцсети занимают русскоязычного пользователя в десятую очередь. Потому что в первую очередь миллионы пользователей прямо сейчас волнуют неработающий мобильный интернет, невозможность позвонить близким по видеосвязи в телеграме и вотсапе (вчера суд отклонил коллективный иск Роскомнадзору против блокировки звонков в WhatsApp и Telegram), принудительный переход в «патриотический» мессенджер. Я не пишу про цензуру и фейки потому что это общее место и уже надоело об этом говорить.
На излете 2025 для миллионов пользователей вопрос уже не в том, как стать видимым в соцсетях, а в том, как оставаться невидимым для государства, находясь в интернете. Становясь видимым, привлекая к себе внимание, ты автоматически становишься видимым для ведомств типа РКН.
Взгляните на самых известных инфобизнесменов и коучей. Блиновская, Маркарян, Лерчек, Портнягин, Аяз, Гасанов, Митрошина – все эти люди сейчас в тюрьме или под домашним арестом в ожидании суда. Все эти люди исчезли из инфополя, перестали существовать даже в виде мемов в нижнем интернете. Что еще не худший вариант, учитывая, что криптоинвестора и «друга Дурова», Романа Новака вместе с женой этой осенью нашли в нескольких черных пакетах в окрестностях Дубая.
Сегодня человек, задумавший повысить охваты за счет «провокационного» контента, чтобы потом на волне хайпа создать закрытый чат по продаже инфокурсов десять раз подумает, стоит ли игра свеч. Хочет ли он столкнуться с вниманием к своей онлайн персоне, которое тут же конвертируется в штраф или реальный срок, а не в деньги и приглашения в подкасты.
Для обычного человека середины двадцатых куда актуальнее вопрос «как я могу сохранить остатки своей приватности в сети», чем вопрос «как я могу стать видимым (читай известным и популярным) за счет аутентичного контента». Поэтому куда более актуальной, чем книга Ханд для нас будет книга Элис МарвикThe Private is political того же 2023 года, о праве на частную жизнь, праве на забвение в интернете, праве оставаться невидимым (в первую очередь для государства).
Несмотря на угрозы блокировок, ИИ спам, растущее количество рекламы, главной русскоязычной платформой все еще остается телеграм. Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что для многих людей он стал своего рода синонимом интернета двадцатых. И не только потому, что блокировки работают, замедления работают, запрет рекламы в «экстремисткой» сети работает. Гораздо важнее, что внутри самого телеграма все еще остается много укромных мест. Закрытых каналов и чатов, приватных клубов, где люди общаются только с теми, кого знают лично, либо знакомы через одно рукопожатие. Большие соцсети все еще существуют на силе инерции, люди постят сторис, снимают видео. Но возможность выбирать, для кого и насколько видимым ты хочешь быть, равно как и возможность получать обратную связь или вовсе от неё отказаться, все еще существует только здесь
На предзащите вспомнили книгу Эмили Ханд «The Influencer Industry: The Quest for Authenticity on Social Media», 2023 года. Книга посвящена тому, как из свойства блогерского контента «аутентичность» превратилась в глобальную индустрию, способную устанавливать собственные стандарты в отношении того, что аутентично, а что нет. В книге предложена критическая история индустрии инфлюэнсеров в США: от ипотечного кризиса 2008 года до ковида. На момент выхода книги, блогинг вышел далеко за пределы коммерческих интересов, став, по мнению Ханд, главным инструментом пропаганды, полной противоположностью той самой «аутентичности» с которой все начиналось.
Листая книгу спустя всего два года, я думала, насколько все написанное больше неактуально для человека, живущего в российском контексте. Это касается и других книг о социальных сетях, где в центре внимания деньги, капитализм, торговля данными, предательство доверия подписчиков и ничего больше.
Вопросы аутентичности, видимости, сопротивления или дрессировки алгоритма запрещенной соцсети занимают русскоязычного пользователя в десятую очередь. Потому что в первую очередь миллионы пользователей прямо сейчас волнуют неработающий мобильный интернет, невозможность позвонить близким по видеосвязи в телеграме и вотсапе (вчера суд отклонил коллективный иск Роскомнадзору против блокировки звонков в WhatsApp и Telegram), принудительный переход в «патриотический» мессенджер. Я не пишу про цензуру и фейки потому что это общее место и уже надоело об этом говорить.
На излете 2025 для миллионов пользователей вопрос уже не в том, как стать видимым в соцсетях, а в том, как оставаться невидимым для государства, находясь в интернете. Становясь видимым, привлекая к себе внимание, ты автоматически становишься видимым для ведомств типа РКН.
Взгляните на самых известных инфобизнесменов и коучей. Блиновская, Маркарян, Лерчек, Портнягин, Аяз, Гасанов, Митрошина – все эти люди сейчас в тюрьме или под домашним арестом в ожидании суда. Все эти люди исчезли из инфополя, перестали существовать даже в виде мемов в нижнем интернете. Что еще не худший вариант, учитывая, что криптоинвестора и «друга Дурова», Романа Новака вместе с женой этой осенью нашли в нескольких черных пакетах в окрестностях Дубая.
Сегодня человек, задумавший повысить охваты за счет «провокационного» контента, чтобы потом на волне хайпа создать закрытый чат по продаже инфокурсов десять раз подумает, стоит ли игра свеч. Хочет ли он столкнуться с вниманием к своей онлайн персоне, которое тут же конвертируется в штраф или реальный срок, а не в деньги и приглашения в подкасты.
Для обычного человека середины двадцатых куда актуальнее вопрос «как я могу сохранить остатки своей приватности в сети», чем вопрос «как я могу стать видимым (читай известным и популярным) за счет аутентичного контента». Поэтому куда более актуальной, чем книга Ханд для нас будет книга Элис МарвикThe Private is political того же 2023 года, о праве на частную жизнь, праве на забвение в интернете, праве оставаться невидимым (в первую очередь для государства).
Несмотря на угрозы блокировок, ИИ спам, растущее количество рекламы, главной русскоязычной платформой все еще остается телеграм. Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что для многих людей он стал своего рода синонимом интернета двадцатых. И не только потому, что блокировки работают, замедления работают, запрет рекламы в «экстремисткой» сети работает. Гораздо важнее, что внутри самого телеграма все еще остается много укромных мест. Закрытых каналов и чатов, приватных клубов, где люди общаются только с теми, кого знают лично, либо знакомы через одно рукопожатие. Большие соцсети все еще существуют на силе инерции, люди постят сторис, снимают видео. Но возможность выбирать, для кого и насколько видимым ты хочешь быть, равно как и возможность получать обратную связь или вовсе от неё отказаться, все еще существует только здесь
Собрала список лучших, на мой взгляд, постов в канале за год. Стараюсь писать только о важных для себя вещах и рада, когда это находит отклик у других. Спасибо что читаете!
Итак
Домашний арест трех сотрудников Individuum и Popcorn Books, также известный как "дело издателей". напоминаю, что все трое, включая Артема Вахляева находятся под домашним арестом с 16 мая
Чем чреват левый активизм в академии, как тотальная пассивность пользователей изобретается на ходу, какая культурная критика соцсетей нам нужна и при чем тут Герт Ловинк
Как язык поп-психологии проделал путь от бережного, ненасильственного общения до прошмандовцев русской эмиграции
«Из интернета ничего не исчезает» - самое лживое мотто двадцатых и почему коллективный исход из фейсбука* совсем не то же самое, что массовый исход из ЖЖ в конце нулевых
Prime Russian Magazine и разница между influence и impact
Революция зумеров в Непале и взрывной потенциал фотографий богатых детей в инстаграме*
Трэдвайфс (или традиционные жены) как попытка усидеть на двух стульях патриархата и феминизма
Сейфспейс как главная постковидная ценность и в чем главная опасность т.н. безопасного общения в узком кругу
О разнице между влиянием, вирусностью и видимостью и почему все три категории теряют свою актуальность во времена ИИ
Мода на бумажные издания о культуре как симптом и по каким вещам на самом деле скучают те, кто говорит, что устал от интернета
Итак
Домашний арест трех сотрудников Individuum и Popcorn Books, также известный как "дело издателей". напоминаю, что все трое, включая Артема Вахляева находятся под домашним арестом с 16 мая
Чем чреват левый активизм в академии, как тотальная пассивность пользователей изобретается на ходу, какая культурная критика соцсетей нам нужна и при чем тут Герт Ловинк
Как язык поп-психологии проделал путь от бережного, ненасильственного общения до прошмандовцев русской эмиграции
«Из интернета ничего не исчезает» - самое лживое мотто двадцатых и почему коллективный исход из фейсбука* совсем не то же самое, что массовый исход из ЖЖ в конце нулевых
Prime Russian Magazine и разница между influence и impact
Революция зумеров в Непале и взрывной потенциал фотографий богатых детей в инстаграме*
Трэдвайфс (или традиционные жены) как попытка усидеть на двух стульях патриархата и феминизма
Сейфспейс как главная постковидная ценность и в чем главная опасность т.н. безопасного общения в узком кругу
О разнице между влиянием, вирусностью и видимостью и почему все три категории теряют свою актуальность во времена ИИ
Мода на бумажные издания о культуре как симптом и по каким вещам на самом деле скучают те, кто говорит, что устал от интернета
Возвращаюсь с каникул с рубрикой «книжечки мои любимые» или исследования которые вы могли пропустить
Александр Гэллоуэй с тремя соавторами, философами и предствителями digital humanites в конце прошлого года выпустили книжку с лаконичным названием Digital Theory. Внутри, к слову, совсем не теория, а привычная нам эссеистика, так что, с большой долей вероятности будет «Экскоммуникация 2».
Вот-вот в издательстве Калифорнийского университета выйдет книга о феномене «Свифтиномики», существующей, как не трудно догадаться, внутри мультивселенной Тейлор Свифт. Автор – доцент Канзасского университета, а также бывший главный экономист Бюро переписи населения США (что бы это ни значило). Тема, близкая celebrity studies, но фокус другой – фемоптика + селфхелп. Советы женщинам, как взять за образец звезд шоу-бизнеса и голливуда, собраться с силами и преуспеть в экономике мужского шовинизма. В начале 2026 звучит сомнительно, но окей. В любом случае будет интересно взглянуть на результат.
Книга MIT Press о траурных ритуалах эпохи инстаграма* и тиктока. И нет: это не книга про селфи с похорон и танцы на кладбищах, как вы могли бы подумать. Какое место занимает публичная скорбь в медиакультуре 2020-х? Обесцениваются ли рассказы о частных трагедиях и потерях в эпоху всемирных катастроф?Разрушают ли подобные рассказы онлайн связи или наоборот, создают новые? Думаю, подобную книгу (и не одну) могли бы написать русскоязычные социологи/антропологи, живущие в России последние четыре года.
Наконец, мой фаворит – книга о независимых книжных магазинах в современном Китае. Вот-вот выйдет в издательстве Колумбийского университета. В основе десятилетнее исследование социолога из университета Бристоля, этнической китаянки с внушительным послужным списком, включающее в себя интервью, полевые исследования, а главное – обширный анализ документов.
Автор развивает собственную концепцию «культурно адаптированной стратегии», чтобы объяснить, каким образом независимые книжные в Китае — будучи одновременно культурными институциями и устойчивыми коммерческими предприятиями — лавируют между экономической выгодой и интеллектуальной автономией. Если на Западе такие магазины представляют собой альтернативу корпорациям и сетям, то в Китае напротив, они отличаются не только от государственных книжных магазинов, но и от других частных книжных. Как пишут в аннотации, в Китае, в отличие, например, от России, независимые книжные вполне себе взаимодействуют с текущей политикой и «линией партии», а не противостоят ей.
Очень хочется, чтобы эту книгу перевели на русский язык и издали где-нибудь в Ад Маргинем. Будет бестселлер.
Также птичка на хвосте принесла, что сейчас один небезызвестный книготорговец из Петербурга пишет историю российских независимых книжных. От развала СССР до наших дней. Тоже на основе интервью и прочих полевых материалов из первых рук. Ждем, в прямом смысле, с нетерпением!
Александр Гэллоуэй с тремя соавторами, философами и предствителями digital humanites в конце прошлого года выпустили книжку с лаконичным названием Digital Theory. Внутри, к слову, совсем не теория, а привычная нам эссеистика, так что, с большой долей вероятности будет «Экскоммуникация 2».
Вот-вот в издательстве Калифорнийского университета выйдет книга о феномене «Свифтиномики», существующей, как не трудно догадаться, внутри мультивселенной Тейлор Свифт. Автор – доцент Канзасского университета, а также бывший главный экономист Бюро переписи населения США (что бы это ни значило). Тема, близкая celebrity studies, но фокус другой – фемоптика + селфхелп. Советы женщинам, как взять за образец звезд шоу-бизнеса и голливуда, собраться с силами и преуспеть в экономике мужского шовинизма. В начале 2026 звучит сомнительно, но окей. В любом случае будет интересно взглянуть на результат.
Книга MIT Press о траурных ритуалах эпохи инстаграма* и тиктока. И нет: это не книга про селфи с похорон и танцы на кладбищах, как вы могли бы подумать. Какое место занимает публичная скорбь в медиакультуре 2020-х? Обесцениваются ли рассказы о частных трагедиях и потерях в эпоху всемирных катастроф?Разрушают ли подобные рассказы онлайн связи или наоборот, создают новые? Думаю, подобную книгу (и не одну) могли бы написать русскоязычные социологи/антропологи, живущие в России последние четыре года.
Наконец, мой фаворит – книга о независимых книжных магазинах в современном Китае. Вот-вот выйдет в издательстве Колумбийского университета. В основе десятилетнее исследование социолога из университета Бристоля, этнической китаянки с внушительным послужным списком, включающее в себя интервью, полевые исследования, а главное – обширный анализ документов.
Автор развивает собственную концепцию «культурно адаптированной стратегии», чтобы объяснить, каким образом независимые книжные в Китае — будучи одновременно культурными институциями и устойчивыми коммерческими предприятиями — лавируют между экономической выгодой и интеллектуальной автономией. Если на Западе такие магазины представляют собой альтернативу корпорациям и сетям, то в Китае напротив, они отличаются не только от государственных книжных магазинов, но и от других частных книжных. Как пишут в аннотации, в Китае, в отличие, например, от России, независимые книжные вполне себе взаимодействуют с текущей политикой и «линией партии», а не противостоят ей.
Очень хочется, чтобы эту книгу перевели на русский язык и издали где-нибудь в Ад Маргинем. Будет бестселлер.
Также птичка на хвосте принесла, что сейчас один небезызвестный книготорговец из Петербурга пишет историю российских независимых книжных. От развала СССР до наших дней. Тоже на основе интервью и прочих полевых материалов из первых рук. Ждем, в прямом смысле, с нетерпением!
University of Minnesota Press
Digital Theory
Proposes a powerful new theoretical approach to the concept of the digital Digital Theory argues that the digital is theoretical and should be understood ...