Мороз пробирал до костей, даже сквозь ватник и армейские термобельё. Декабрь не шутил. В прокопченном блиндаже было чуть теплее, чем снаружи, но стоило задержаться у входа, как дыхание вылетало белым паром, а пальцы тут же начинали неметь. Сегодня 31 декабря. Новый год.

За эти месяцы на передовой календарь стал чем-то абстрактным. Дни сливались в бесконечную череду дежурств, копки, сна под тревожный свист и утробный грохот. Но сегодня... сегодня даже тут, в этой серой, грязной реальности, витало нечто иное. Еле уловимое, как запах мандаринов, который помнишь из прошлой жизни, но никак не можешь поймать.

"Сань, глянь, что батя прислал!" – Гоша протянул помятую картонную коробку. Внутри, помимо пары банок домашней тушёнки и самодельных сухарей, лежал маленький, но самый настоящий, запакованный мандарин. И ветка ели. Обломок, сантиметров двадцать, с несколькими запыленными иголками, но аромат... этот смолистый, свежий запах, который мгновенно перенес меня куда-то далеко. Домой.

На секунду представил: тёплая комната, наряженная ёлка мигает огнями, по телевизору – "Голубой огонёк", на столе – оливье, шампанское. Недовольство (которое сейчас, даже было бы в удовольствие) жены, шумные игры детей, их восторженные лица. И я там. Живой, дома, в безопасности. Боль сжала горло.

"Ну что, мужики? Будем встречать?" – голос нашего командира Игоря, вырвал меня из воспоминаний. Ему было лет сорок, и он казался старым даже нам, двадцатилетним пацанам. Вся его седина, каждая морщина были отпечатки этой войны.

Бытовая суета на передовой в канун праздника – это особая история. За несколько дней до 31-го, на одной из позиций, удалось найти небольшой сгоревший блиндаж, там чудом сохранился кусок старой советской гирлянды. Естественно, нерабочей. Но кто-то примотал к ней несколько свечей, и теперь она висела на потолке землянки, подмигивая слабым, неживым светом. Кто-то из ребят умудрился выменять у местных бабок пару банок домашнего варенья. А кто-то, я даже не знаю как, раздобыл шоколадку. Обычную, молочную. Разделили ее на всех, по микроскопическому кусочку.

Весь день прошел в напряжении. Ожидание. Но не праздничное, а боевое. А вдруг именно сейчас, в этот самый момент, когда весь мир замирает в ожидании чуда, они решат ударить? Поэтому оружие было наготове, рации настроены, и каждый взгляд был направлен в сторону "нуля".

Ближе к полуночи стихло. Не полностью, нет. Где-то вдалеке по-прежнему бубнили пулемёты, изредка слышался одиночный выстрел, но общая напряжённость немного спала. Мы собрались в блинчике. Человек десять. Игорь достал термос с крепким чаем, заваренным с листьями смородины. Запах был обволакивающим, домашним. Гоша разделил свой мандарин на дольки, каждую – на пятерых. Крошечный, жёлтый кусочек, сладкий, с терпкой кислинкой. Вкус рая.

"За победу, мужики!" – хрипло сказал Игорь, поднимая кружку с чаем. Мы чокнулись. У кого что было: кружки, походные фляжки. “За наших!" – добавил кто-то. "За то, чтобы вернуться домой," – прошептал я. Это было не то, что говорят вслух, но каждый здесь знал, что именно это имелось в виду.

Часы показывали без пяти полночь. Все притихли. Каждый был в своих мыслях, в своих воспоминаниях, в своих надеждах. Тишина стала почти осязаемой. В какой-то момент показалось, что я слышу бой курантов Кремля, который, наверное, сейчас разносится по всей стране. Слышу залпы салютов, смех людей, звон бокалов.

И тут, ровно в полночь, небо вспыхнуло. Не огнями салюта. Нет. Далеко, на той стороне, что-то взорвалось. Потом еще и еще. Несколько минут грохот был оглушительным. Наши ответили. Новый год начался с войны.

Осознание было горьким, как порох. Но когда грохот немного стих, и мы снова услышали лишь далекое перемигивание автоматов, кто-то из наших – по-моему, совсем молодой, Серега, – вдруг тихо запел: "В лесу родилась ёлочка..." Нестройно, хрипло, фальшивя, но с душой. Один голос подхватил, потом другой. И вот уже десять хриплых мужских голосов пели эту детскую песню, там, в прокопченном блиндаже, где-то на передовой.