Город в огне. Джерардо Доттори, 1926

Человеку в силу дерзновения свойственно думать, что он свободен в мыслях, словах и решениях. Это никогда не было правдой — субъект не прозрачен для самого себя — и особенно ясно в экстремальных ситуациях, идет ли речь о диванных генералиссимусах или любителях покаяний.

Во-первых, мы подвержены аффективным взрывам. Когда речь идет об опыте от первого лица, человек думает, что его переживания уникальны, хотя они типичны и вписаны в общую историю страдания. Но для конкретного субъекта это означает эмоциональный шторм и попытку контроля. Результат — приступы консьюмеризма, страсть к спонтанным путешествиям, замещающие действия.

Во-вторых, инфополе начинено минами, во всех смыслах. Не важно, к какой прессе вы припадаете, важно, что многообразие опыта неизбежно будет структурировано так или иначе. Факты приобретают полярные значения — или игнорируются, причем как Левиафанами, так и теми, кто позиционирует себя как правдорубы. Мы здесь органы и детали медиа, и чем это незаметнее, тем фатальнее (если стало слишком комфортно или вы ощутили ясность — вас точно используют). Медиа как единственные субъекты смартфонных антропологий мыслят нами в согласии с любимой психонавтами теорией о том, что люди — только этап в развитии поганого гриба.

В третьих, репрессивность языка на глазах обрастает плотью. Человек не может говорить, не используя слова, и всегда вынужден осуществлять определенный подбор понятий. Подвержены семиотизации даже знаки препинания, пустоты, молчание. За их тотальностью можно только надеяться обнаружить неструктурированный «избыточный элемент».

Полная свобода, таким образом, невозможна просто потому, что у всех есть чувства, источники информации и речевые акты — все, что делает нас интегрированными в социум. Но возможно движение к самости, в сторону разломов символического — правда, крайне болезненное, потому что слияние с нарративом комфортнее. «Правильный» семиозис это часть диктата медийного наслаждения и гарант неуязвимости. Отдаваясь ему, мы приносим в жертву свою уникальность и отдаляемся от обретения того, что не подвержено символической (идеологической) захваченности.

«Провозглашаю догматически: Пока вы, ваш пациент и ваша совместная работа не будут в основе своей мотивированы стремлением к добру и справедливости, не будет никакого стоящего терапевтического результата. Единственный настоящий и надежный двигатель терапии — это совесть, порожденная любовью.

Правильный вопрос: «Как должен я относиться к себе и другим»… Конечно, есть «должествования» токсичного суперэго, которые предстоит поумерить по ходу терапии. Но порочно думать, что все моральные обязательства перед собой и другими это только лишь указы суперэго.

Зачем мне пытаться поддерживать контакт с реальностью? Зачем прекращать проецировать вину и стыд? Зачем стараться интегрироваться? Зачем переставать пытаться контролировать судьбу? Зачем быть добрым к своему будущему «я»? Зачем преодолевать свои регрессивные защиты? Зачем стремиться сохранить достоинство, если я могу быть беспечно распущенным?...

Вы и так знаете зачем. Это знание глубоко в вашем сердце. И ваше сердце — источник совести. А совесть — источник вашей истинной мотивации. Вы делаете все это потому что так правильно.

В психологии часто говорит: делайте так, потому что тогда вы будете счастливее. Еще говорят, что мораль — это либо соблюдение клинических приличий (не спи со своими пациентами; веди записи так-то...), либо личный выбор (кто я такой, чтобы навязывать мои моральные ценности?; я должен помочь своему пациенту осознать свои...).

Это чепуха. Да, вы не можете «навязывать мораль»: сама эта идея морально и концептуально ущербна. Да, есть несколько сфер жизни, по поводу которых ну нас есть серьезные разногласия. Но они редко встречаются в клинике.

Что встречается, так это нечестность по отношению к супругу или к себе; уклонение от принятия мужества; избегание тестирования реальности; избегание праведного гнева через показное самоуничижение; неспособность любяще успокоить себя; и стремление потворствовать расщеплению, позабыв о достоинстве.

Что встречается, так это нарушение нравственного развития: словно вы не провинившийся, но любимый — тот, кто может набраться мужества, чтобы все исправить — а никчемный человек, который должен бесконечно наказывать сам себя или быть наказан другими.

И все это способы игнорировать непреходящую истину о том, что воспитание истинного достоинства, формирование честной гордости — через стремление к добру и справедливости — это именно то, что в наибольшей степени способствует психическому здоровью».

— Richard Gipps

«Религия (или ее отсутствие) определяет цели терапевтического воздействия. Когда врача и больного связывает одна и та же вера, именно она оказывается той инстанцией, которая определяет окончательные решения, оценки, указывает направление дальнейшего движения, создает условия для использования тех или иных терапевтических средств. При отсутствии этой связи место религии занимает светское мировоззрение. Врач принимает на себя функции жреца. Возникает идея, так сказать, светской исповеди, общедоступных консультаций по духовным вопросам. Там, где объективная инстанция не действует, психотерапии грозит опасность стать не только средством, но и выражением какого-либо более или менее путаного мировоззрения – абсолютно устойчивого или мимикрирующего, серьезного или притворного, но обязательно «приватного», обусловленного свойствами конкретной личности.

[…]

Многие современные психотерапевты находятся под воздействием иллюзии, будто именно перед невротиками и психопатами можно ставить максимальные задачи – такие как требование реализации собственного «Я», расширения границ разума, достижения личностью, как неким имманентным целостным комплексом качеств, гармонической полноты человеческого бытия. Психотерапия неразрывно связана с реалиями общей веры и общих ценностей. Там, где общей веры нет, перед личностью ставится невероятно сложное требование помочь себе, исходя из собственных ресурсов; но любой человек, способный хотя бы частично выполнить подобное требование, не нуждается ни в какой психотерапии.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«Чего хочет достичь больной, когда он обращается к психиатру? Что сам врач считает целью лечения? Очевидно, в обоих случаях речь идет о «здоровье» в самом неопределенном смысле этого слова. Один считает «здоровьем» неосмысленное, оптимистичное, трезво-уравновешенное отношение к жизни, другой – осознание постоянного присутствия Бога и сопровождающее его чувство покоя и уверенности, надежности окружающего мира и будущего. Третий чувствует себя здоровым, когда все его личные неприятности, его собственные действия, вызывающие отвращение у него самого, все отрицательные моменты его жизненной ситуации оказываются заслонены ложными идеалами и иллюзорными интерпретациями. Здоровью и счастью очень многих людей полезна терапия персонажа ибсеновской «Дикой утки» доктора Реллинга, который говорит о своем пациенте: «Я забочусь о том, чтобы сохранить в нем ложь его жизни», а в связи с «лихорадкой честности» саркастически замечает: «Отнимая у среднего человека ложь его жизни, вы отнимаете у него счастье». Мы безоговорочно придерживаемся мнения, что для терапии желательна правда; но считать, будто ложь делает человека больным, – это явный предрассудок. Существуют прекрасно приспособленные к жизни личности, всецело поглощенные ложными представлениями о себе и окружающем мире. Значит, необходимо серьезно задуматься над тем, в чем состоит суть лечения и, далее, каковы границы любых психотерапевтических усилий — пусть даже на эти вопросы невозможно дать окончательные ответы.

Что составляет суть лечения? Предпосылкой любой терапии служит молчаливая убежденность в том, что ответ на этот вопрос нам известен. В случае соматических болезней никаких неясностей на этот счет обычно не бывает. Но при неврозах и психопатиях ситуация выглядит совершенно иначе, ибо их лечение вступает в нераздельную, хотя и весьма неоднозначную (содержащую в себе одновременно правду и ложь) связь с верой, мировоззрением, этосом. Было бы чистой фикцией полагать, будто врач ограничивает себя только тем, что с точки зрения всех мировоззрений и религий признается здоровым и объективно желаемым.

[…]

В качестве цели психотерапевтических усилий часто называют «здоровье», трудоспособность, способность реализовать собственные возможности и получать удовольствие (Фрейд), адаптацию к обществу (Адлер), радость творчества и способность испытывать счастье. Нечеткость и многочисленность подобных формулировок указывает на то, что все они, по существу, сомнительны и проблематичны.

Цель психотерапии определяется мировоззренческими соображениями, и уйти от этого невозможно. Эти соображения могут затемняться привходящими моментами или подвергаться хаотическим искажениям, но нам не дано разработать такую психотерапию, в которой не было бы ничего, кроме чистой медицины и которая в самой себе содержала бы собственное обоснование.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«Ясно, что хороший психиатр – большая редкость; и даже он, как правило, является по-настоящему хорошим психиатром только для относительно немногих людей, которым лучше всего соответствует по своим качествам. Психиатр для всех – это нечто, невозможное в принципе. Но в силу обстоятельств психиатр обязан оказывать помощь любому человеку, который вверяет себя его заботам. Этот факт сам по себе заставляет его быть скромным.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«Психотерапевт должен прийти к пониманию самого себя. Болезни, обусловленные соматическими причинами, не дают оснований требовать от врача, чтобы он подвергал себя тем же процедурам, что и своего пациента, и, таким образом, проверял собственное искусство на себе самом. Врач может наилучшим образом справиться с лечением нефрита у другого человека, даже если собственную болезнь того же рода он лечит очень плохо или не лечит вообще. Но в сфере психики ситуация выглядит совершенно иначе. Психотерапевт, не видящий глубин собственной души, не может по-настоящему проникнуть в глубинные слои психической жизни своего пациента: ведь при любой попытке такого проникновения на психотерапевта действуют чуждые импульсы, которые ему необходимо понять. Психотерапевт, не способный помочь самому себе, не может оказать реальной помощи другому. Поэтому перед врачом издавна ставится требование сделать себя объектом углубленного психологического исследования. Ныне это требование признано одним из фундаментальных.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«В психотерапии от врача требуется высочайшая степень личной вовлеченности в процесс лечения. Нужно сказать, что, по существу, это требование оказывается выполнимо лишь в крайне редких случаях. Фон Вайцзеккер выразил его в следующих словах: «Только при условии, что врач до глубины души задет болезнью, заражен, напуган, возбужден, потрясен ею, только при условии, что она перешла в него и продолжает в нем развиваться, обретая благодаря его сознанию свойство рефлексивности, и только в той мере, в какой все это оказалось достигнуто, врач может рассчитывать на успех в борьбе с нею».

Коммуникация, однако, обычно нарушается типичными потребностями больного. Один из важных для психиатра типов отношений между людьми – описанное Фрейдом «перенесение» («трансфер», «Übertragung») больным на врача чувств преклонения, любви, а также враждебности. В психотерапии перенесение неизбежно; оно может стать опасным препятствием, если его вовремя не распознать и не преодолеть. Некоторые врачи наслаждаются той позицией превосходства, которую они обретают в силу соответствующего отношения к ним пациентов. Другие стремятся к ликвидации любых эротически окрашенных перенесений, отношений подчиненности и зависимости, дабы установить желаемое отношение разумной коммуникации на основе равенства; но их усилия кончаются неудачей из-за элементарной потребности больных, которые хотят видеть во враче своего возлюбленного спасителя.

Ответственный психиатр делает свою собственную психологию — психологию врача – предметом осознанной рефлексии. Отношение между врачом и больным неоднозначно. Информирование с позиций специалиста, дружеская помощь на основе равенства, авторитарность врачебных предписаний имеют, по существу, совершенно различный смысл. Врач и пациент часто вступают в борьбу друг с другом. В одних случаях это борьба за превосходство, в других – за достижение большей ясности. Просветление глубин души может достигаться либо на основе абсолютного авторитета, в который человек верит, либо на основе взаимности, когда задача собственного прояснения становится для врача столь же важной, как и задача прояснения больного.

Мы не в состоянии дать теоретически содержательную формулировку принципов, которым должен следовать в нашу эпоху практикующий психотерапевт. Так или иначе, он обязан быть философом — независимо от того, философствует ли он осознанно или бессознательно, дисциплинированно или беспорядочно, методично или случайно, серьезно или играючи, в категориях абсолютного или поддаваясь веяниям моды. О том, каков он на самом деле, нам может сообщить только его собственный пример, но вовсе не теория. Искусство терапии и обращения с больными, подходы и установки невозможно свести к ограниченному набору правил. Невозможно предугадать, как именно, с какими последствиями разум и гуманность, рассудительность и открытость проявят себя в каждой данной ситуации. Высшая из всех возможностей нашла свое выражение в формуле Гиппократа: iatros philosophos isotheos (врач, философ, богоравный).»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

Карл Ясперс о типах психиатров/психотерапевтов

«Поскольку наше время заставляет врача принимать на себя те функции, которые прежде были прерогативой жрецов и философов, появилось большое число разнообразных типов врачей. При отсутствии объединяющей веры потребности больного и врача допускают множество разнообразных возможностей. Поведение и действия врача зависят не только от его общей мировоззренческой установки и определяемых этой установкой (пусть даже неосознаваемых) целей, но и от того скрытого давления, которое оказывается на него природой его пациента. Поэтому нет ничего удивительного в том, что различные психиатры практикуют различные типы психотерапевтической деятельности.»

https://telegra.ph/Karl-YAspers-o-tipah-psihiatrovpsihoterapevtov-05-16

«То, что имеет для больного окончательное, решающее значение, можно назвать «выявлением» («Offenbarwerden»). Больной раскрывается для себя самого благодаря тому, что он, во-первых, усваивает сведения, сообщаемые ему врачом, и узнает о себе определенные подробности; во-вторых, он как бы рассматривает себя в зеркале и тем самым учится познавать себя; в-третьих, он внутренне творит себя, достигая все новых и новых глубин самопознания; в-четвертых, он подтверждает и наполняет содержанием процесс выявления своей сущности в ходе экзистенциальной коммуникации. Процесс самораскрытия, самопрояснения – это важная, существенная черта психотерапии; его не следует трактовать упрощенно, ибо он представляет собой структурированное целое, которое неизбежно распадется, если мы внесем путаницу в иерархию составляющих его стадий. Процесс прояснения как самовыявления (Sich-offenbar-werden), позволяющего человеку проникнуть в глубины своего существа, выходит далеко за пределы достижимого в рамках рационально распланированной психотерапии, поскольку ведет в сферу философствующего становления самости человека.

Итак, выделяются две разновидности терапии. Во-первых, это форма терапии, при которой врач апеллирует к бытию самости больного, стремится прояснить ее на всех уровнях и, осуществляя действенную коммуникацию, выступает в качестве партнера в процессе выявления. Во-вторых, это такая разновидность терапии, при которой врач прибегает к методам естественных наук, ограничивая свою задачу соматическим и психологическим воздействием на патологически расстроенные механизмы. Эти крайние формы терапии радикально различаются по смыслу.

[…]

Итак, самая глубокая из оппозиций терапии определяется тем, сосредоточен ли врач на явлении биологического порядка, доступном исследованию методами естественных наук, или он апеллирует к свободе человека.

[…]

Жизнь можно лечить; но к свободе можно только взывать.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«Как бы человек ни нуждался в помощи, он испытывает известную неприязнь не только к психотерапии, но и к любым разновидностям лечения. В любом человеке есть что-то такое, что предпочитает помогать себе само. Внутренние препятствия человек хочет преодолевать самостоятельно. Именно поэтому Ницше мог сказать: „Тот, кто дает больному советы, приобретает ощущение превосходства над ним независимо от того, принимаются его советы или нет. Поэтому раздражительные и гордые пациенты ненавидят советчиков больше, чем свою болезнь“.

[...]

Явления психической жизни, о которых мы говорим как о „проблематичных“, не похожи на насморк или воспаление легких, прогрессивный паралич или опухоль мозга, dementia praecox или эпилепсию; они пребывают в той сфере, где все еще сохраняется элемент свободы. Потребность в лечении означает в этом случае необходимость смириться с потерей свободы; но в действительности свобода все еще не утрачена и оказывает сопротивление, заявляя о своих правах. Но если ряд психических процессов приводит в конечном счете к утрате способности отвечать за свои поступки, это неизбежно означает, что возможность доверять данному индивиду, ставить перед ним ответственные задачи, вступать с ним в отношения разумного сотрудничества были ограничены с самого начала. Отсюда — естественное стремление любого самостоятельного, реалистично мыслящего и верующего человека держаться как можно дальше от психотерапии, которая проникает в интимные глубины души и затрагивает человека во всей его целостности. Что касается случаев, допускающих применение более специальных, ограниченных по своему воздействию психотерапевтических процедур, которые не затрагивают человека в целом (к их числу относятся гипноз, аутогенная тренировка, гимнастика и др.), то здесь речь идет не о воздействии на душу человека как таковую, а об использовании психотехнических средств для достижения частных целей (например, для того, чтобы избавить пациента от определенных физических недомоганий). Но даже при обращении к этим средствам — которые, по меньшей мере в одном из своих аспектов, являются психическими, — невозможно обойти вопрос о том, насколько они совместимы в каждом отдельном случае с чувством стыда и самоуважением пациента.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

«Практика зависит от науки только в своем осуществлении, но не в целеполагании.

Один из соблазнов, порождаемых практикой, заключается в стремлении избежать этой зависимости от науки, этой неудовлетворенности тем, что наука не всегда должным образом обосновывает практические действия. Нет смысла ждать от науки того, на что она неспособна. В эпоху суеверной веры в науку именно последняя используется для маскировки фактов, не поддающихся адекватной интерпретации. Считается, что в случаях, когда решения нужно принимать под собственную ответственность, наука, исходя из общезначимого знания, должна дать соответствующий ответ – даже если знание, которое могло бы обосновать такой ответ, на самом деле является чистой фикцией. В итоге науку используют для доказательства того, что в действительности происходит в силу совершенно иных непреодолимых причин. Такая ситуация складывается всякий раз, когда врач не выказывает достаточно острого и ясного понимания неврозов, возникающих по типу реактивных, не умеет точно выразить свое мнение о вменяемости того или иного пациента, недостаточно уверен в собственных психотерапевтических предписаниях.

Нередко форма, имеющая внешние признаки научности, используется для выражения чего-то такого, что нам, по существу, неизвестно, но соответствует нашим желаниям, догадкам, стремлениям, вере. Так наука приспосабливается к практическим целям. Создаются схемы, пригодные для практической деятельности, призванной успокаивать, маскировать, убеждать, – и эти же схемы прилагаются к той практике, которая утверждает, решает, дозволяет и запрещает. Наука превращается в некую условность, которая имеет смысл только постольку, поскольку она создает вокруг психотерапевтической практики своего рода научный ореол; последний же замещает теологическую атмосферу, столь характерную для прошлых эпох.»

— Карл Ясперс. Общая психопатология

Tuesday Riddell. Pond Life (2021)

Новый фильм/сериал Адама Кертиса вышел сегодня

https://www.youtube.com/watch?v=VRZagEpiB08

https://twitter.com/jonronson/status/1577996825730195456

Самое правдободобное, но не занудное киноизображение «психодинамической» (бр-р-р, ну и слово) психотерапии — первые три сезона «In Treatment».

Групповая работа лучше всего показана в «Group». Весь мини-сериал выложен на ютуб, первый сезон отличный, второй послабее, но тоже хороший. Сценарий вдохновлен книжкой Ялома «Шопенгауэр как лекарство» (которая мне не нравится), но это не важно. Интереснее то, что актер, который играет терапевта и в самом деле терапевт с десятилетиями стажа (с Яломом лично знаком), и что все происходящее в кадре выглядит как и должно.

https://www.youtube.com/watch?v=bzKmJoe_e2c&list=PLBLRnnp02DXc3vJFtr2eWgbC0sMPjOVdC&index=2

«Удивительная вещь — невроз. Несмотря на многочисленные подсказки от реальности, на все шероховатости повседневного опыта, наши пациенты упорно повторяют одни и те же пагубные паттерны день за днем, из года в год. Просто диву даешься, насколько же невротические паттерны устойчивы. Но эта поразительная непоколебимость вовсе не заслуга одного только невроза (или невротика), как мы порой склонны считать. Поддержание невроза — это тяжелая, грязная работа, с которой никак не справиться в одиночку. Чтобы поддерживать невроз, нужна помощь. Для каждого невроза нужны сообщники.»

— Paul L. Wachtel. Cyclical Psychodynamics & the Contextual Self

«Уильям Джеймс с элегантной лаконичностью описал „классические этапы карьеры теории. Сначала, как вы знаете, новая теория подвергается нападкам как абсурдная; затем она признается верной, но очевидной и незначительной; наконец, она становится настолько важной, что ее противники утверждают, что они сами ее открыли“».

— Richard J. Bernstein. Beyond Objectivism and Relativism: Science, Hermeneutics, and Praxis

«[...] мир и вся реальность представляется нам чем-то, что либо уже знакомо, либо может стать знакомым. А именно, мы исходим при этом из допущения, во-первых, что все нам доселе еще незнакомо, от нас скрытое, как и все поражающее нас новое, незнакомое, непосредственно вызывающее в нас удивление и смущающее и запутывающее нас, может быть познано, «объяснено» т.е. сведено к знакомому, «самоочевидному», «понятному», и, во-вторых, что оно имеет такое строение, что даже если оно и остается фактически непознанным и непостигнутым, мы имеем право признать его в принципе познаваемым и постигаемым, т.е. сводимым на элементы либо уже знакомые и понятные, либо могущие стать нам знакомыми и понятными. Таков прозаический, рассудочный, обмирщенный образ мира; [...]

Но, по крайней мере иногда, мы имеем опыт и совсем иного рода; нас касается или в нас шевелится что-то совсем другое. Из эпохи детства в нас всплывают воспоминания о состоянии, в котором каждый клочок мира, каждая вещь и каждое явление представлялись нам непостижимой тайной и мир был для нас сплошным миром чудес, возбуждающим радость, восхищение, изумление или ужас. То, чем мы тогда жили, было ли только нелепым, бессмысленным заблуждением — плодом невежества и умственной беспомощности, — или мы, может быть, чуяли тогда что-то реальное, что теперь от нас ускользает?

Какие-то остатки этого жизнечувствия блаженного детства продолжают жить в нас и теперь. При каждом переживании красоты — в наслаждении искусством или при созерцании красоты природы или человеческого лица — нас объемлет, хотя бы на краткий миг, священный трепет. Перед лицом событий, которые нас потрясают будь то смерть близкого человека или рождение нового человеческого существа, — мы чувствуем, что стоим перед неким таинством: носители жизни как будто исчезают в какой-то непостижимой дали или всплывают из непостижимой глубины. Великие катастрофы в природе — землетрясения, наводнения, бури — и великие социальные потрясения возбуждают в нас чувство каких-то таинственных сил, которые внезапно захватывает наш привычный, знакомый, устойчивый мир.

И как бы крепко мы ни вросли в строй нашей обычной будничной жизни, какими бы разумными, ответственными людьми мы ни считали самих себя, как бы мы ни срослись с нашим социальным положением, с «ролью», которую мы «играем» в социальной среде, для других людей, как бы мы ни привыкли смотреть на себя извне, со стороны и видеть в себе лишь то, чем мы «объективно» являемся другим людям, — порой — хотя бы изредка — в нас шевелится и что-то совсем иное; и это иное есть что-то непостижимое и таинственное; и мы смутно чувствуем, что подлинное существо нашей души что-то совсем иное, что мы привыкли скрывать не только от других людей, но и от самих себя.

И дело тут совсем не в том, что то, что мы скрываем, в чем боимся сознаться, есть нечто морально дурное. Цензура разумного, будничного сознания стремится так же вытеснить и чувства, которые мы испытываем как священные, возвышенные проявления какого-то тайного восторга или умиления, которые мы иногда переживаем, — поскольку именно они не укладываются в рамки общепризнанного, рационально выразимого морального сознания. Стыдливость, стремление к потаенности присущи нам не только в отношении дурного в нас, но и в отношении самого лучшего — в отношении всего, что мы не можем высказать обычными словами, т.е. в рациональных, общедоступных и привычных понятиях, и если мы обладаем интеллектуальной честностью, то мы должны признать, что это непостижимое и непонятное в нас — все, чем мы в направлении вверх или вниз не совпадаем с уровнем того, что зовется «нормальным человеком», составляет, собственно говоря, наше подлинное существо.»

— С.Л. Франк. Непостижимое: онтологическое введение в философию религии (1939)

«Удовлетворенность познанным, чувство всеведения, претензия, что познанным и знакомым исчерпано без остатка все сущее, есть, как известно, обычно печальная привилегия невежды, человека, который не имеет понятия об истинном существе познания и по большей части вообще не познает ничего сам, а перенимает чужие познания и удовлетворяется ими. Всякий действительно познающий сознает — и чем он значительнее, чем более способен к самостоятельному познанию, тем сильнее в нем это чувство, — что все им познанное есть лишь ничтожная, безмерно малая доля непознанного и неведомого, — более того, что и оно само познано лишь отчасти и в значительной мере остается для него темным, неуясненным. Это мучительное и вместе с тем плодотворно-активное сознание недостаточности всего уже достигнутого знания, это знание собственного неведения, на которое впервые в истории человечества указал Сократ (он говорил, как известно, что знает только одно — что он ничего не знает […])

[…] всякая вещь и всякое существо в мире есть нечто большее и иное, чем все, что мы о нем знаем и за что мы его принимаем, — более того, есть нечто большее и иное, чем все, что мы когда-либо сможем о нем узнать; а что оно подлинно есть во всей своей полноте и глубине — это и остается для нас непостижимым. Лишь тупое филистерство может упускать из виду этот фундаментальный факт; кто еще сохранил подлинное чувство реальности, тот его всегда ощущает. Сколь бы мудр, опытен, учен ни был человек — всякая частица реальности, если только он способен увидать ее в ее подлинном существе, не искаженном и не умаленном его слепотой и гордыней, говорит ему об этом.»

— С.Л. Франк. Непостижимое: онтологическое введение в философию религии (1939)