«[…] рождение в мир означает выход из состояния бессознательного комфорта и более или менее мгновенного удовлетворения всех потребностей материнской утробой. Как только младенец оказывается снаружи, ему приходится действовать в соответствии с внешним миром — хоть пока и в минимальной степени. Есть рот, который нужно использовать, материнский сосок, который нужно схватить, собственное тело, которое надо расположить так, чтобы уменьшить дискомфорт (такой дискомфорт Отто Ранк, правоверный ницшеанец из близкого круга Фрейда, называл «травмой рождения»). При этом младенец все еще в некоторой степени является центром внимания (смеем надеяться). Взрослые не только организуют окружающий мир так, чтобы все способствовало развитию ребенка — безопасность дома, свет, звук, температура и т.д., — но и отвечают на потребности младенца, берут на себя большую часть ответственности за происходящее с ним, то есть заботятся о нем.
Со временем от ребенка требуется все больше действий, на него ложится все больше ответственности, и он медленно перестает быть центром внимания. В конце концов ему приходится хотя бы в какой-то степени признать, что родители не его собственность, не его личный источник внимания и что они не всегда могут полностью посвящать себя ему. Когда ребенок становится еще старше, он понимает не только тот факт, что родители иногда уделяют время друг другу (а могли бы — ему!), но и то, что в мире существуют другие люди, что объекты и субъекты в мире не зависят от его желаний и не подчиняются его воле. Таким образом взросление — это медленно нарастающая фрустрация, которая разрушает остатки ощущения всемогущества, когда-то позволившего младенцу выжить. Как верно подмечают в психологии развития, у детей постепенно нарастает субъектность, агентность и способность овладевать самыми разными навыками, но способно ли это ощущение контроля залечить рану, полученную при рождении, — вопрос спорный.
То, как именно человек уживается с этой раной, и составляет его характер или защитную психическую структуру, то есть его психическое заболевание. Слишком много времени потрачено на поиск «причин» психических заболеваний, как будто тут есть какой-то секрет. По своей сути психическое заболевание — это способ решения конфликта, но способ застывает, костенеет со временем и используется как статичный инструмент, который совершенно не подходит для динамической ситуации. [...]
В этом смысле невротик живет, пытаясь впихнуть квадратное в круглое. Обсессивный бессознательно верит, что если он до мельчайших деталей разберется в квадратном, круглом или в них обоих, то квадратное наконец подойдет к круглому или невыносимое ощущение от того, что это никогда не произойдет, каким-то образом станет менее невыносимым. Депрессивный бессознательно верит, что квадратное, сломанное от бесконечных попыток запихивания в круглое и поэтому выброшенное (а может потому, что оно не дотягивает до существующего в голове идеала), станет прежним, если только он, депрессивный, будет достаточно хорош. Истерик и психотик... о них как-нибудь в другой раз. […]»
— A Quick and Dirty Guide to Psychoanalysis
Со временем от ребенка требуется все больше действий, на него ложится все больше ответственности, и он медленно перестает быть центром внимания. В конце концов ему приходится хотя бы в какой-то степени признать, что родители не его собственность, не его личный источник внимания и что они не всегда могут полностью посвящать себя ему. Когда ребенок становится еще старше, он понимает не только тот факт, что родители иногда уделяют время друг другу (а могли бы — ему!), но и то, что в мире существуют другие люди, что объекты и субъекты в мире не зависят от его желаний и не подчиняются его воле. Таким образом взросление — это медленно нарастающая фрустрация, которая разрушает остатки ощущения всемогущества, когда-то позволившего младенцу выжить. Как верно подмечают в психологии развития, у детей постепенно нарастает субъектность, агентность и способность овладевать самыми разными навыками, но способно ли это ощущение контроля залечить рану, полученную при рождении, — вопрос спорный.
То, как именно человек уживается с этой раной, и составляет его характер или защитную психическую структуру, то есть его психическое заболевание. Слишком много времени потрачено на поиск «причин» психических заболеваний, как будто тут есть какой-то секрет. По своей сути психическое заболевание — это способ решения конфликта, но способ застывает, костенеет со временем и используется как статичный инструмент, который совершенно не подходит для динамической ситуации. [...]
В этом смысле невротик живет, пытаясь впихнуть квадратное в круглое. Обсессивный бессознательно верит, что если он до мельчайших деталей разберется в квадратном, круглом или в них обоих, то квадратное наконец подойдет к круглому или невыносимое ощущение от того, что это никогда не произойдет, каким-то образом станет менее невыносимым. Депрессивный бессознательно верит, что квадратное, сломанное от бесконечных попыток запихивания в круглое и поэтому выброшенное (а может потому, что оно не дотягивает до существующего в голове идеала), станет прежним, если только он, депрессивный, будет достаточно хорош. Истерик и психотик... о них как-нибудь в другой раз. […]»
— A Quick and Dirty Guide to Psychoanalysis
«Еще один представитель школы целостного подхода в русской медицине 19 века – ученик М.Я. Мудрова, терапевт широкого профиля Григорий Антонович Захарьин (учитель А.П.Чехова, как врача). Г. А. Захарьин (1829-1898) имел славу лучшего врача России. Он лечил и Александра III от болезни почек, отказавшись от почетного звания лейб-медика, и Льва Николаевича Толстого, не признававшего медицины. «Самый московский» гениальный врач, по преданию, безошибочно ставивший диагноз «с первого взгляда», он был известен своей эксцентричностью. Рассказывали, как однажды он угрожал пациенту, сибирскому купцу, палкой, требуя оставить дурные привычки и исполнять все его назначения, с криком «иначе умрешь!», пока перепуганный пациент не согласился.»
«Stoicism now focuses on Epictetus’ best known remark. It’s commonly glossed thus: “it’s not what happens to you that matters but how you respond that matters.” It’s the basis of a thousand self-help books. Try to control what you can, not what you can’t, which in practice means, monitor mindfully how you react to events. As for the rest, go with the flow.
[…]
What Stoicism-lite removes is the cosmic view that informed his advice. He was convinced that the ways of the world and the universe were determined by an omnipresent, omnipotent force. Stoics called it the Logos. It was divine. It was irresistible. And crucially, it was benign.
In other words, Epictetus was not saying happiness is found by focusing on what you can control – which, after all, in a consumer society can often feel like quite a lot, so long as you have cash in your pocket and wifi to an online store. Rather, he was saying: “Freedom is secured not by the fulfilling of your desire, but by the removal of your desire,” as he himself glossed the counsel. “Don’t ask that events should happen as you wish; but wish them to happen as they do, and you will go on well,” he puts it in another place.
[…]
Stoicism proper is about aligning your life to the Logos. The all-powerful God has its way anyway. Only the divine knows best. So give up your desire and desire what God determines. Then you will begin to perceive God in all things, in every tree, in every mountain, in other souls.»
— Mark Vernon, Why Modern Stoicism Misses The Point
[…]
What Stoicism-lite removes is the cosmic view that informed his advice. He was convinced that the ways of the world and the universe were determined by an omnipresent, omnipotent force. Stoics called it the Logos. It was divine. It was irresistible. And crucially, it was benign.
In other words, Epictetus was not saying happiness is found by focusing on what you can control – which, after all, in a consumer society can often feel like quite a lot, so long as you have cash in your pocket and wifi to an online store. Rather, he was saying: “Freedom is secured not by the fulfilling of your desire, but by the removal of your desire,” as he himself glossed the counsel. “Don’t ask that events should happen as you wish; but wish them to happen as they do, and you will go on well,” he puts it in another place.
[…]
Stoicism proper is about aligning your life to the Logos. The all-powerful God has its way anyway. Only the divine knows best. So give up your desire and desire what God determines. Then you will begin to perceive God in all things, in every tree, in every mountain, in other souls.»
— Mark Vernon, Why Modern Stoicism Misses The Point
[О разнице между аффектом и страстью]
«Почти всегда Ницше в смысловом отношении отождествляет страсть с аффектом, однако если, например, гнев и ненависть, или радость и любовь, не только отличаются друг от друга как один аффект от другого, но и различаются как аффект и страсть, тогда здесь необходимо дать более точное определение. […]
Так как ненависть гораздо изначальнее гнева пронизывает все наше существо, она, как и любовь, собирает нас воедино, привносит в наше существо изначальную решимость и вводит нас в некое относительно продолжительное состояние, в то время как гнев, внезапно обрушившись на нас, так же скоро проходит или, как мы говорим, затухает. Ненависть, излившись, не затухает, но продолжает расти и крепнуть, она вгрызается в нас и поедает все наше существо. В то же время эта непрестанная замкнутость, которая через ненависть входит в человеческое вот-бытие, на самом деле не замыкает его, не делает слепым, но наделяет зрением и взвешенной оценкой. Гневающийся теряет рассудительность, ненавидящий доводит свою рассудительность и осмотрительность до «окончательно выверенной» злобы. Ненависть никогда не становится слепой, она всегда зорка, слеп лишь гнев. Любовь никогда не становится слепой, она всегда глубоко проницательна, лишь влюбленность слепа, мимолетна и уязвима, ибо это аффект, а не страсть. Страсть широко выплескивается наружу, раскрывает себя; в ненависти происходит то же самое, когда она постоянно и всюду преследует ненавидимое. Однако этот выплеск страсти не просто лишает нас головы: он собирает наше существо воедино и возвращает его на его исконную почву, он открывает эту почву только в таком собирании, и, таким образом, страсть есть то, через что и в чем мы утверждаемся в самих себе и проницательно овладеваем сущим вокруг нас и в нас.
[…]
Итак, аффект — это приступ слепого возбуждения, страсть — исполненный ясности, концентрирующий нас в самих себе выплеск в сферу сущего. Когда мы говорим, что гнев возгорается и затухает, что он не долог и что ненависть длится дольше, мы говорим и смотрим со стороны. Нет, ненависть или любовь не только длятся дольше, но и привносят в наше существование подлинную длительность и постоянство. Аффект такого сделать не может. Так как страсть возвращает нас в себя самое, освобождает нас в своих основах и одновременно влечет к ним, так как она одновременно является выплеском нашей сущности в просторы сущего, для нее характерны (если имеется в виду большая страсть) не только нечто расточительное и творчески изобретательное, не только возможность отдавать, но и просто необходимость делать это и в то же время сохранять безмятежное отношение к тому, что происходит с растраченным, характерно то покоящееся в себе превосходство, которое отличает всякую великую волю.»
— Мартин Хайдеггер, Ницше (Том 1)
«Почти всегда Ницше в смысловом отношении отождествляет страсть с аффектом, однако если, например, гнев и ненависть, или радость и любовь, не только отличаются друг от друга как один аффект от другого, но и различаются как аффект и страсть, тогда здесь необходимо дать более точное определение. […]
Так как ненависть гораздо изначальнее гнева пронизывает все наше существо, она, как и любовь, собирает нас воедино, привносит в наше существо изначальную решимость и вводит нас в некое относительно продолжительное состояние, в то время как гнев, внезапно обрушившись на нас, так же скоро проходит или, как мы говорим, затухает. Ненависть, излившись, не затухает, но продолжает расти и крепнуть, она вгрызается в нас и поедает все наше существо. В то же время эта непрестанная замкнутость, которая через ненависть входит в человеческое вот-бытие, на самом деле не замыкает его, не делает слепым, но наделяет зрением и взвешенной оценкой. Гневающийся теряет рассудительность, ненавидящий доводит свою рассудительность и осмотрительность до «окончательно выверенной» злобы. Ненависть никогда не становится слепой, она всегда зорка, слеп лишь гнев. Любовь никогда не становится слепой, она всегда глубоко проницательна, лишь влюбленность слепа, мимолетна и уязвима, ибо это аффект, а не страсть. Страсть широко выплескивается наружу, раскрывает себя; в ненависти происходит то же самое, когда она постоянно и всюду преследует ненавидимое. Однако этот выплеск страсти не просто лишает нас головы: он собирает наше существо воедино и возвращает его на его исконную почву, он открывает эту почву только в таком собирании, и, таким образом, страсть есть то, через что и в чем мы утверждаемся в самих себе и проницательно овладеваем сущим вокруг нас и в нас.
[…]
Итак, аффект — это приступ слепого возбуждения, страсть — исполненный ясности, концентрирующий нас в самих себе выплеск в сферу сущего. Когда мы говорим, что гнев возгорается и затухает, что он не долог и что ненависть длится дольше, мы говорим и смотрим со стороны. Нет, ненависть или любовь не только длятся дольше, но и привносят в наше существование подлинную длительность и постоянство. Аффект такого сделать не может. Так как страсть возвращает нас в себя самое, освобождает нас в своих основах и одновременно влечет к ним, так как она одновременно является выплеском нашей сущности в просторы сущего, для нее характерны (если имеется в виду большая страсть) не только нечто расточительное и творчески изобретательное, не только возможность отдавать, но и просто необходимость делать это и в то же время сохранять безмятежное отношение к тому, что происходит с растраченным, характерно то покоящееся в себе превосходство, которое отличает всякую великую волю.»
— Мартин Хайдеггер, Ницше (Том 1)
❤1
«Уразумение и познание — это не просто проявление своей осведомленности в понятиях, а постижение уловленного понятием; постигать бытие значит сознательно оставаться открытым для его вторжения, открытым для его при-сутствования.»
— Мартин Хайдеггер, Ницше (Том 1)
— Мартин Хайдеггер, Ницше (Том 1)
железноголовый
Hildegard of Bingen, The Universe (1165)
Jean Le Noir, Origin of the World (ca. 14th century)
Image of the "Holy Wound", from a page of The Prayer Book of Bonne of Luxembourg, Duchess of Normandy
Image of the "Holy Wound", from a page of The Prayer Book of Bonne of Luxembourg, Duchess of Normandy
железноголовый
— Да уж, жизнь — странная штука… — По сравнению с чем?
«Nothing can ever be reduced to anything»
— Joseph Needham
«Everything is what it is and not another thing»
— Ludwig Wittgenstein (probably from sermon by Joseph Butler)
— Joseph Needham
«Everything is what it is and not another thing»
— Ludwig Wittgenstein (probably from sermon by Joseph Butler)