Первый важный момент состоит в том, что не-философия решительно отказывается от представления, будто бы она должна стремиться к познанию Единого. Ларюэль утверждает, что неизменная нацеленность философии на постижение Единого (или, в более общем смысле, Реального) сама по себе заводила ее в тупик. При этом философия всегда оформляла Реальное в собственных философски-насыщенных терминах, а не позволяла Реальному действовать самому. Не-философия, с другой стороны, отказывается от проекта познания Реального и вместо того, чтобы пытаться постичь Реальное, стремится осмыслить философию из перспективы Реального. Эти различные философии становятся объектами в мире, становятся «материалом» для не-философии. Таким образом, философия выступает для не-философии тем, что Ларюэль называет ее «окказиональной причиной». Как только философия дана, не-философия может подвесить теоретический авторитет этой философии и использовать ее аксиоматически в качестве инстанции или подстановки Единого. Так что же такое Единое для не-философии?

В отличие от неоплатонического Единого, не-философское Единое не составляет принцип единства или числовой единичности. Каждая из этих характеристик сама по себе уже является философским определением природы Единого, которое не-философией исключается. Не-философское Единое — это то, что уже-дано до того, как о нем можно помыслить, до попыток его концептуализировать.

Но отсюда не следует, что не-философское Единое неконцептуализируемо; скорее, оно бесконечно концептуализируемо. Каждый набор понятий, каждая философская система — уже перспектива Единого в силу того, что Единое детерминировало-ее-в-последней-инстанции. Стало быть, каждая философская система дает альтернативное имя Единому — оно равно может быть многообразием, различием, единством, единственностью и т.д., и т.п. Не-философское Единое — в конечном счете та инстанция имманентности, которая допускает саму возможность возникновения этих философских имен.

Из статьи «Франсуа Ларюэль, Единое и не-философская традиция».

Вампиризм в кино и литературе часто представляется как некая болезнь. Если отвлечься от экзистенциальных мук, возникающих в связи с этим у персонажей, вампиризм действительно функционирует как вирусная инфекция от и до. Вампирский укус заражает, причем именно кровь. Будучи проклятием, у вампиризма нет иной цели, кроме как распространение самого себя. Его интервенция в организм приводит к изменениям последнего и возникновению явных симптомов – бледная кожа, понижение температуры, жажда крови. Последний симптом из этого списка занимает особое положение – он и есть тот способ, которым вирус будет распространяться дальше.

Так вирус бешенства повышает агрессивность носителя. Заставляет того нападать на других, инфицируя их через укусы. Эта аналогия сохраняется и на масштабе сообщества: вампирские кланы отличаются друг от друга различными особенностями, возникшими вследствие мутаций вируса вампиризма, как это представлено, например, в настольной ролевой игре «Vampire: The Masquerade» (и, конечно, в её компьютерной итерации). Вирус Носферату уродует тело, а вирус Малкавиан сводит с ума. Чем дальше штамм вируса от «пациента ноль» или, если пользоваться терминологией настольной игры, от «Патриарха» – от первого носителя, в котором случилась мутация, – тем он слабее, и тем слабее считается его носитель.

Впрочем, эта аналогия вполне может показаться очевидной большинству современных читателей. «В 80-х в моде была Кола, в 90-х – Гранж. А сейчас эра вампиров. Это охренеть как модно», – утверждает Эдвард Саллен, персонаж пародийного фильма «Вампирский засос» [Vampire sucks]. Фильма, который и сам возник как реакция на эту моду. И потому, быть может, следующий момент также окажется интуитивно понятным. Что не исключает необходимости его артикулировать.

Вампиры – это фигура эпохи медиа.

Сама книга Брэма Стокера написана как набор вырезок из дневников и газетных статей. Кто-то видел Дракулу и сообщает нам об этом. «Дракула» как книга и Дракула как вымышленный персонаж этой книги изоморфны друг другу в том, что они появляются и циркулируют в обществе как сообщения. Сама книга о нём – это сообщение, составленное из других сообщений. И если роман Сервантеса «Дон Кихот», отмечает тот момент, когда «слова замкнулись на своей знаковой природе», то «Дракула» отмечает момент, когда единственной реальностью остается реальность медиа. Реальность, как она присутствует в романе Стокера, это реальность не физического мира, но медийного. Не Стокер выдумал вампиров – он взял их из мифов.

И, быть может, именно Стефани Майер со своими «Сумерками» доводит дело до логического абсурдного конца, когда пишет сагу о вампирах, не будучи знакомой с мифами о них. «Логического», ведь несмотря на разрыв со всей предыдущей традицией (её вампиры не боятся чеснока, осиновых кольев, солнца), её образ вампира остаётся фигурой медиа – здесь вампиры уже не боятся солнца, но сверкают и блестят на нём – они, как и медиа нулевых, стали гламурными. Вампиризм – это «Фабрика грёз» начала XX века. Каждый может приобщиться к аристократизму, носителем которого является Дракула, без того, чтобы состоять в родстве с аристократами – достаточно одного лишь укуса. И «Дракула» оказывается на рубеже, именно в нём происходит переход – от генеалогии и родственных связей (Дракула как аристократ) к союзу через заражение (Дракула как вампир).

Из статьи «Луи Пастер и Дракула: герои эпохи медиа».

Не приводит ли материализм к противоречиям, когда пытается объяснить, почему все вещи нашего мира — от столов до Шерлока Холмса — существуют одинаковым образом? В новом подкасте фундаментальное устройство мира обсуждают Иван Девятко и Тарас Тарасенко. Расширенная версия выпуска уже доступна на Бусти и Патреоне. Отстаивая физикализм, Тарас Тарасенко утверждает, что физика объясняет всё, даже если лучшие физические теории могут быть ложными. В ответ на это Иван Девятко показывает, что физикалисты не только утверждают, что всё является физическим, но и что «на этом всё». Но является ли физическим сам факт, что «на этом всё»? Справится ли физикалист с этим и другими вызовами? Узнайте в новом выпуске нашего подкаста!

Исторически сложилось так, что в раннехристианском мистицизме пустыня была как буквальным, так и образным понятием. Так называемая пустынная теология отшельников, вроде Антония и других отцов-пустынников, дошла до нас исключительно в форме житий (например, Житие Антония, написанное Афанасием) и сборников (например, Apophthegmata Patrum, или Изречения египетских отцов). Не будучи ни философами, ни теологами, пустынники понимали духовное призвание как нечто неразрывно образное и буквальное. Египетские пустыни IV века служили буквальной топографией того, что Антоний метафорически называет «внутренней пустыней» одиночества, покоя и оставленности. Когда более поздний мыслитель, Экхарт, говорит о мистическом единении как о «безмолвной пустыне без различий», он выносит традицию пустынной теологии в область философской проблематики имманентности и имманентного представления о божественном.

Для философии пустыня символизирует отделение самой философии от ее объекта, отделение от имманентности, с которой она была изначально едина, но которая сама по себе не является экзистенцией, а значит, небытием или «ничто». Философия, таким образом, стремится к воссоединению с этим изначальным, дофилософским «ничто» через аналогию образного языка и метафору пустыни. Здесь метафора пустыни указывает на тенденцию к мышлению о негации и небытии, пусть оно и осуществляется в репрезентативных рамках образного языка, который мыслит эту негацию и небытие философски (через отсутствие, лишение, вычитание). Ларюэль выражает это через фразу changer de terrain, то есть тем способом, каким философия способна все философизировать — включая ничто — путем смещения фокуса, переключения передач, смены местности.

Из статьи «Юджин Такер. Заметки об аксиоматике пустыни».

Почему мы стыдимся? Является ли стыд лишь эмоцией или же фундаментальной силой, структурирующей наше бытие в мире? И можно ли полностью избавиться от стыда? Опираясь на философию Хайдеггера, герменевтику Рикёра и нейрофеноменологию Цирюльника, Максим Кряжевских анализирует стыд как технологию, производящую забвение Бытия. В этом качестве стыд расщепляет субъекта, блокирует подлинную встречу с Другим и формирует культуру как систему компенсации онтологической наготы.

Поль Рикёр в «Памяти, истории, забвении» говорит о «раненой памяти» — памяти, поврежденной травмой, которая не может интегрировать болезненный опыт в связное повествование о себе. Стыд действует как травмирующий фактор, создающий именно такое повреждение памяти. Постыдные эпизоды не интегрируются, но инкапсулируются, становятся криптами в психике. Это приводит к тому, что Рикёр называет нарративной блокировкой — невозможностью рассказать свою историю связно и честно. Есть места, о которых нельзя говорить, эпизоды, которые должны оставаться в тени. Субъект не может стать автором собственной истории, ибо часть этой истории цензурирована стыдом. А поскольку, согласно Рикёру, идентичность конституируется нарративно (мы становимся собой, рассказывая свою историю), нарративная блокировка означает блокировку самости. Стыдящийся субъект — это субъект с дырами в бытии, с зонами небытия, которые он носит в себе как внутреннюю пустоту.

Из статьи «Стыд как технология забвения бытия».

Кнуд Эйлер Лёгструп, датский философ и последователь Кьеркегора, развивает идею, что доверие — это в первую очередь базовая и неизбежная основа человеческого взаимодействия. Человеческое существование по определению характеризуется взаимозависимостью — в любой момент нашей жизни мы находимся в ситуации, предполагающей нашу зависимость от других людей и зависимость других людей от нас. Если бы мы действовали из позиции подозрения и недоверия, мы не смогли бы обустроить никакую форму совместной жизни, организовать ни один совместный проект. Лёгструп рассматривает это не как «вынужденное доверие», а как базовое доверие, являющееся условием для любых социальных итераций. Мы обычно фокусируемся на негативном аспекте такого доверия — на предательстве, в его же текстах фокус на том, что доверие является позитивным условием для любого человеческого взаимодействия. Доверие — это базовое состояния человека в обществе, а недоверие — искажение, коррозия базовой установки.

Из статьи «Потеря и возвращение доверия».

Друзья, поздравляем всех с наступающим Новым годом! Как и всегда, его наступление зависит от философских аргументов. И на этот раз вам придется оспорить доводы в духе Зенона, Юма и Гегеля.

1. Чтобы Новый год наступил, должна пройти половина времени до него. Чтобы эта половина времени прошла, должна пройти половина от половины. И так далее. Следовательно, мы никогда не выберемся из попыток преодолеть очередную половину от половины.

2. Из того, что мы привыкли считать, что 1-го января наступает Новый год логически не следует, что он обязательно наступит. Следовательно, Новый год может не наступить, а мы только по привычке посчитаем, что он наступил.

3. Новый год отрицает старый. Но когда он всё-таки наступает, то происходит отрицание отрицания, поскольку новый год перестает быть новым, моментально становясь старым годом перед ликом наступающего нового. Следовательно, ни старых, ни новых годов не существует — существуют только года в их становлении.

Всех, кто смог оспорить эти суждения, дополнительно поздравляем со спасением Нового года от философских аргументов! И желаем не забывать, что философия — это лучший способ не только украсить, но и наполнить смыслом даже самый привычный опыт.

Пять самых прослушиваемых подкастов Insolarance, вышедших в 2025 году.

1. Бога нет, потому что есть зло? | В гостях Иван Девятко и Константин Морозов [S02:E10]
2. Кто такой Бён-Чхоль Хан? | В гостях Алексей Салин [S02:E04]
3. Нет ничего, кроме физического? | В гостях Артем Беседин и Богдан Фауль [S02:E15]
4. Философы о философии в интернете [S02:E00]
5. Кто такой Грэм Харман? | В гостях Андрей Шишков [S02:E13]

Пять самых читаемых статей Insolarance, вышедших в 2025 году.

1. Психиатрический диагноз как новая культура себя | Михаил Бурдин
2. Не стоит переживать из-за квалиа | Константин Морозов
3. Психолог постмодерна: на страже удовольствия | Николай Медведев
4. Цифровая меланхолия от «Экспериментов Лэйн» до Yeule | Михаил Федорченко
5. Потеря и возвращение доверия | Алексей Берлов

Самые прослушиваемые в 2025 году подкасты Insolarance, выходившие не в 2025.

1. Кто такой Сёрен Кьеркегор? | Иван Кудряшов
2. Цепочки означающих | Иван Кудряшов
3. Кто такой Жорж Батай? | Иван Кудряшов
4. Кто такой Славой Жижек? | Вадим Квачев
5. Кто такой Георг Гегель? | Иван Кудряшов

Самые читаемые в 2025 году статьи Insolarance, выходившие не в 2025.

1. Закат человека разумного. Учебник (не) фантастической антропологии | Алексей Соловьев и Ольга Календарева
2. Смертные грехи современности | Иван Кудряшов и Алексей Соловьев
3. Капитализм возможностей и гиперотчуждение субъекта выгорания | Алексей Соловьев
4. Два подхода к сексуальной этике: распущенность, педофилия и изнасилование| Дэвид Бенатар (в переводе Константина Морозова)
5. Act like no one is watching. Краткое введение в этику | Иван Кудряшов

Мы охладеваем к тому, что познали, как только делимся этим с другими.

Фридрих Ницше

Какие русскоязычные академические журналы по философии считаются хорошими и авторитетными, а какие – переоцененными?

Задавшись подобными вопросами, быстро выясняешь, что открыто их не обсуждают. Ответы, если и есть, то в основном с точки зрения систем индексирования, но не с точки зрения сообщества. Собственно, поэтому я и решил опросить коллег-философов. В итоге было опрошено 52 эксперта в области философии, которым задавались следующие вопросы:

1. Какие академические русскоязычные философские журналы считаете хорошими?
2. Какие, с вашей точки зрения, являются авторитетными с точки зрения сообщества?
3. Есть ли журналы, которые, с вашей точки зрения, переоценены?

Всего респондентами в ответах был упомянут 61 журнал.

Тройка журналов, которые чаще всего упоминались как хорошие: Эпистемология и философия науки (52%), Логос (48%), Финиковый Компот (46%).

Другие журналы, упоминаемые как хорошие:

Философский журнал (34%), Вестник Московского университета. Серия 7: Философия (30%), Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология (25%), HORIZON. Феноменологические исследования (25%), Вопросы философии (25%), Философия. Журнал Высшей школы экономики (23%), Кантовский сборник (23%), Этическая мысль (19%), История философии (19%), Омский научный вестник. Серия «Общество. История. Современность» (17%), Историко-философский ежегодник (15%), Человек (13%), Schole (11%), Analytica (10%), Социология власти (10%), Социологическое обозрение (10%).

Пояснение: процент в скобках означает процент респондентов, назвавших журнал хорошим.

Тройка журналов, которые чаще всего упоминались как авторитетные: Логос (50%), Вопросы философии (50%), Эпистемология и философия науки (46%).

Другие журналы, упоминаемые как авторитетные:

Философский журнал (34%), Вестник Московского университета. Серия 7: Философия (25%), Философия. Журнал Высшей школы экономики (21%), Финиковый компот (17%), HORIZON. Феноменологические исследования (17%), Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология (15%), Schole (13%), Историко-философский ежегодник (13%), Кантовский сборник (11%), Этическая мысль (11%).

Пояснение: подчеркнуты журналы, которые с равной частотой называли хорошими и авторитетными; курсивом выделены журналы, которые чаще называли хорошими, чем авторитетными; жирным выделены журналы, которые чаще называли авторитетными, чем хорошими.

В качестве переоцененных чаще всего упоминалось два журнала: Вопросы философии (51%) и Логос (34%).

Другие журналы называли переоцененным менее, чем в 8% случаев. В 10% случаев респонденты называли в той или иной мере переоценёнными все академические журналы.

Лига андердогов: Омский научный вестник. Серия «Общество. История. Современность» (4.5), Социология власти (3), Финиковый компот (2.6), История философии (2.5), Analytica (2.5), Кантовский сборник (2).

Пояснение: в скобках указано, во сколько раз чаще журнал называли хорошим, чем авторитетным. Сюда включались журналы, которые считали хорошими более, чем 10% респондентов.

Наибольшее согласие среди философов наблюдается по вопросу о том, какие журналы являются переоценёнными, тогда как наибольшее разнообразие мнений наблюдается по вопросу о хороших журналах. При этом практически во всех случаях журналы чаще называют хорошими, чем авторитетными. То есть, авторитетность журнала, видимо, зависит не только от того, какие издания философы действительно считают достойными прочтения.

В остальном же предлагаю вам самим сделать выводы о том, что говорят полученные данные.

Вся философия Хайдеггера вращается вокруг фундаментального различия между Бытием и сущим. Сущее — это то, что есть: вещи, люди, явления. Бытие — это не еще одно сущее, но то, что делает сущее сущим, то, в силу чего сущее открывается как таковое. Как пишет Хайдеггер в «Бытии и времени»: «Бытие есть transcendens по преимуществу… Всякое раскрытие бытия как transcendens есть трансцендентальное познание». Онтологическая разница — это не различие между двумя областями сущего, а различие между способом быть сущего и самим Бытием. Это различие настолько фундаментально, что мышление постоянно его упускает, «забывает». Вся история западной метафизики, согласно Хайдеггеру, есть история этого забвения.

Seinsvergessenheit не означает, что мы не знаем о Бытии или что забыли какой-то факт. Это забвение особого рода: мы погружены в отношения с сущим и упускаем саму открытость, просвет, в котором сущее становится доступным. Мы используем вещи, взаимодействуем с людьми, строим планы — и именно эта погруженность в сущее заслоняет Бытие. Это забвение имеет катастрофические последствия. Человек теряет укорененность в собственном бытии, становится «бездомным». Современная техника становится планетарным Gestell, где всё — природа, человек, даже Бог — превращаются в наличный ресурс для использования.

Хайдеггер описывает несколько взаимосвязанных механизмов, через которые происходит забвение. Das Man, безличное «люди», представляет собой экзистенциал неподлинной повседневности. Dasein не существует изолированно, но всегда уже как со-бытие с другими. Однако в повседневности это со-бытие принимает форму растворения в усредненности. «Люди говорят», «люди думают», «так делают», «так не делают» — das Man диктует нормы, не будучи никем конкретно. Как пишет Хайдеггер: «Каждый другой, и никто не он сам». В das Man Dasein находит облегчение: не нужно принимать на себя ответственность за собственное бытие — можно быть «как все». Но эта облегченность куплена ценой утраты собственной самости.

Из статьи «Стыд как технология забвения бытия».

Обыватели часто воспринимают мораль как набор устоявшихся норм, зависящих от культуры. Против такого обыденного взгляда выступают многие философы, однако не все из них настолько радикальны, как Теренс Кунео и Расс Шафер-Ландау. Они утверждают, что мораль базируется на фиксированных точках — некоторых концептуальных и несводимых к естественным фактам истинах, против которых рационально не может спорить ни один человек.

Вместе с гостем подкаста, Андреем Леманом, мы разбираемся, как обосновывается моральный нон-натурализм, и выясняем: существуют ли такие моральные постулаты, которые нельзя отрицать, если ты их действительно понимаешь? Как и всегда, расширенная версия выпуска уже доступна на Бусти и Патреоне.

Являются ли галлюцинации ИИ простым сбоем или проявлением машинного бессознательного? Михаил Федорченко перевел текст испанского нейроучёного Хермана Сьерры, который считает, что ИИ может не только мимикрировать под человека и создавать изощрённые симулякры, но и порождать автономную циркуляцию знаков. Сьерра утверждает, что в такой циркуляции возникает коллективное искусственное бессознательное, становящееся основой для ксенопоэтического спекулятивного искусства и нового понимания нечеловеческой субъективности.