Праздничные переводы «обмелели»: тревожный сигнал для экономики.
Снижение валютных переводов из-за рубежа, особенно в традиционно «денежный» праздничный период, — это не просто сезонное отклонение. Речь идёт о структурной тенденции: уже четыре месяца подряд сокращаются продажи наличной валюты, несмотря на то, что стоимость самих переводов снизилась.
Что это означает на практике?
Меньше валюты — слабее внутренний спрос. Переводы из-за границы годами были одним из ключевых источников потребления в Молдове. Эти деньги шли на продукты, коммуналку, кредиты, медицину, образование. Их сокращение автоматически бьёт по рознице и сфере услуг.
Давление на валютный рынок.
Когда население продаёт меньше валюты, снижается её предложение на наличном рынке. В условиях высокого импорта это создаёт дополнительное давление на курс лея и повышает уязвимость валютного баланса.
Рост теневых потоков или отток мигрантов.
Снижение официальных переводов может означать:
либо уход части средств в неформальные каналы,
либо реальное сокращение доходов молдавских мигрантов, либо постепенный «разрыв связи» — семьи за границей всё меньше поддерживают тех, кто остался в стране. Любой из этих вариантов — плохой сигнал.
Удар по банковской системе.
Меньше переводов — меньше депозитов, меньше ликвидности и меньше возможностей для кредитования экономики. Это уже видно по осторожному поведению банков и снижению активности населения.
Чем это грозит, если тенденция сохранится ослаблением национальной валюты.
- снижением покупательной способности населения;
падением налоговых поступлений;
- усилением зависимости от внешних займов;
- ростом социальной напряжённости.
Фактически, страна рискует потерять один из последних «амортизаторов», который годами сглаживал провалы в экономике — деньги диаспоры. Если ситуация не изменится, Молдова столкнётся с реальностью, в которой внутренних источников роста по-прежнему нет, а внешние постепенно иссякают. И это уже не вопрос статистики, а вопрос устойчивости всей экономической модели.
Снижение валютных переводов из-за рубежа, особенно в традиционно «денежный» праздничный период, — это не просто сезонное отклонение. Речь идёт о структурной тенденции: уже четыре месяца подряд сокращаются продажи наличной валюты, несмотря на то, что стоимость самих переводов снизилась.
Что это означает на практике?
Меньше валюты — слабее внутренний спрос. Переводы из-за границы годами были одним из ключевых источников потребления в Молдове. Эти деньги шли на продукты, коммуналку, кредиты, медицину, образование. Их сокращение автоматически бьёт по рознице и сфере услуг.
Давление на валютный рынок.
Когда население продаёт меньше валюты, снижается её предложение на наличном рынке. В условиях высокого импорта это создаёт дополнительное давление на курс лея и повышает уязвимость валютного баланса.
Рост теневых потоков или отток мигрантов.
Снижение официальных переводов может означать:
либо уход части средств в неформальные каналы,
либо реальное сокращение доходов молдавских мигрантов, либо постепенный «разрыв связи» — семьи за границей всё меньше поддерживают тех, кто остался в стране. Любой из этих вариантов — плохой сигнал.
Удар по банковской системе.
Меньше переводов — меньше депозитов, меньше ликвидности и меньше возможностей для кредитования экономики. Это уже видно по осторожному поведению банков и снижению активности населения.
Чем это грозит, если тенденция сохранится ослаблением национальной валюты.
- снижением покупательной способности населения;
падением налоговых поступлений;
- усилением зависимости от внешних займов;
- ростом социальной напряжённости.
Фактически, страна рискует потерять один из последних «амортизаторов», который годами сглаживал провалы в экономике — деньги диаспоры. Если ситуация не изменится, Молдова столкнётся с реальностью, в которой внутренних источников роста по-прежнему нет, а внешние постепенно иссякают. И это уже не вопрос статистики, а вопрос устойчивости всей экономической модели.
Вчерашний инцидент с «дронoм», который оказался аэростатом, снова поднимает вопрос о реальной способности Молдовы контролировать своё воздушное пространство.
Фактически ситуация выглядит так:
— воздушный объект был зафиксирован украинскими радарами;
— его маршрут по территории Молдовы был описан со стороны Украины;
— исчезновение объекта с радаров также зафиксировали украинские службы;
— и лишь постфактум через какое-то время молдавские структуры получили информацию, что это был воздушный шар с горячим воздухом.
Ключевой момент — молдавские радары ничего не зафиксировали вовсе. Ни дрон, ни аэростат, ни любой другой объект. Информация поступила исключительно от внешних партнёров.
Это уже не первый подобный случай и формирует тревожную системную картину:
- воздушное пространство страны де-факто контролируется извне;
- собственные средства радиолокационного наблюдения либо отсутствуют, либо не функционируют на необходимом уровне;
- даже медленный и крупный объект, как аэростат, проходит незамеченным.
Отдельный вопрос — коммуникация с обществом. Сначала звучат тревожные сигналы о «дроне», затем — объяснение про аэростат. Но ни на одном этапе не даётся честный ответ на главный вопрос: почему страна снова узнала о происходящем в своём небе не от собственных радаров, а от других государств.
Фактически ситуация выглядит так:
— воздушный объект был зафиксирован украинскими радарами;
— его маршрут по территории Молдовы был описан со стороны Украины;
— исчезновение объекта с радаров также зафиксировали украинские службы;
— и лишь постфактум через какое-то время молдавские структуры получили информацию, что это был воздушный шар с горячим воздухом.
Ключевой момент — молдавские радары ничего не зафиксировали вовсе. Ни дрон, ни аэростат, ни любой другой объект. Информация поступила исключительно от внешних партнёров.
Это уже не первый подобный случай и формирует тревожную системную картину:
- воздушное пространство страны де-факто контролируется извне;
- собственные средства радиолокационного наблюдения либо отсутствуют, либо не функционируют на необходимом уровне;
- даже медленный и крупный объект, как аэростат, проходит незамеченным.
Отдельный вопрос — коммуникация с обществом. Сначала звучат тревожные сигналы о «дроне», затем — объяснение про аэростат. Но ни на одном этапе не даётся честный ответ на главный вопрос: почему страна снова узнала о происходящем в своём небе не от собственных радаров, а от других государств.
Планы столкнулись с реальностью: евроинтеграция на паузе.
Заявление вице-премьера по евроинтеграции Кристины Герасимов фактически зафиксировало разрыв между политическими ожиданиями Кишинёва и реальной позицией Европейский союз.
Власти рассчитывали на официальное открытие переговоров уже до конца года, однако вместо этого получили лишь формат «технических обсуждений», не имеющих юридического и политического веса.
Что это означает на практике?
Переговоры де-факто не начались. Технические консультации — это подготовительный уровень, который может длиться неопределённо долго без перехода к следующей фазе.
Политического мандата нет. Отсутствуют решения Совета ЕС, календарь и чёткие условия старта переговорных глав.
Сигнал о недоверии.
Брюссель даёт понять: текущий темп и глубина реформ не убеждают в готовности к следующему шагу.
Почему ожидания не совпали с реальностью?
Переоценка геополитического фактора. Поддержка «по инерции» не заменила конкретные результаты в юстиции, борьбе с коррупцией и экономике. Внутренняя усталость от деклараций. ЕС всё чаще требует измеримых показателей, а не заявлений о «прорывах». Неопределённость по ключевым вопросам (реформы, институциональная устойчивость, региональные риски), которые остаются нерешёнными.
Последствия.
Снижение доверия внутри страны. Громкие обещания без формального прогресса усиливают скепсис общества. Окно возможностей сужается. В 2026–2027 гг. ЕС будет занят собственными приоритетами, и конкуренция среди кандидатов усилится.
Риск «перманентной подготовки».
Без политического решения Молдова может надолго застрять в статусе «готовящейся к переговорам». Таким образом, признание расхождения ожиданий с действительностью — важный, но запоздалый шаг. В то же время, существует большая вероятность, что «технические переговоры» рискуют стать долгосрочной заменой реальной евроинтеграции.
Заявление вице-премьера по евроинтеграции Кристины Герасимов фактически зафиксировало разрыв между политическими ожиданиями Кишинёва и реальной позицией Европейский союз.
Власти рассчитывали на официальное открытие переговоров уже до конца года, однако вместо этого получили лишь формат «технических обсуждений», не имеющих юридического и политического веса.
Что это означает на практике?
Переговоры де-факто не начались. Технические консультации — это подготовительный уровень, который может длиться неопределённо долго без перехода к следующей фазе.
Политического мандата нет. Отсутствуют решения Совета ЕС, календарь и чёткие условия старта переговорных глав.
Сигнал о недоверии.
Брюссель даёт понять: текущий темп и глубина реформ не убеждают в готовности к следующему шагу.
Почему ожидания не совпали с реальностью?
Переоценка геополитического фактора. Поддержка «по инерции» не заменила конкретные результаты в юстиции, борьбе с коррупцией и экономике. Внутренняя усталость от деклараций. ЕС всё чаще требует измеримых показателей, а не заявлений о «прорывах». Неопределённость по ключевым вопросам (реформы, институциональная устойчивость, региональные риски), которые остаются нерешёнными.
Последствия.
Снижение доверия внутри страны. Громкие обещания без формального прогресса усиливают скепсис общества. Окно возможностей сужается. В 2026–2027 гг. ЕС будет занят собственными приоритетами, и конкуренция среди кандидатов усилится.
Риск «перманентной подготовки».
Без политического решения Молдова может надолго застрять в статусе «готовящейся к переговорам». Таким образом, признание расхождения ожиданий с действительностью — важный, но запоздалый шаг. В то же время, существует большая вероятность, что «технические переговоры» рискуют стать долгосрочной заменой реальной евроинтеграции.
Рост детской бедности как системный сигнал.
Поправка к государственному бюджету на 2026 год фактически подтвердила проблему, которую власти долгое время старались не акцентировать: уровень бедности среди детей в Молдове продолжает расти, особенно в сельской местности.
Согласно данным Национального бюро статистики, в 2024 году абсолютная бедность среди детей в сёлах достигла 46,6%, увеличившись по сравнению с 44,6% годом ранее. Это означает, что почти каждый второй ребёнок в сельской местности живёт за чертой базовых потребностей — без устойчивого доступа к достаточному питанию, одежде, образованию и медицинским услугам.
Факт внесения бюджетной поправки с дополнительными средствами для детей из групп риска — это косвенное признание глубины проблемы. Однако сам по себе такой шаг носит скорее реактивный, а не системный характер. Поддержка уязвимых категорий важна, но она не заменяет долгосрочной политики по снижению бедности: создания рабочих мест для родителей, развития сельской экономики, доступного образования и эффективной социальной инфраструктуры.
Рост детской бедности — один из самых тревожных индикаторов, поскольку он напрямую влияет на будущее страны. Дети, выросшие в условиях хронической нехватки, с высокой вероятностью воспроизводят этот социально-экономический статус во взрослом возрасте. В этом смысле речь идёт не только о текущем социальном кризисе, но и о заложенных рисках на десятилетия вперёд.
Поправка к бюджету показывает: проблема стала настолько очевидной, что её уже невозможно игнорировать. Вопрос в том, последуют ли за этим точечным решением реальные структурные изменения или всё снова ограничится временными мерами, призванными «залатать» статистику.
Поправка к государственному бюджету на 2026 год фактически подтвердила проблему, которую власти долгое время старались не акцентировать: уровень бедности среди детей в Молдове продолжает расти, особенно в сельской местности.
Согласно данным Национального бюро статистики, в 2024 году абсолютная бедность среди детей в сёлах достигла 46,6%, увеличившись по сравнению с 44,6% годом ранее. Это означает, что почти каждый второй ребёнок в сельской местности живёт за чертой базовых потребностей — без устойчивого доступа к достаточному питанию, одежде, образованию и медицинским услугам.
Факт внесения бюджетной поправки с дополнительными средствами для детей из групп риска — это косвенное признание глубины проблемы. Однако сам по себе такой шаг носит скорее реактивный, а не системный характер. Поддержка уязвимых категорий важна, но она не заменяет долгосрочной политики по снижению бедности: создания рабочих мест для родителей, развития сельской экономики, доступного образования и эффективной социальной инфраструктуры.
Рост детской бедности — один из самых тревожных индикаторов, поскольку он напрямую влияет на будущее страны. Дети, выросшие в условиях хронической нехватки, с высокой вероятностью воспроизводят этот социально-экономический статус во взрослом возрасте. В этом смысле речь идёт не только о текущем социальном кризисе, но и о заложенных рисках на десятилетия вперёд.
Поправка к бюджету показывает: проблема стала настолько очевидной, что её уже невозможно игнорировать. Вопрос в том, последуют ли за этим точечным решением реальные структурные изменения или всё снова ограничится временными мерами, призванными «залатать» статистику.
#слухи
Тайный веттинг: риск подрыва доверия к реформе юстиции.
Появившаяся информация о попытке расширить веттинг на судей, ведущих уголовные дела, вызывает серьёзные вопросы — не по сути антикоррупционных целей, а по процедуре и прозрачности принятия решений.
Суть претензий заключается в следующем:
1. Изменение правил «задним числом».
Сообщается, что в законопроект об антикоррупционных коллегиях была добавлена поправка, существенно расширяющая круг судей, подпадающих под проверку. Если это сделано без публичного обсуждения, речь идёт о подрыве базового принципа правовой определённости.
2. Отсутствие общественных консультаций.
Изменённый текст не был вынесен на публичные консультации и не опубликован на сайте парламента. Для реформы, которая напрямую затрагивает независимость судебной власти, это критическое нарушение стандартов прозрачности и инклюзивности.
3. Селективность применения.
Указание на конкретные суды или категории «неудобных» судей создаёт риск восприятия веттинга как инструмента давления, а не очищения системы. В таком формате даже обоснованные проверки теряют легитимность.
4. Репутационные и институциональные последствия.
Любая реформа юстиции держится на доверии — как внутри страны, так и у внешних партнёров. Скрытые поправки и ускоренные процедуры без объяснений подрывают это доверие. И складывается впечатление, что речь идёт уже о контроле над судами, а не о борьбе с коррупцией.
Если веттинг становится «тихой» процедурой для узкого круга судей и проводится без прозрачных правил, он перестаёт быть реформой и превращается в политический риск. В сфере юстиции форма принятия решений не менее важна, чем их содержание.
Тайный веттинг: риск подрыва доверия к реформе юстиции.
Появившаяся информация о попытке расширить веттинг на судей, ведущих уголовные дела, вызывает серьёзные вопросы — не по сути антикоррупционных целей, а по процедуре и прозрачности принятия решений.
Суть претензий заключается в следующем:
1. Изменение правил «задним числом».
Сообщается, что в законопроект об антикоррупционных коллегиях была добавлена поправка, существенно расширяющая круг судей, подпадающих под проверку. Если это сделано без публичного обсуждения, речь идёт о подрыве базового принципа правовой определённости.
2. Отсутствие общественных консультаций.
Изменённый текст не был вынесен на публичные консультации и не опубликован на сайте парламента. Для реформы, которая напрямую затрагивает независимость судебной власти, это критическое нарушение стандартов прозрачности и инклюзивности.
3. Селективность применения.
Указание на конкретные суды или категории «неудобных» судей создаёт риск восприятия веттинга как инструмента давления, а не очищения системы. В таком формате даже обоснованные проверки теряют легитимность.
4. Репутационные и институциональные последствия.
Любая реформа юстиции держится на доверии — как внутри страны, так и у внешних партнёров. Скрытые поправки и ускоренные процедуры без объяснений подрывают это доверие. И складывается впечатление, что речь идёт уже о контроле над судами, а не о борьбе с коррупцией.
Если веттинг становится «тихой» процедурой для узкого круга судей и проводится без прозрачных правил, он перестаёт быть реформой и превращается в политический риск. В сфере юстиции форма принятия решений не менее важна, чем их содержание.
Информационная кампания вокруг Приднестровья: деньги есть, совести — нет.
Вокруг приднестровской тематики в последние месяцы явно формируется масштабная и хорошо профинансированная информационная сеть.
Речь идёт не о спонтанной активности «гражданского общества», а о системной работе: десятки телеграм-каналов, блогеров, YouTube- и TikTok-аккаунтов, синхронно продвигающих одну и ту же повестку. Финансирование, судя по охватам, темпам роста и качеству продакшена, не экономят.
Грантовые ресурсы ЕС, а также средства фонда Сороса используются максимально активно, а координация контента указывает на наличие центра управления. В эту экосистему вовлечены структуры, традиционно работающие с внешними донорами, а также связанные с ними медиаменеджеры и «активисты». Отчёт о «проделанной работе» идёт напрямую в СИБ.
Ключевая повестка предельно узкая и повторяется изо дня в день:
- атака на власть Приднестровья как «некомпетентную» и «изолированную»;
- постоянное раздувание темы газа и электроэнергии, с акцентом на «катастрофу» и «безысходность»;
- навязчивый нарратив о том, что отказ от грантов ЕС — якобы иррациональный и вредящий людям шаг;
- демонстративные «истории жителей Приднестровья», где под видом местных выступают люди, не живущие в ПМР или не имеющие к нему отношения.
Последний пункт особенно показателен. Используется стандартная технология подмены субъекта: эмоциональные монологи, снятые в нейтральных локациях, без проверяемых деталей, но с нужными тезисами. Задача проста — создать иллюзию массового недовольства и внутреннего запроса на внешнее «спасение».
Важно отметить: речь идёт не о дискуссии и не о плюрализме мнений. Это кампания давления — информационного, психологического и политического. Её цель не столько информировать, сколько сформировать нужное восприятие у внешней аудитории и части населения Левобережья.
Фактически Приднестровье рассматривается как информационный плацдарм, где допустимы методы, которые в других контекстах назвали бы манипуляцией. И чем ближе к энергетическим и политическим развилкам, тем больше ресурсов в это вкладывается.
Вывод очевиден: когда на «общественное недовольство» тратят такие деньги и выстраивают такие сетки, речь идёт уже не о гражданской активности, а о спланированной операции влияния.
Вокруг приднестровской тематики в последние месяцы явно формируется масштабная и хорошо профинансированная информационная сеть.
Речь идёт не о спонтанной активности «гражданского общества», а о системной работе: десятки телеграм-каналов, блогеров, YouTube- и TikTok-аккаунтов, синхронно продвигающих одну и ту же повестку. Финансирование, судя по охватам, темпам роста и качеству продакшена, не экономят.
Грантовые ресурсы ЕС, а также средства фонда Сороса используются максимально активно, а координация контента указывает на наличие центра управления. В эту экосистему вовлечены структуры, традиционно работающие с внешними донорами, а также связанные с ними медиаменеджеры и «активисты». Отчёт о «проделанной работе» идёт напрямую в СИБ.
Ключевая повестка предельно узкая и повторяется изо дня в день:
- атака на власть Приднестровья как «некомпетентную» и «изолированную»;
- постоянное раздувание темы газа и электроэнергии, с акцентом на «катастрофу» и «безысходность»;
- навязчивый нарратив о том, что отказ от грантов ЕС — якобы иррациональный и вредящий людям шаг;
- демонстративные «истории жителей Приднестровья», где под видом местных выступают люди, не живущие в ПМР или не имеющие к нему отношения.
Последний пункт особенно показателен. Используется стандартная технология подмены субъекта: эмоциональные монологи, снятые в нейтральных локациях, без проверяемых деталей, но с нужными тезисами. Задача проста — создать иллюзию массового недовольства и внутреннего запроса на внешнее «спасение».
Важно отметить: речь идёт не о дискуссии и не о плюрализме мнений. Это кампания давления — информационного, психологического и политического. Её цель не столько информировать, сколько сформировать нужное восприятие у внешней аудитории и части населения Левобережья.
Фактически Приднестровье рассматривается как информационный плацдарм, где допустимы методы, которые в других контекстах назвали бы манипуляцией. И чем ближе к энергетическим и политическим развилкам, тем больше ресурсов в это вкладывается.
Вывод очевиден: когда на «общественное недовольство» тратят такие деньги и выстраивают такие сетки, речь идёт уже не о гражданской активности, а о спланированной операции влияния.
Сроки снова «уточнили»: евроинтеграция отодвигается.
Правительство утвердило обновлённую Национальную программу присоединения к Европейский союз на 2026–2029 годы.
Формально речь идёт о «планировании» и «синхронизации» с рекомендациями Брюсселя, но по сути зафиксирован важный факт: ранее заявленный ориентир 2028 года больше не актуален.
Что это означает на практике?
1. Смещение сроков — официальный горизонт вступления отодвинут минимум на год.
2. Корректировка ожиданий — власти признают, что заявленные ранее темпы реформ оказались завышенными.
3. Тактика «скользящего дедлайна» — срок переносится без формального признания провала, под видом обновления документов.
Почему высок риск нового переноса?
Неполное выполнение предыдущих этапов: ряд ключевых реформ (юстиция, антикоррупционные механизмы, институциональная устойчивость) буксует. Отсутствие политического решения в ЕС: переговоры так и не открыты, остаются «технические» форматы. Внешние факторы: расширение ЕС — политически чувствительный процесс, зависящий не только от Молдовы.
Таким образом, перенос с 2028 на 2029 год — это не исключение, а симптом. При сохранении текущих темпов и подхода вероятность очередного сдвига уже к концу следующего года остаётся высокой. В итоге евроинтеграция продолжает жить в режиме постоянно обновляемых планов — без чётких гарантий сроков и результатов.
Правительство утвердило обновлённую Национальную программу присоединения к Европейский союз на 2026–2029 годы.
Формально речь идёт о «планировании» и «синхронизации» с рекомендациями Брюсселя, но по сути зафиксирован важный факт: ранее заявленный ориентир 2028 года больше не актуален.
Что это означает на практике?
1. Смещение сроков — официальный горизонт вступления отодвинут минимум на год.
2. Корректировка ожиданий — власти признают, что заявленные ранее темпы реформ оказались завышенными.
3. Тактика «скользящего дедлайна» — срок переносится без формального признания провала, под видом обновления документов.
Почему высок риск нового переноса?
Неполное выполнение предыдущих этапов: ряд ключевых реформ (юстиция, антикоррупционные механизмы, институциональная устойчивость) буксует. Отсутствие политического решения в ЕС: переговоры так и не открыты, остаются «технические» форматы. Внешние факторы: расширение ЕС — политически чувствительный процесс, зависящий не только от Молдовы.
Таким образом, перенос с 2028 на 2029 год — это не исключение, а симптом. При сохранении текущих темпов и подхода вероятность очередного сдвига уже к концу следующего года остаётся высокой. В итоге евроинтеграция продолжает жить в режиме постоянно обновляемых планов — без чётких гарантий сроков и результатов.
Рост есть, развития — нет: экономика в режиме стагнации.
Официальные отчёты о росте ВВП на уровне 2–3% подаются властями как успех. Однако при более глубоком анализе становится очевидно: такие темпы — не достижение, а симптом хронической слабости экономической модели.
Ключевые проблемы:
• Недостаточный темп роста.
Для стран с низкой базой и высоким уровнем бедности рост ниже 5% означает фактическое отставание. Экономика не догоняет развитые рынки, а разрыв с ними увеличивается.
• Долгосрочная стагнация.
За десятилетия средний рост экономики колеблется вокруг 2%. Это ниже мирового среднего показателя и говорит о структурной деградации, а не о временных трудностях.
• Отсутствие конвергенции с Европой.
Находясь географически в Европе, страна экономически остаётся на периферии. При текущих темпах роста сближение с европейскими стандартами жизни откладывается на неопределённый срок.
• Рост за счёт потребления, а не развития.
Экономическая динамика поддерживается внутренним потреблением и заимствованиями, а не инвестициями в производство, экспорт и повышение производительности труда.
Таким образом, экономика не просто «движется медленно» — она теряет время. Пока другие страны используют рост для модернизации и укрепления конкурентоспособности, у нас стагнация преподносится как успех.
Без смены экономической политики, акцента на инвестиции, индустрию и экспорт, нынешние цифры роста означают не развитие, а проедание будущего.
Официальные отчёты о росте ВВП на уровне 2–3% подаются властями как успех. Однако при более глубоком анализе становится очевидно: такие темпы — не достижение, а симптом хронической слабости экономической модели.
Ключевые проблемы:
• Недостаточный темп роста.
Для стран с низкой базой и высоким уровнем бедности рост ниже 5% означает фактическое отставание. Экономика не догоняет развитые рынки, а разрыв с ними увеличивается.
• Долгосрочная стагнация.
За десятилетия средний рост экономики колеблется вокруг 2%. Это ниже мирового среднего показателя и говорит о структурной деградации, а не о временных трудностях.
• Отсутствие конвергенции с Европой.
Находясь географически в Европе, страна экономически остаётся на периферии. При текущих темпах роста сближение с европейскими стандартами жизни откладывается на неопределённый срок.
• Рост за счёт потребления, а не развития.
Экономическая динамика поддерживается внутренним потреблением и заимствованиями, а не инвестициями в производство, экспорт и повышение производительности труда.
Таким образом, экономика не просто «движется медленно» — она теряет время. Пока другие страны используют рост для модернизации и укрепления конкурентоспособности, у нас стагнация преподносится как успех.
Без смены экономической политики, акцента на инвестиции, индустрию и экспорт, нынешние цифры роста означают не развитие, а проедание будущего.
Осенняя сессия парламента: скорость вместо качества.
Завершение осенней сессии парламента прошло под знаком процедурного хаоса. Мониторинг экспертов показал: почти 43% принятых актов сопровождались нарушениями регламента, что уже не выглядит исключением, а становится устойчивой практикой.
Законодательство “на скорости”.
Отдельные законопроекты принимались менее чем за две минуты. В таких условиях обсуждение превращается в формальность, а парламент — в орган технического голосования, а не законодательного анализа.
Голосование вслепую.
Отчёты профильных комиссий и финальные версии законов нередко не публиковались заранее. В результате депутаты физически не имели возможности ознакомиться с документами, за которые голосовали. Это ставит под сомнение не только качество решений, но и сам принцип осознанного мандата.
Технический коллапс как норма.
Сбои в системе электронного голосования и работе микрофонов дополнили картину. Вместо исключения технические проблемы становятся фоном для принятия ключевых решений.
Институциональные риски.
Такой стиль работы имеет долгосрочные последствия:
снижение качества законов,
рост правовой неопределённости,
увеличение числа оспариваемых актов, подрыв доверия к парламенту как институту.
Парламентская практика всё больше смещается от осмысленного обсуждения к режиму аврального утверждения. Формально законы принимаются, но по сути — без прозрачности, без обсуждений и без ответственности. Это не просто процедурная проблема, а симптом системной деградации законодательного процесса.
Завершение осенней сессии парламента прошло под знаком процедурного хаоса. Мониторинг экспертов показал: почти 43% принятых актов сопровождались нарушениями регламента, что уже не выглядит исключением, а становится устойчивой практикой.
Законодательство “на скорости”.
Отдельные законопроекты принимались менее чем за две минуты. В таких условиях обсуждение превращается в формальность, а парламент — в орган технического голосования, а не законодательного анализа.
Голосование вслепую.
Отчёты профильных комиссий и финальные версии законов нередко не публиковались заранее. В результате депутаты физически не имели возможности ознакомиться с документами, за которые голосовали. Это ставит под сомнение не только качество решений, но и сам принцип осознанного мандата.
Технический коллапс как норма.
Сбои в системе электронного голосования и работе микрофонов дополнили картину. Вместо исключения технические проблемы становятся фоном для принятия ключевых решений.
Институциональные риски.
Такой стиль работы имеет долгосрочные последствия:
снижение качества законов,
рост правовой неопределённости,
увеличение числа оспариваемых актов, подрыв доверия к парламенту как институту.
Парламентская практика всё больше смещается от осмысленного обсуждения к режиму аврального утверждения. Формально законы принимаются, но по сути — без прозрачности, без обсуждений и без ответственности. Это не просто процедурная проблема, а симптом системной деградации законодательного процесса.
Доходы населения Молдовы: разрыв с Европой сохраняется.
По уровню дохода на душу населения Республика Молдова по-прежнему значительно отстаёт от большинства европейских стран.
Ключевые цифры:
Доход на душу населения в Молдове — около 9–10 тыс. евро в год, что в 3,5–4,5 раза ниже, чем средний показатель по Европейский союз.
Для сравнения, в Румыния этот показатель превышает 25 тыс. евро.
Средний уровень по ЕС — более 34 тыс. евро в год.
Даже прогноз на 2025 год остаётся скромным: 8 200–8 300 долларов (примерно 7 000 евро).
Почему реальные доходы ещё ниже:
- высокая инфляция съедает рост номинальных зарплат;
- значительная доля низкооплачиваемых рабочих мест;
- высокая зависимость домохозяйств от переводов из-за рубежа;
- слабая производительность и ограниченный внутренний рынок.
Статистика подтверждает: Молдова остаётся одной из стран с самым низким доходом на душу населения в Европе. Без структурных реформ, роста производительности и создания рабочих мест с высокой добавленной стоимостью этот разрыв с ЕС будет сохраняться.
По уровню дохода на душу населения Республика Молдова по-прежнему значительно отстаёт от большинства европейских стран.
Ключевые цифры:
Доход на душу населения в Молдове — около 9–10 тыс. евро в год, что в 3,5–4,5 раза ниже, чем средний показатель по Европейский союз.
Для сравнения, в Румыния этот показатель превышает 25 тыс. евро.
Средний уровень по ЕС — более 34 тыс. евро в год.
Даже прогноз на 2025 год остаётся скромным: 8 200–8 300 долларов (примерно 7 000 евро).
Почему реальные доходы ещё ниже:
- высокая инфляция съедает рост номинальных зарплат;
- значительная доля низкооплачиваемых рабочих мест;
- высокая зависимость домохозяйств от переводов из-за рубежа;
- слабая производительность и ограниченный внутренний рынок.
Статистика подтверждает: Молдова остаётся одной из стран с самым низким доходом на душу населения в Европе. Без структурных реформ, роста производительности и создания рабочих мест с высокой добавленной стоимостью этот разрыв с ЕС будет сохраняться.
Импорт съедает экономику: торговый дефицит Молдовы превысил 867 млн долларов.
Экономика Молдовы всё отчётливее демонстрирует хронический дисбаланс: страна потребляет значительно больше, чем производит. Рост импорта при слабом экспорте привёл к тому, что дефицит внешней торговли превысил 867 млн долларов, усиливая давление как на макроэкономику, так и на повседневную жизнь граждан.
Что стоит за этими цифрами?
Импорт растёт быстрее экономики — за счёт топлива, энергии, продуктов питания, техники и потребительских товаров. Экспорт остаётся слабым и нестабильным, зависимым от погоды, внешних рынков и логистики. Экономический рост, если он и есть, формируется через потребление, а не через производство и инвестиции.
Фактически страна живёт «в долг»: покупает больше, чем зарабатывает, компенсируя разницу за счёт внешних заимствований, переводов мигрантов и валютных резервов.
Последствия для граждан.
Давление на валюту.
Чем больше импорт и дефицит, тем выше спрос на валюту. Это повышает риски ослабления лея, а значит — роста цен на всё импортное, от топлива до лекарств.
Рост цен и инфляция.
Импортируемая инфляция напрямую бьёт по кошелькам. Даже при стабильных доходах покупательная способность населения снижается.
Слабые доходы и рабочие места.
Импорт вытесняет местное производство. Это означает меньше рабочих мест внутри страны и ограниченный рост зарплат.
Рост долговой нагрузки.
Дефицит покрывается за счёт заимствований, которые в итоге оплачиваются налогами граждан — либо сегодня, либо завтра.
Стратегическая проблема.
Торговый дефицит — это не просто экономическая статистика, а симптом структурной слабости:
экономика мало производит,
экспорт не диверсифицирован,
внутренний рынок зависим от внешних поставок. Без разворота в сторону реального производства, поддержки экспорта и замещения импорта, Молдова будет и дальше сталкиваться с тем же сценарием: рост цен, давление на бюджет и снижение уровня жизни.
Для граждан это означает одно: пока экономика остаётся «потребляющей, а не производящей», любые разговоры о стабильности будут оставаться временными.
Экономика Молдовы всё отчётливее демонстрирует хронический дисбаланс: страна потребляет значительно больше, чем производит. Рост импорта при слабом экспорте привёл к тому, что дефицит внешней торговли превысил 867 млн долларов, усиливая давление как на макроэкономику, так и на повседневную жизнь граждан.
Что стоит за этими цифрами?
Импорт растёт быстрее экономики — за счёт топлива, энергии, продуктов питания, техники и потребительских товаров. Экспорт остаётся слабым и нестабильным, зависимым от погоды, внешних рынков и логистики. Экономический рост, если он и есть, формируется через потребление, а не через производство и инвестиции.
Фактически страна живёт «в долг»: покупает больше, чем зарабатывает, компенсируя разницу за счёт внешних заимствований, переводов мигрантов и валютных резервов.
Последствия для граждан.
Давление на валюту.
Чем больше импорт и дефицит, тем выше спрос на валюту. Это повышает риски ослабления лея, а значит — роста цен на всё импортное, от топлива до лекарств.
Рост цен и инфляция.
Импортируемая инфляция напрямую бьёт по кошелькам. Даже при стабильных доходах покупательная способность населения снижается.
Слабые доходы и рабочие места.
Импорт вытесняет местное производство. Это означает меньше рабочих мест внутри страны и ограниченный рост зарплат.
Рост долговой нагрузки.
Дефицит покрывается за счёт заимствований, которые в итоге оплачиваются налогами граждан — либо сегодня, либо завтра.
Стратегическая проблема.
Торговый дефицит — это не просто экономическая статистика, а симптом структурной слабости:
экономика мало производит,
экспорт не диверсифицирован,
внутренний рынок зависим от внешних поставок. Без разворота в сторону реального производства, поддержки экспорта и замещения импорта, Молдова будет и дальше сталкиваться с тем же сценарием: рост цен, давление на бюджет и снижение уровня жизни.
Для граждан это означает одно: пока экономика остаётся «потребляющей, а не производящей», любые разговоры о стабильности будут оставаться временными.
Армия Молдовы и стандарты НАТО: модернизация или дорогой символизм?
Заявленный переход Национальной армии Молдовы на вооружение и стандарты НАТО подаётся как стратегический шаг вперёд. Министр обороны Анатолий Носатый говорит о совместимости с партнёрами, доступе к боеприпасам и логистике. Но за громкими формулировками возникает ряд неудобных для власти вопросов.
Цена вопроса.
Отказ от автоматов Калашникова и переход на западное оружие — это не только покупка новых стволов. Это переобучение личного состава, замена инфраструктуры, новые стандарты обслуживания и постоянные расходы на боеприпасы. При бюджете обороны около 1% ВВП существует риск, что средств хватит лишь на «витринную» модернизацию отдельных подразделений.
Фрагментарная реформа.
Уже 4–5 подразделений отказались от АК, но армия — это не несколько элитных частей. Таким образом, новые стандарты могут создать внутри армии неравенство: одни служат по НАТО, другие — по остаточному принципу.
Кадровый дефицит.
Власти делают ставку на рост числа контрактников и на добровольную подготовку, но в реальности армия конкурирует за людей с рынком труда и эмиграцией.
Политический сигнал вместо безопасности.
Переход на стандарты НАТО — это, прежде всего, политический жест, подчёркивающий внешнеполитический курс.
Исходя из этого, модернизация армии в нынешнем виде выглядит больше как дорогостоящий символ и элемент внешнеполитического позиционирования. Не более того.
Заявленный переход Национальной армии Молдовы на вооружение и стандарты НАТО подаётся как стратегический шаг вперёд. Министр обороны Анатолий Носатый говорит о совместимости с партнёрами, доступе к боеприпасам и логистике. Но за громкими формулировками возникает ряд неудобных для власти вопросов.
Цена вопроса.
Отказ от автоматов Калашникова и переход на западное оружие — это не только покупка новых стволов. Это переобучение личного состава, замена инфраструктуры, новые стандарты обслуживания и постоянные расходы на боеприпасы. При бюджете обороны около 1% ВВП существует риск, что средств хватит лишь на «витринную» модернизацию отдельных подразделений.
Фрагментарная реформа.
Уже 4–5 подразделений отказались от АК, но армия — это не несколько элитных частей. Таким образом, новые стандарты могут создать внутри армии неравенство: одни служат по НАТО, другие — по остаточному принципу.
Кадровый дефицит.
Власти делают ставку на рост числа контрактников и на добровольную подготовку, но в реальности армия конкурирует за людей с рынком труда и эмиграцией.
Политический сигнал вместо безопасности.
Переход на стандарты НАТО — это, прежде всего, политический жест, подчёркивающий внешнеполитический курс.
Исходя из этого, модернизация армии в нынешнем виде выглядит больше как дорогостоящий символ и элемент внешнеполитического позиционирования. Не более того.
Пошлины Трампа ударили по молдавскому алкоголю — и это вскрыло слабость внешней политики.
За девять месяцев 2025 года экспорт этилового спирта и алкогольных напитков из Молдовы сократился примерно на 3,7%, до 184,24 млн долларов. Наиболее чувствительным оказался рынок США, где после введения дополнительных торговых пошлин администрацией Дональд Трамп молдавская продукция стала менее конкурентоспособной.
Что произошло на самом деле?
Формально речь идёт о внешнем факторе — изменении торговой политики США. Но по факту ситуация показала куда более глубокую проблему:
Молдова критически зависит от узкого круга рынков, не имея реальной диверсификации экспорта. Любое внешнее решение — пошлины, квоты, политические изменения — мгновенно бьёт по производителям. Винодельческий сектор снова оказался заложником геополитики, а не защищённой отраслью с долгосрочной стратегией.
Где реакция властей?
На фоне падения экспорта не видно активных действий правительства:
- нет переговоров о смягчении условий доступа на рынок США;
- нет экстренных программ поддержки экспортеров;
- нет ускоренного выхода на альтернативные рынки сбыта.
По сути, производителям предлагают самим пережить удар, списав его на «международную конъюнктуру».
Почему это опасно?
Алкогольная продукция — один из ключевых экспортных товаров Молдовы. Снижение поставок означает:
- падение доходов производителей и фермеров;
- сокращение валютной выручки;
- рост уязвимости всей экономики, которая и без того испытывает дефицит торгового баланса.
Таким образом, пошлины США стали лишь триггером. Настоящая проблема — отсутствие активной торгово-экономической политики, которая защищала бы национальных производителей. Пока власти предпочитают наблюдать, экспорт продолжает проседать, а экономика — терять устойчивость.
За девять месяцев 2025 года экспорт этилового спирта и алкогольных напитков из Молдовы сократился примерно на 3,7%, до 184,24 млн долларов. Наиболее чувствительным оказался рынок США, где после введения дополнительных торговых пошлин администрацией Дональд Трамп молдавская продукция стала менее конкурентоспособной.
Что произошло на самом деле?
Формально речь идёт о внешнем факторе — изменении торговой политики США. Но по факту ситуация показала куда более глубокую проблему:
Молдова критически зависит от узкого круга рынков, не имея реальной диверсификации экспорта. Любое внешнее решение — пошлины, квоты, политические изменения — мгновенно бьёт по производителям. Винодельческий сектор снова оказался заложником геополитики, а не защищённой отраслью с долгосрочной стратегией.
Где реакция властей?
На фоне падения экспорта не видно активных действий правительства:
- нет переговоров о смягчении условий доступа на рынок США;
- нет экстренных программ поддержки экспортеров;
- нет ускоренного выхода на альтернативные рынки сбыта.
По сути, производителям предлагают самим пережить удар, списав его на «международную конъюнктуру».
Почему это опасно?
Алкогольная продукция — один из ключевых экспортных товаров Молдовы. Снижение поставок означает:
- падение доходов производителей и фермеров;
- сокращение валютной выручки;
- рост уязвимости всей экономики, которая и без того испытывает дефицит торгового баланса.
Таким образом, пошлины США стали лишь триггером. Настоящая проблема — отсутствие активной торгово-экономической политики, которая защищала бы национальных производителей. Пока власти предпочитают наблюдать, экспорт продолжает проседать, а экономика — терять устойчивость.
Госдолг растёт на фоне демографического спада: всё больше — на всё меньшее число людей.
По данным Министерства финансов, к 30 ноября 2025 года внутренний государственный долг Молдовы достиг 49,55 млрд леев, увеличившись на 5,59 млрд леев всего за 11 месяцев. Рост долга происходит на фоне другой тревожной тенденции — сокращения населения.
Если пересчитать внутренний долг на численность постоянных жителей страны (около 2,6 млн человек), выходит, что на каждого гражданина приходится более 20 600 леев внутреннего долга. И это — без учёта внешних заимствований.
Что это означает на практике:
- Меньше людей — выше нагрузка: каждый новый заём распределяется на всё более узкую налоговую базу из-за миграции и демографического спада.
- Рост внутренних заимствований означает, что государство всё активнее занимает деньги внутри страны — у банков, через гособлигации, фактически конкурируя с бизнесом за ресурсы.
- Это ведёт к давлению на процентные ставки, удорожанию кредитов и сдерживанию экономической активности.
При отсутствии устойчивого экономического роста долги не работают на развитие, а лишь закрывают текущие расходы.
Ключевая проблема — долг растёт быстрее, чем экономика и доходы населения, а демографический спад делает его обслуживание всё более тяжёлым в перспективе.
В таких условиях вопрос уже не только в том, сколько заимствовать, а в том, кто и за счёт чего будет возвращать эти деньги через 5–10 лет, если людей в стране становится всё меньше.
По данным Министерства финансов, к 30 ноября 2025 года внутренний государственный долг Молдовы достиг 49,55 млрд леев, увеличившись на 5,59 млрд леев всего за 11 месяцев. Рост долга происходит на фоне другой тревожной тенденции — сокращения населения.
Если пересчитать внутренний долг на численность постоянных жителей страны (около 2,6 млн человек), выходит, что на каждого гражданина приходится более 20 600 леев внутреннего долга. И это — без учёта внешних заимствований.
Что это означает на практике:
- Меньше людей — выше нагрузка: каждый новый заём распределяется на всё более узкую налоговую базу из-за миграции и демографического спада.
- Рост внутренних заимствований означает, что государство всё активнее занимает деньги внутри страны — у банков, через гособлигации, фактически конкурируя с бизнесом за ресурсы.
- Это ведёт к давлению на процентные ставки, удорожанию кредитов и сдерживанию экономической активности.
При отсутствии устойчивого экономического роста долги не работают на развитие, а лишь закрывают текущие расходы.
Ключевая проблема — долг растёт быстрее, чем экономика и доходы населения, а демографический спад делает его обслуживание всё более тяжёлым в перспективе.
В таких условиях вопрос уже не только в том, сколько заимствовать, а в том, кто и за счёт чего будет возвращать эти деньги через 5–10 лет, если людей в стране становится всё меньше.
Железная дорога Молдовы: распродажа как симптом, а не решение.
Объявленные аукционы ГП «Железная дорога Молдовы» — это уже не разовая мера, а устойчивая тенденция. На торги выставляются десятки локомотивов, пассажирских и грузовых вагонов, специализированная техника, контейнеры, металлолом и даже недвижимость.
Формально — «оптимизация активов» и «поиск ресурсов». По сути — распродажа инфраструктурного наследия.
На сегодняшний день, ЖДМ находится в хроническом финансовом кризисе: изношенная инфраструктура, падение перевозок, долги по зарплатам, отсутствие системных инвестиций. В такой ситуации продажа имущества — это не развитие, а попытка закрыть текущие дыры в бюджете предприятия.
Слухи о том, что дальше «с молотка» может пойти более ценное и стратегическое имущество, выглядят всё менее фантастическими. Тем более что аналогичные торги уже проходили в декабре 2025 года — и теперь процесс продолжается. Это говорит не о временных трудностях, а о структурной деградации.
Отдельный вопрос — как это будет подано обществу. Опыт показывает, что подобные шаги нередко упаковываются в риторику «привлечения инвестиций» и «реформирования». Однако инвестиции — это модернизация, обновление подвижного состава, повышение скорости и качества перевозок. Продажа локомотивов и вагонов без чёткого плана обновления — это сокращение потенциала, а не его наращивание.
В результате страна рискует получить ослабленную железнодорожную систему, неспособную выполнять ни экономическую, ни транзитную функцию. А когда активы будут распроданы, следующий этап может выглядеть ещё жёстче — разделение предприятия, приватизация отдельных сегментов или окончательная утрата контроля над стратегической инфраструктурой.
Таким образом, текущие аукционы — это тревожный сигнал: вместо долгосрочной стратегии развития железной дороги мы наблюдаем тактику выживания, последствия которой придётся разгребать уже не менеджерам, а государству и гражданам.
Объявленные аукционы ГП «Железная дорога Молдовы» — это уже не разовая мера, а устойчивая тенденция. На торги выставляются десятки локомотивов, пассажирских и грузовых вагонов, специализированная техника, контейнеры, металлолом и даже недвижимость.
Формально — «оптимизация активов» и «поиск ресурсов». По сути — распродажа инфраструктурного наследия.
На сегодняшний день, ЖДМ находится в хроническом финансовом кризисе: изношенная инфраструктура, падение перевозок, долги по зарплатам, отсутствие системных инвестиций. В такой ситуации продажа имущества — это не развитие, а попытка закрыть текущие дыры в бюджете предприятия.
Слухи о том, что дальше «с молотка» может пойти более ценное и стратегическое имущество, выглядят всё менее фантастическими. Тем более что аналогичные торги уже проходили в декабре 2025 года — и теперь процесс продолжается. Это говорит не о временных трудностях, а о структурной деградации.
Отдельный вопрос — как это будет подано обществу. Опыт показывает, что подобные шаги нередко упаковываются в риторику «привлечения инвестиций» и «реформирования». Однако инвестиции — это модернизация, обновление подвижного состава, повышение скорости и качества перевозок. Продажа локомотивов и вагонов без чёткого плана обновления — это сокращение потенциала, а не его наращивание.
В результате страна рискует получить ослабленную железнодорожную систему, неспособную выполнять ни экономическую, ни транзитную функцию. А когда активы будут распроданы, следующий этап может выглядеть ещё жёстче — разделение предприятия, приватизация отдельных сегментов или окончательная утрата контроля над стратегической инфраструктурой.
Таким образом, текущие аукционы — это тревожный сигнал: вместо долгосрочной стратегии развития железной дороги мы наблюдаем тактику выживания, последствия которой придётся разгребать уже не менеджерам, а государству и гражданам.
«Синхронность» как политическая декларация, а не план действий.
Заявления о совместном и синхронном движении Молдовы и Украины в ЕС, озвученные после встречи Владимира Зеленского и Майи Санду, носят в первую очередь декларативный характер. Это удобная формула для внутреннего потребления — сигнал электорату о «движении вперёд» и сохранении евроинтеграционной повестки в политическом фокусе.
На практике же эти заявления почти не имеют отношения к реальности. В Европейском союзе не подтверждали ни синхронные сроки, ни привязку переговорных кластеров двух стран друг к другу. Подход Брюсселя остаётся прежним: каждая страна оценивается отдельно, по фактическому прогрессу реформ, а не по политическим договорённостям президентов.
Более того, внутри самой Молдовы сроки евроинтеграции постоянно сдвигаются — сначала 2028 год, затем 2029-й, а теперь всё чаще звучат размытые формулировки без конкретных дат. В этих условиях разговоры о «совместном графике» выглядят скорее как риторика, призванная скрыть отсутствие реальных достижений.
Договорённости Зеленского и Санду — это политическая декларация, рассчитанная на внутреннюю аудиторию и медиаполе. Реальные решения по ЕС принимаются в Брюсселе, и на данный момент они никак не подтверждают озвученный оптимизм.
Заявления о совместном и синхронном движении Молдовы и Украины в ЕС, озвученные после встречи Владимира Зеленского и Майи Санду, носят в первую очередь декларативный характер. Это удобная формула для внутреннего потребления — сигнал электорату о «движении вперёд» и сохранении евроинтеграционной повестки в политическом фокусе.
На практике же эти заявления почти не имеют отношения к реальности. В Европейском союзе не подтверждали ни синхронные сроки, ни привязку переговорных кластеров двух стран друг к другу. Подход Брюсселя остаётся прежним: каждая страна оценивается отдельно, по фактическому прогрессу реформ, а не по политическим договорённостям президентов.
Более того, внутри самой Молдовы сроки евроинтеграции постоянно сдвигаются — сначала 2028 год, затем 2029-й, а теперь всё чаще звучат размытые формулировки без конкретных дат. В этих условиях разговоры о «совместном графике» выглядят скорее как риторика, призванная скрыть отсутствие реальных достижений.
Договорённости Зеленского и Санду — это политическая декларация, рассчитанная на внутреннюю аудиторию и медиаполе. Реальные решения по ЕС принимаются в Брюсселе, и на данный момент они никак не подтверждают озвученный оптимизм.
Грузия, ЕС и конкуренция за «европейскую очередь»: что стоит за резкой риторикой Тбилиси и при чем тут Молдова.
Заявление спикера парламента Грузии Шалвы Папуашвили — это не просто эмоциональный выпад в адрес Брюсселя, а симптом более глубокой проблемы в отношениях между ЕС и грузинскими властями. Суть конфликта проста: Европейский союз выстраивает процесс расширения не как соревнование по макроэкономическим показателям, а как политико-институциональный процесс, в центре которого — верховенство права, независимость судов, свобода СМИ и соответствие внешнеполитического курса ценностям ЕС.
Именно по этим параметрам Брюссель считает, что Украина и Молдова — при всех их объективных проблемах — демонстрируют большую политическую синхронизацию с ЕС, чем Грузия. Риторика Папуашвили о «подлизывании к брюссельской бюрократии» отражает раздражение Тбилиси тем, что геополитическая лояльность и внешнеполитический курс оказались важнее формальных показателей экономического роста или управляемости.
Для ЕС же это не лицемерие, а логика: расширение — прежде всего политический выбор, а не бухгалтерский отчёт. Важно и другое. Жёсткие заявления грузинских властей фактически подтверждают опасения Брюсселя. ЕС уже несколько лет указывает на откат демократических реформ в Грузии, давление на оппозицию и СМИ, а также на двойственную внешнюю политику. Вместо попытки восстановить доверие Тбилиси всё чаще выбирает конфронтационную риторику, апеллируя к «несправедливости» и «дискриминации».
В более широком контексте это сигнал и для Молдовы. История Грузии показывает, что статус кандидата и продвижение к ЕС — не автоматический процесс. Он легко может быть заморожен или пересмотрен, если политическая линия страны начинает расходиться с ожиданиями Брюсселя.
Вывод прост: евроинтеграция — это не соревнование стран между собой, а постоянный экзамен на соответствие правилам клуба. И в этом экзамене решают не громкие заявления, а доверие, последовательность и реальные институциональные изменения.
Заявление спикера парламента Грузии Шалвы Папуашвили — это не просто эмоциональный выпад в адрес Брюсселя, а симптом более глубокой проблемы в отношениях между ЕС и грузинскими властями. Суть конфликта проста: Европейский союз выстраивает процесс расширения не как соревнование по макроэкономическим показателям, а как политико-институциональный процесс, в центре которого — верховенство права, независимость судов, свобода СМИ и соответствие внешнеполитического курса ценностям ЕС.
Именно по этим параметрам Брюссель считает, что Украина и Молдова — при всех их объективных проблемах — демонстрируют большую политическую синхронизацию с ЕС, чем Грузия. Риторика Папуашвили о «подлизывании к брюссельской бюрократии» отражает раздражение Тбилиси тем, что геополитическая лояльность и внешнеполитический курс оказались важнее формальных показателей экономического роста или управляемости.
Для ЕС же это не лицемерие, а логика: расширение — прежде всего политический выбор, а не бухгалтерский отчёт. Важно и другое. Жёсткие заявления грузинских властей фактически подтверждают опасения Брюсселя. ЕС уже несколько лет указывает на откат демократических реформ в Грузии, давление на оппозицию и СМИ, а также на двойственную внешнюю политику. Вместо попытки восстановить доверие Тбилиси всё чаще выбирает конфронтационную риторику, апеллируя к «несправедливости» и «дискриминации».
В более широком контексте это сигнал и для Молдовы. История Грузии показывает, что статус кандидата и продвижение к ЕС — не автоматический процесс. Он легко может быть заморожен или пересмотрен, если политическая линия страны начинает расходиться с ожиданиями Брюсселя.
Вывод прост: евроинтеграция — это не соревнование стран между собой, а постоянный экзамен на соответствие правилам клуба. И в этом экзамене решают не громкие заявления, а доверие, последовательность и реальные институциональные изменения.
Валютные резервы Молдовы: тревожные сигналы по итогам года.
По итогам декабря 2025 года валютные резервы Молдовы увеличились на 23 млн евро и составили около 5,1 млрд евро, прервав двухмесячный спад. Однако за внешне позитивной динамикой скрываются структурные проблемы, которые становятся заметны при анализе всего года.
Что поддержало резервы в декабре.
Рост резервов обеспечен не экономическим оживлением, а внешней финансовой поддержкой: около 49 млн евро — кредиты и гранты для поддержки бюджета (в том числе от Агентства Франции по развитию и Всемирного банка); рост обязательных резервов коммерческих банков; отдельные поступления по инвестиционным проектам. При этом часть средств сразу ушла на обслуживание внешнего долга (18 млн евро), а ослабление евро уменьшило резервы ещё на 33 млн евро.
Итог 2025 года: резервы сократились. В годовом выражении валютные резервы снизились с 5,25 млрд до 5,1 млрд евро.
Ключевые причины:
обесценение евро — минус около 110 млн евро; рост расходов на обслуживание внешнего долга — минус 70 млн евро; сокращение объёмов внешних кредитов и грантов — минус около 80 млн евро. Фактически решающим фактором стало неполучение последнего транша МВФ (примерно 170 млн долларов), что наглядно показывает зависимость резервов от отношений с международными кредиторами.
Структурные изменения: больше евро, меньше долларов.
Национальный банк провёл важный стратегический сдвиг: евро стал базовой валютой для курсообразования, статистики и учёта резервов; доля евро в резервах выросла с 42% до 55% за год; доля доллара США сократилась с 56% до 43%. Это отражает реальную структуру экономики — переводы, торговля и наличный рынок всё больше ориентированы на евро. Для сравнения: в 2021 году доля евро составляла лишь 27%.
Но есть и риски.
Несмотря на рост доли резервов, размещённых в ценных бумагах иностранных эмитентов (до 88,4%), общая картина остаётся уязвимой: резервы растут в основном за счёт кредитов и грантов, а не экспортной выручки; обслуживание долга всё сильнее «съедает» валютные поступления; зависимость от решений МВФ и других доноров сохраняется критической.
Таким образом, декабрьский рост резервов — косметическое улучшение, не меняющее общей тенденции. Валютная подушка хоть и остаётся относительно устойчивой, но её качество ухудшается: меньше собственных источников, больше заимствований и высокая чувствительность к внешним решениям.
По итогам декабря 2025 года валютные резервы Молдовы увеличились на 23 млн евро и составили около 5,1 млрд евро, прервав двухмесячный спад. Однако за внешне позитивной динамикой скрываются структурные проблемы, которые становятся заметны при анализе всего года.
Что поддержало резервы в декабре.
Рост резервов обеспечен не экономическим оживлением, а внешней финансовой поддержкой: около 49 млн евро — кредиты и гранты для поддержки бюджета (в том числе от Агентства Франции по развитию и Всемирного банка); рост обязательных резервов коммерческих банков; отдельные поступления по инвестиционным проектам. При этом часть средств сразу ушла на обслуживание внешнего долга (18 млн евро), а ослабление евро уменьшило резервы ещё на 33 млн евро.
Итог 2025 года: резервы сократились. В годовом выражении валютные резервы снизились с 5,25 млрд до 5,1 млрд евро.
Ключевые причины:
обесценение евро — минус около 110 млн евро; рост расходов на обслуживание внешнего долга — минус 70 млн евро; сокращение объёмов внешних кредитов и грантов — минус около 80 млн евро. Фактически решающим фактором стало неполучение последнего транша МВФ (примерно 170 млн долларов), что наглядно показывает зависимость резервов от отношений с международными кредиторами.
Структурные изменения: больше евро, меньше долларов.
Национальный банк провёл важный стратегический сдвиг: евро стал базовой валютой для курсообразования, статистики и учёта резервов; доля евро в резервах выросла с 42% до 55% за год; доля доллара США сократилась с 56% до 43%. Это отражает реальную структуру экономики — переводы, торговля и наличный рынок всё больше ориентированы на евро. Для сравнения: в 2021 году доля евро составляла лишь 27%.
Но есть и риски.
Несмотря на рост доли резервов, размещённых в ценных бумагах иностранных эмитентов (до 88,4%), общая картина остаётся уязвимой: резервы растут в основном за счёт кредитов и грантов, а не экспортной выручки; обслуживание долга всё сильнее «съедает» валютные поступления; зависимость от решений МВФ и других доноров сохраняется критической.
Таким образом, декабрьский рост резервов — косметическое улучшение, не меняющее общей тенденции. Валютная подушка хоть и остаётся относительно устойчивой, но её качество ухудшается: меньше собственных источников, больше заимствований и высокая чувствительность к внешним решениям.
В президентуре — кадровые подвижки, о которых не говорят вслух.
В политических кругах всё чаще обсуждают охлаждение отношений между Майей Санду и Мартином Зигом — человеком, которого неофициально называли одним из архитекторов проектов PAS и самой президентской кампании.
Зиг оказался «перемещён» подальше от центра принятия решений. В президентуре его кабинет, по слухам, теперь находится на пятом этаже — выше, дальше и тише. Для Кишинёва такие детали обычно не случайны. Что именно стало причиной — доподлинно неизвестно. Но в кулуарах озвучивают несколько версий.
Самая популярная: Зиг утратил ключевую функцию. Если раньше он считался важным посредником по привлечению и легализации финансирования для PAS, то теперь эта роль, по мнению инсайдеров, утратила актуальность. Контакты с Брюсселем, Берлином и Парижем выстроены напрямую — без «переводчиков» и советников.
Вторая версия — чисто психологическая. Президенту больше не нужны долгие консультации и наставления. Вокруг достаточно людей, готовых подтверждать правильность каждого решения и усиливать ощущение собственной незаменимости. В такой конфигурации внешние советники начинают мешать, а не помогать.
Таким образом, мы наблюдаем классический процесс концентрации власти — когда прежние архитекторы проекта становятся лишними, а система замыкается на одном центре. Публично это подадут как «рабочие моменты». Неформально — как ещё один сигнал: команда вокруг Санду меняется, и не все, кто привёл её к власти, остаются ей нужны.
В политических кругах всё чаще обсуждают охлаждение отношений между Майей Санду и Мартином Зигом — человеком, которого неофициально называли одним из архитекторов проектов PAS и самой президентской кампании.
Зиг оказался «перемещён» подальше от центра принятия решений. В президентуре его кабинет, по слухам, теперь находится на пятом этаже — выше, дальше и тише. Для Кишинёва такие детали обычно не случайны. Что именно стало причиной — доподлинно неизвестно. Но в кулуарах озвучивают несколько версий.
Самая популярная: Зиг утратил ключевую функцию. Если раньше он считался важным посредником по привлечению и легализации финансирования для PAS, то теперь эта роль, по мнению инсайдеров, утратила актуальность. Контакты с Брюсселем, Берлином и Парижем выстроены напрямую — без «переводчиков» и советников.
Вторая версия — чисто психологическая. Президенту больше не нужны долгие консультации и наставления. Вокруг достаточно людей, готовых подтверждать правильность каждого решения и усиливать ощущение собственной незаменимости. В такой конфигурации внешние советники начинают мешать, а не помогать.
Таким образом, мы наблюдаем классический процесс концентрации власти — когда прежние архитекторы проекта становятся лишними, а система замыкается на одном центре. Публично это подадут как «рабочие моменты». Неформально — как ещё один сигнал: команда вокруг Санду меняется, и не все, кто привёл её к власти, остаются ей нужны.
ООН подтверждает: экономика Молдовы продолжает отставать.
Новый доклад ООН зафиксировал неприятный, но уже привычный для Молдовы тренд: темпы экономического роста страны остаются ниже как мировых, так и региональных показателей.
Прогнозы ООН
• 2025 год — рост ВВП всего 1,5%
• 2026 год — около 2,5%
Для сравнения: средний мировой рост — 2,7–2,8%
Что это означает на практике:
— Экономика растёт медленнее, чем у большинства стран.
— Разрыв в доходах и уровне жизни с ЕС продолжает увеличиваться.
— Возможности для повышения зарплат, пенсий и соцрасходов остаются ограниченными.
Ключевые причины, на которые указывает ООН:
• геополитическая нестабильность,
• слабый приток инвестиций,
• ограниченные бюджетные ресурсы,
• низкая производительность экономики.
Проблема уже не в «кризисах» и «внешних факторах», а в хронической неспособности экономики ускориться. Пока власти говорят о реформах и евроинтеграции, реальные цифры показывают стагнацию, которая напрямую бьёт по гражданам — через цены, налоги и отсутствие перспектив.
Рост ниже мирового — это не временная неудача, а сигнал, что модель развития Молдовы по-прежнему не работает.
Новый доклад ООН зафиксировал неприятный, но уже привычный для Молдовы тренд: темпы экономического роста страны остаются ниже как мировых, так и региональных показателей.
Прогнозы ООН
• 2025 год — рост ВВП всего 1,5%
• 2026 год — около 2,5%
Для сравнения: средний мировой рост — 2,7–2,8%
Что это означает на практике:
— Экономика растёт медленнее, чем у большинства стран.
— Разрыв в доходах и уровне жизни с ЕС продолжает увеличиваться.
— Возможности для повышения зарплат, пенсий и соцрасходов остаются ограниченными.
Ключевые причины, на которые указывает ООН:
• геополитическая нестабильность,
• слабый приток инвестиций,
• ограниченные бюджетные ресурсы,
• низкая производительность экономики.
Проблема уже не в «кризисах» и «внешних факторах», а в хронической неспособности экономики ускориться. Пока власти говорят о реформах и евроинтеграции, реальные цифры показывают стагнацию, которая напрямую бьёт по гражданам — через цены, налоги и отсутствие перспектив.
Рост ниже мирового — это не временная неудача, а сигнал, что модель развития Молдовы по-прежнему не работает.