• Есть три подхода к американскому посредничеству. Первый подход заключается в том, что конфликтующим сторонам американцы предлагают ряд определённых пунктов, на которые они должны согласиться, а потом выступают в роли челноков между сторонами, поскольку стороны по разным причинам могут друг с другом напрямую не общаться или не хотеть общаться, или не иметь такой возможности. Эта посредническая стратегия нацелена на то, чтобы стороны так или иначе приняли, если не все, то максимальное количество тех пунктов, которые они предлагают. В чём-то мы наблюдаем это сегодня — ближневосточный трек, Россия-Украина.

• Вторая стратегия посредничества состоит в создании условий для самих сторон, чтобы они самостоятельно выработали для себя приемлемые условия завершения конфликта, а американцы выступают как создатели площадки и соответствующих политических и иных условий переговоров. В этой динамике Трамп тоже действовал в начале переговоров по украинской проблематике.

• Третья стратегия — когда американцы, грубо говоря, «запирают» конфликтующие стороны в комнате и не дают им оттуда выйти, пока они к чему-то не придут. То есть это силовое принуждение с конкретными дедлайнами, с определённым набором кнутов и пряников. И эту динамику мы тоже наблюдали по украинскому вопросу.

• Американские дипломаты очень напористы, неуступчивы, очень конкретны. Отличительная черта американской дипломатической школы — опора на технологии, координацию и коммуникацию. При этом на исполнительном уровне у них больше свободы действия — внутри у каждого исполнителя есть определённая свобода манёвра.

• Трамп живет по принципу «друзьям всё, врагам — закон». С одной стороны, это вырастает из общей традиции крайне правых, которые считают, что международные институты скорее работают на торпедирование американских интересов, чем на их укрепление, что институты слишком много от американцев требуют и слишком мало дают.

• Демократы с этим не согласны и считают, что разветвлённая сеть союзов и международные институты играют роль трансляторов американской мощи, идей и норм в широкое сообщество — это правильно, нужно и хорошо. И ООН выступает точкой концентрации всего негодования, которое есть и лично у Трампа, и у его сторонников.

• Начинать войну в год промежуточных выборов — предприятие рискованное, но не авантюрное. Рискованное, потому что всегда сохраняется шанс «увязнуть». Не авантюрное, потому что и в политическом, и в военном плане операция США против Венесуэлы выглядит продуманной.

• В политическом плане американцы заранее «отсекали» всякую внешнюю поддержку Николаса Мадуро — с Россией переговоры по Украине вступили в решающую фазу и расчёт на то, что конфликтовать с Вашингтоном Москва в таких условиях не решится, а с Китаем последние дни шли интенсивные конфиденциальные переговоры, в которых США ясно обозначили свою «сферу влияния».

• В военном плане Дональд Трамп, очевидно, рассчитывает на блицкриг. Но это блицкриг по-трамповски: прицельные удары по военным объектам, инфраструктуре и памятным местам (разрушение могилы Чавеса как символ удара по режиму и «пас» его идейным противникам внутри страны) сочетаются с массивной информационной кампанией. Всё по законам пресловутых «когнитивных войн» — надломить волю к сопротивлению и военных, и гражданских.

• Но «миропорядок по-трамповски» это не только классическая «сфера влияния» для Америки. В случае с Венесуэлой это мощный инструмент управления нефтяным рынком в глобальном масштабе. А это уже далеко выходит за «сферу» Латинской Америки и затрагивает российские интересы.

• Атака на Венесуэлу удивительна именно в современных хронологических рамках. В действительности подобных примеров можно привести много. Не зря Трампа иногда сравнивали с Теодором Рузвельтом, имея в виду его политику «большой дубинки». Стоял вопрос, насколько далеко Трамп способен зайти в своих угрозах.

• Вспомним предостережения Трампа в адрес Мексики, Кубы и Колумбии — США недвусмысленно посылают сигнал, что этим странам стоит готовиться к дальнейшей радикализации политики Вашингтона в регионе. Трамп не считает атаку на Венесуэлу каким-то вопиющим вторжением и нарушением международного права, так как рассматривает Латинскую Америку как «вотчину» США.

• В качестве возможных мер со стороны стран Латинской Америки в ответ на военную операцию США в Венесуэле можно выделить три пути: боливарианская солидарность, опора на внешние силы и военно-политическая автономия. Первый путь подразумевает, что латиноамериканские страны должны выступать единым фронтом, отстаивать свойственные им правовые принципы в международном общении, развивать региональную экономическую самодостаточность. Но этот проект никогда не удавалось реализовать.

• Сегодня ряд латиноамериканских государств (к примеру, Аргентина, Сальвадор) поддерживают любые действия США, ряд стран выступают против, но после переговоров ad hoc могут изменить свою позицию на нейтральную. Соединённые Штаты заинтересованы в разобщении региона, в его рыхлости, чтобы вести переговоры не по линии США — солидарные латиноамериканские государства, а по линиям США — Венесуэла, США — Бразилия.

• Опора на внешние силы, как это было в случае поддержки СССР Кубы, сопряжена с высокими рисками и в нынешних условиях маловероятна, поскольку реальные действия против интересов США рассматривались бы как прямая угроза их безопасности. Что касается военно-политической автономии, то подобные Венесуэле прецеденты могут подтолкнуть такие страны, как Бразилия, к перевооружению, но этот путь противоречит мирной традиции региона и тоже будет рассматриваться США как угроза нацбезопасности.

• В Латинской Америке продолжится рост панамериканского доминирования при главенствующей роли США. Венесуэла — пока лишь первый такой пример, во многом показательный, в первую очередь, для латиноамериканских правительств.

• Уровень кооперации Баку и Анкары говорит о качественном усилении турецкого влияния. При этом у Турции с Арменией по-прежнему нет дипотношений: Анкара ожидает, что Азербайджан получит максимум в плане мирного урегулирования, и только тогда будет активизирован процесс нормализации с Ереваном. Турция также усиливает экономическое влияние в Грузии и пытается показать Грузии, что внутриполитическая грузинская повестка её мало интересует — интересует партнёрство в области экономики, безопасности.

• Кавказ также используется для усиления турецкого влияния в Центральной Азии. Даже сегодня мы можем говорить не о «Каспийской пятёрке», а уже о «шестёрке», имея в виду усиление турецко-азербайджанских связей. Поэтому, если до 2020 года или даже до 2023 года мы могли говорить о Южном Кавказе как сфере эксклюзивного влияния России, то сейчас Турция — это, если не равный, то очень важный игрок, влияющий на ситуацию на Кавказе.

• По значимости и влиянию на Кавказе, например, страны Евросоюза или Китай в обозримой перспективе сравнятся с Россией. Москва останется одним из лидирующих игроков, но абсолютного лидерства в ближайшей перспективе мы не увидим. Скорее всего, с КНР и Индией России вполне по силам и интересам взаимодействовать — к этому есть значительный интерес. Многие «желающие» говорят, что это бесповоротный уход России с Кавказа, но, скорее, это просто трансформация, реприоритизация интересов.

• После Брекзита Лондон взял курс на более широкую вовлечённость в международные дела вне рамок Евросоюза. В октябре 2025 года Британия сняла эмбарго по поставкам вооружений для Армении и Азербайджана, аргументируя это тем, что сама логика эмбарго утратила актуальность. BP является одним из крупнейших инвесторов в экономику Азербайджана. Мы наблюдаем определённую британскую самостоятельность сейчас и на Кавказе тоже — это часть более общих установок Лондона на активность на мировой арене.

• Пространство манёвра для малых и средних стран всегда ограничено. Но нельзя сказать, что Кавказ — это какая-то кукла, которую большие дяди и тёти берут и друг у друга вырывают из рук. Даже если какие-то внешние интересы приходят на Кавказ, они приходят в том числе и по зову внутренних игроков. Или потому, что внутренние игроки не в состоянии справиться с проблемой, заводят её в кризис. В любом случае, всякого рода вещи, связанные с геополитикой, имеют и внутреннюю основу.

• Налицо планомерные действия по эскалации напряжённости. Но было бы абсолютно неверным считать эти действия какой-то самостоятельной инициативой тех международных террористических группировок, которые присутствуют в некоторых приграничных районах афганского северо-востока: в Бадахшане, Тахаре или Кундузе.

• Трудно говорить с уверенностью о какой-либо объективности всех внешних оценок: учитывая чрезвычайную сложность отношений внешних акторов к ситуации в Афганистане, а также широчайшую палитру их интересов в этой стране, самый простой вывод состоит в том, что любые внешние оценки угроз и рисков в этом регионе будут конъюнктурны. Остаётся ответить на вполне закономерный в подобных случаях вопрос: кому выгодна подобная эскалация напряжённости в представлениях о происходящем и некоего общественного страха?

• Сообщения о вооружённых столкновениях на афганско-таджикской границе, не имеющие перспектив перерасти во что-то масштабное, могут являться просто частью агитационно-пропагандистской операции, частью спектра психологической войны, целью которой в большом числе подобных случаев бывает создание управляемого общественного психоза, необходимого для достижения определённых целей. Немало войн в истории начиналось с локальных диверсионных акций, осуществлявшихся по заданиям спецслужб террористическими или просто криминальными группировками и становившихся casus belli.

• Обвинения Душанбе прозвучали на фоне только что наметившихся позитивных тенденций в двусторонних отношениях между Таджикистаном и Афганистаном. При этом во всех других странах региона давно сформировалось понимание того, что, как недавно говорил в интервью каналу India Today президент России Владимир Путин, «Талибан очевидно контролирует ситуацию в Афганистане… Нужно это признавать, потому что это реальность». Эта реальность, в частности, состоит и в определённой слабости государственных институтов в Афганистане, в силу чего недостаточен и контроль ряда регионов страны, как и контроль ситуации на отдельных участках границы.

• Слабость государства — не сугубо афганское явление, и оно относится не только к периоду, когда к власти в стране пришло движение талибов. Можно вспомнить, что на протяжении полутора десятков лет эту же границу со стороны Таджикистана охраняла российская пограничная группа и охраняла в гораздо более сложных, нежели нынешние, условиях шедшей тогда в республике гражданской войны. Синхронно с российской помощью создавалась и современная пограничная служба Таджикистана, а теперь самое время помочь Афганистану.

• Есть и ещё одна версия. Нынешние афганские госструктуры относительно стабилизировали ситуацию в верховьях реки Пяндж и её притоков, и там появилось много золотоискателей, в том числе и из Китая. Такие же золотоискатели работают на границе и со стороны Таджикистана. Между ними и идёт острая конкуренция за контроль над наиболее золотоносными притоками Пянджа. В эту версию очень убедительно ложится тот факт, что предыдущие нападения были направлены как раз на китайских золотодобытчиков.

• Малые пригималайские государства Южной Азии — Непал и Бутан — редко появляются в ленте международных новостей. 2025 год стал в этой связи исключением — в сентябре все взгляды были прикованы к фотографиям горящего Катманду, где происходила «революция поколения Z».

• Хотя спусковым крючком сентябрьской «революции поколения Z» и стала блокировка на территории Непала всех основных мессенджеров и социальных сетей, недовольство у непальского населения копилось давно, а кардинального изменения ситуации в стране не происходило. В начале осени молодёжная аудитория уже была разогрета короткими роликами, в которых дети богатых и влиятельных непальцев демонстрировали роскошную заграничную жизнь (правда, как выяснилось позже, многие из этих творений были сгенерированы ИИ). Так что небольшой и, казалось бы, архаичный Непал продемонстрировал удивительную цифровизацию протеста.

• При этом судьбу кабинета К.П.Ш.Оли решил не акт цензуры, не новые технологии, а произошедшая 8 сентября трагедия — пытавшаяся штурмовать здания правительства толпа, состоявшая в основном из молодёжи и школьников, была расстреляна полицейскими силами из боевого оружия; насилие породило насилие, и на следующий день толпа выступала не столько против блокировок (к вечеру их оперативно отменили), сколько требовала наказания «убийц» из правительства.

• Сейчас Непал готовится к парламентским выборам (они намечены на 5 марта). В угоду «поколению Z» смягчили электоральное законодательство — расширили списки избирателей за счёт молодёжи, также планируется впервые разрешить голосовать тем гражданам Непала, которые постоянно проживают за границей.

• Дестабилизация Непала как для Индии, так и для Китая — крайне неприятный сценарий. Пекин потерял ключевого союзника в регионе в лице премьер-министра Оли — именно он форсировал реализацию в стране китайских проектов, в том числе инициативы «Пояса и пути». Их будущее теперь под вопросом. Для Нью-Дели нестабильный Непал может стать угрозой национальной безопасности.

• Какие-то капитальные изменения во внутренней и внешней политике страны маловероятны: что сентябрьские протесты продемонстрировали совершенно точно, так это устойчивость непальской бюрократии и её способность возвращать контроль над ситуацией даже в самых, казалось бы, безвыходных обстоятельствах. Так что не важно, кто выиграет парламентские выборы. В любом случае Непал вряд ли перестанет балансировать между двумя своими огромными соседями — Индией и Китаем.

• Мирный план, представленный украинской стороной в качестве концептуальной рамки урегулирования конфликта, содержит пункт о возможности вступления Украины в ЕС. Конкретные временные рамки этого процесса вопреки желанию Киева пока не указаны. Членство в НАТО как перспектива в контурах мирного плана отсутствует, и мираж евроинтеграции выглядит утешительным призом.

• В самом ЕС формально приветствуют присоединение к союзу Украины. Однако даже внешне оптимистичная риторика европейских политиков периодически сменяется тезисами о необходимости для Киева провести основательную подготовительную работу, реальный объём которой еще предстоит оценить. Даже позиция России, которая не возражает против евроинтеграционных устремлений Киева, выглядит более последовательной и спокойной.

• Показательно, что вопрос членства Украины в ЕС, в значительной степени спровоцировавший начало украинского кризиса в 2013–2014 годах, с позиции сегодняшнего дня выглядит второстепенным. И дело не только в том, что сотни тысяч украинских граждан уже «евроинтегрировались» самостоятельно в инициативном порядке, осев после февраля 2022 года в Польше, Германии и других странах ЕС в качестве беженцев. Изменился сам статус Европейского союза.

• К середине 2020-х годов евроингтеграция достигла своего предела как к экстенсивном, так и в интенсивном измерении. ЕС не стал полноценным игроком во внутренней и внешней политике. Это наглядно продемонстрировали пандемия коронавируса, быстро вернувшая внутриевропейские границы, и украинский конфликт, показавший разновекторность базовых дипломатических подходов членов ЕС. Брекзит дал понять, что евроинтеграция принципиально обратима.

• На таком фоне перспектива вступления Украины в ЕС уже не рассматривается как судьбоносный исторический выбор Киева. Это малая часть системы постконфликтных компромиссов, которую все участники переговоров перекидывают друг другу как горячую картофелину. Не похоже, что её особенно стремятся поймать украинские и европейские представители.

• Пока идёт активная фаза конфликта на Украине, ни о каких положительных изменениях здесь говорить невозможно, поскольку политика норвежского правительства в отношении России напрямую зависит от широкой военно-политической динамики вокруг Киева. Осло в любом случае будет продолжать искать баланс между сдерживанием и поддержанием добрососедства.

• Тот факт, что, несмотря на протест ЕС, Норвегия всё-таки согласовала новые квоты на 2026 год и тем самым сохранила соглашение о рыболовстве с Россией, говорит о том, что для неё это важное направление взаимодействия с восточным соседом. Такое сотрудничество будет продолжаться даже в условиях политической турбулентности.

• Россия намерена сохранять и укреплять присутствие на Шпицбергене. Хотя в целом отношения Москвы и Осло остаются в непростом состоянии.

• В 2025 год Абхазия вступила с ворохом экономических проблем, политическим кризисом — в третий раз за десять лет произошла смена власти через протестные акции — и застоем на международном треке. Как оценивать итоги 2025 года? За год «Страна души» существенно оживилась. Абхазия пережила президентские и муниципальные выборы, которые обошлись без митингов и уже привычного противостояния властей и оппозиции, стабилизировалась ситуация и в экономике.

• Большая работа была проделала в сельском хозяйстве, и она уже приносит свои плоды (в буквальном смысле): за январь — ноябрь 2025 года товарооборот аграрной продукции с Россией вырос на 17% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Это стало возможным благодаря действующей в республике программе «Развитие сельского хозяйства», которая предусматривает поддержку аграрного сектора не деньгами, а, например, техникой и саженцами.

• Ещё одним локомотивом абхазской экономики выступает туризм. Здесь наиболее значимыми событиями года стали открытие аэропорта Сухума и запуск электропоезда «Диоскурия». Однако для роста туристической привлекательности республики этого недостаточно: предстоит наладить работу аэропорта и проверку документов на российско-абхазской границе, чтобы сократить время ожидания туристов и встречающих. Кроме того, многих гостей не устраивает качество сервиса в республике, поэтому они отдают предпочтение другим направлениям. Для развития индустрии туризма в стране действует программа «Гостеприимная Абхазия».

• Политический кризис преодолён. По данным социологического исследования, организованного Абхазским государственным университетом летом 2025 года, почти 65% опрошенных положительно оценивает работу главы Абхазии. Президенту доверяет 77% граждан. Тем не менее нельзя сказать, что политическая стабильность наступила окончательно и бесповоротно: сохраняется проблема коммуникации между обществом и властью, в стране по-прежнему достаточно большое количество (35,6%) недовольных. Неоднозначный результат показали муниципальные выборы — снова не обошлось без политических скандалов.

• Некоторое оживление произошло и на внешнеполитическом треке. Сохраняется традиционно плотное взаимодействие с Россией. В 2025 году Абхазию регулярно посещал первый заместитель руководителя администрации президента РФ Сергей Кириенко. Кроме того, визиты в республику совершали представители центральных органов исполнительной власти и руководители регионов. Большинство упомянутых ранее программ было запущено в тесной кооперации с российской стороной.

• Начало перезагрузки абхазского проекта можно считать успешным. Абхазия — маленькая страна с населением до 244 тысяч человек, и даже один завод, обеспечивающий 70 постоянных рабочих мест, — значимый актив. Вопрос лишь в том, как распорядиться такими активами и российской помощью. В конечном счёте многое зависит от самих жителей республики: например, модернизация изношенных электросетей, а значит и бесперебойная подача электричества осуществляется в том числе за счёт коммунальных платежей местного населения.

• Новый год в Индии отмечают не только в январе: в зависимости от календаря и региона празднества проходят и в апреле, и в июне. Понимание времени в южноазиатской стране в целом носит не линейный, а цикличный характер. В этом свете подведение итогов именно в конце календарного года — скорее условность, так как жизненный цикл продолжается и впереди ещё много возможностей для изменений.

• Индия в 2025 году вела энергичную и разнообразную внешнюю политику, пытаясь укреплять связи с разными регионами. Моди посетил 23 страны — рекордный показатель за период его пребывания у власти, — проведя за рубежом в общей сложности 43 дня. Однако само количество поездок не обязательно свидетельствует о качестве развития глобальных связей Индии. В ведущей национальной газете The Hindu внешнеполитическая деятельность Моди в 2025 году была охарактеризована как «показная дипломатия».

• Основным вызовом для Индии стали разногласия с США после прихода к власти Трампа. Помимо негодования Индии из-за заявлений американского президента об «урегулировании» им весеннего конфликта между Индией и Пакистаном, отношения Нью-Дели и Вашингтона обострились из-за введения США 25%-х пошлин на товары из стран, закупающих нефть у России. Кроме этого, Трамп ужесточил условия выдачи рабочих виз индийским специалистам, что сократило важные для экономики Индии переводы денежных средств в страну. За недостаточно жёсткий диалог с Вашингтоном подвергся критике и министр иностранных дел Индии Джайшанкар.

• В 2025 году российские СМИ активно обсуждали, сохранит ли наш давний стратегический союзник свою приверженность добрым отношениям или поддастся на давление Вашингтона и прекратит закупать российскую нефть. Визит Владимира Путина в Нью-Дели под конец года будто бы развеял сомнения и поставил точку в этом споре. Встреча прошла в дружеской атмосфере, но без громких заявлений и дипломатических прорывов.

• Несмотря на ряд встреч по урегулированию пограничного спора между Китаем и Индией, каких-либо конкретных соглашений в этом вопросе достигнуто не было. Дружественным шагом можно назвать восстановление авиасообщения между странами, но говорить о потеплении в отношениях не приходится. Индия по-прежнему конкурирует с КНР не только в Южной Азии, но и в Индийском океане, демонстрируя свои амбиции посредством развития морских инициатив.

• 2025 год показал, что Индии необходимо диверсифицировать свои внешнеполитические связи и развивать технологический потенциал, что в перспективе будет способствовать экономическому развитию. США не являются предсказуемым партнёром, а закупка большей части нефти у России связано с рисками для экономической стабильности Индии. 2026 год также станет важным для региональной безопасности и выстраивания более эффективных отношений Индии с соседями.

• В результате президентских выборов 2024 года, прошедших по уже традиционному для Ганы мирному сценарию и в соответствии с установленными демократическими процедурами, президентом страны стал Джон Махама — представитель на тот момент оппозиционного Национального демократического конгресса (НДК). Накопившиеся при Нана Акуфо-Аддо экономические проблемы, включая стремительный рост инфляции и безработицы, не позволили Новой патриотической партии (НПП) сохранить власть в 2024 году и способствовали успеху Махамы.

• Главной задачей нового президента стало преодоление экономической стагнации и, в первую очередь, борьба с высоким уровнем инфляции и безработицы. Стратегия экономических преобразований во многом воплотилась в программе «круглосуточная экономика» ("24-hour economy").

• На первый взгляд правительству Махамы удалось менее чем за год добиться значительных успехов. Так, уровень инфляции в стране снизился с 23,8% до 11,5%, а уже в ноябре темпы инфляции сократились до 6,3%. Вместе с тем власти приняли ряд непопулярных мер, включая введение дополнительного налога на топливо и повышение тарифов на электроэнергию и воду с 1 января 2026 года — на 9,86% и 15,92% соответственно.

• Многолетней проблемой в Гане остаётся галамсей (galamsey) — незаконная добыча полезных ископаемых — с одной стороны, ведущий к росту теневой экономики и загрязнению окружающей среды, а с другой, создающий рабочие места для представителей локальных сообществ и, таким образом, обеспечивающий выживание отдельных групп населения.

• После избрания Джона Махамы и убедительной победы НДК в Парламенте — партия контролирует почти 2/3 депутатских кресел — у многих могло сложиться впечатление о глубоком кризисе в рядах НПП. Однако для НДК политическое будущее не столь однозначно, поскольку президент более не имеет право баллотироваться на этот пост, а в партии так и не был запущен процесс утверждения преемника.

• На ситуацию в Иране сейчас обрушена вся мощь информационных инструментов западных стран, поэтому первое, что нужно отметить: для оценок этой ситуации слишком мало объективной информации, чтобы эти оценки были в достаточно высокой степени релевантны. Это не говоря уже о явных признаках внешней агрессии с использованием того, что принято называть прокси.

• Неслучайно во всех комментариях руководителей самого Ирана чётко проводится разделение: участники протестов, порожденных социально-экономическими причинами, — это одно, а диверсионно-террористические атаки — совершенно другое. В нейтрализации беспорядков со стороны государства была взята некая пауза, дабы чётче проявилась эта фрагментация протестной массы.

• Сейчас любая внешняя агрессия — скажем, очередные ракетно-бомбовые удары со стороны Израиля, США, Азербайджана, их возможных соучастников непосредственно в регионе — может оказаться сильным основанием для значительно большей консолидации иранского общества, хотя она была и остаётся очень высокой.

• Заявления в поддержку руководства Ирана со стороны России, Китая, ряда других стран носят политический характер, всем же понятно целеполагание внешних организаторов, направленное не только против Тегерана, но и против интересов Москвы и Пекина. Точно так же объяснимы реакции из США или стран Европы, которые однозначно направлены на обострение ситуации и упредительно на оправдание возможной прямой военной агрессии в отношении Ирана со стороны Израиля и США, а возможно, и на собственное в этом участие.

• Поведение стран Центральной Азии в этой ситуации показательно: можно долго и много рассуждать о статусе «средних держав» или о своей растущей роли в мире. Но если страна не способна дать оценку событиям в стране, находящейся непосредственно по соседству, если у страны отсутствует основанная на своих интересах позиция, то грош цена суверенитету такой страны. Элиты центральноазиатских стран боятся испортить отношения с США, Израилем, Западной Европой. Притом что с точки зрения практических интересов любая нестабильность в Иране принесёт им только вред, никак не пользу.

• В 2025 году Германия продолжала попытки найти пути преодоления кризисных явлений в политике, экономике и общественной жизни. Основные надежды были связаны с досрочными выборами в бундестаг. Опросы показывали уверенное лидерство блока ХДС/ХСС под руководством Фридриха Мерца. И действительно, выборы завершились победой христианских демократов, довольно быстро договорившихся о формировании правящей коалиции с СДПГ.

• «Сто дней» Мерца и почти год его работы показали, что ожидания вокруг него были сильно завышены. Находясь в оппозиции, Мерц выглядел целеустремленным политиком с устоявшейся системой взглядов и готовым к решительным действиям. Его нарочитая самоуверенность резко контрастировала с парализованной внутренними противоречиями «светофорной» коалицией. Консерватизм Мерца, в чём-то чрезмерный даже для ХДС, выглядел залогом возврата к «старой доброй» Германии, где поезда приходят вовремя.

• В действительности антикризисные меры канцлера Мерца свелись к отдельным ограничительным шагам в миграционной политике и начатому ещё Шольцем раскручиванию милитаристской риторики. Преобразования в социально-экономической сфере пока выглядят точечными и половинчатыми. Они не смогли замедлить процесс роста банкротств немецких компаний. Дискуссия вокруг пенсионной реформы показала, что чёрно-красная коалиция не сильно отличается от кабинета Шольца с его серьёзными внутренними противоречиями.

• Бенефициаром дисфункциональности немецкого политического мейнстрима закономерно стали партии с крайних флангов немецкой политики. «Альтернатива для Германии» уверенно лидирует в опросах, преодолев планку в 20% и постепенно увеличивая разрыв с христианскими демократами. На противоположном фланге набирает обороты Левая партия, которую ещё в 2024 году были готовы окончательно списать со счетов.

• Партии политического мейнстрима пока сохраняют командные высоты, однако их прежде недосягаемое преимущество постепенно размывается. Неслучайно правящая коалиция из двух «народных» партий вопреки традиции более не именуется «большой». Парламентское большинство ХДС/ХСС и СДПГ составляет всего дюжину депутатов и уже проявило себя не с лучшей стороны во время процедуры избрания федерального канцлера.

• Проблемой остаётся идеологизированная максималистская позиция Берлина по украинскому конфликту. На фоне непростого, но продолжающего развиваться российско-американского диалога, воинственность ФРГ чем дальше, тем больше выглядит дипломатической близорукостью. Правительство Мерца не смогло выработать оптимальную стратегию выхода из конфликта, которая позволила бы Германии сохранить лицо и компенсировать затраты на поддержку Украины.

• Другая мера, которая обсуждается в Брюсселе, нацелена на то, чтобы сократить импортные квоты ЕС на российские удобрения. Если эта информация верна, то это чуть ли не единственное ограничение, которое имеет экономическое обоснование.

• Это связано с тем, что российские химики традиционно воспринимаются в ЕС как серьёзные конкуренты. В остальном очередной пакет санкций представляет собой символические попытки ЕС выразить свой протест в отношении политики России.

• Для Европейского союза введение санкций — это уже своеобразная инерция. С политической точки зрения продолжение давления основано на своеобразной «сериальной» логике, при которой единовременное введение ограничений, вызвав единожды громкий эффект, далее перестаёт будоражить аудиторию. В случае же перманентного, регулярного введения новых ограничений сохраняется видимость вовлечённости в процесс, создаётся впечатление активных действий на внешнем контуре.

• В 2025 году Бельгия и Нидерланды прошли через новый этап структурного кризиса, характеризующегося многоаспектностью и протяжённостью. Неспособность национальных правительств выстроить оптимальную иерархию приоритетов для решения целого пласта социально-экономических проблем и неготовность сил правительственных коалиций идти на компромисс традиционно лишь усугубляют общее кризисное состояние в двух странах, формируя ещё одно измерение кризиса — внутриполитическое.

• В экономической сфере в 2025 году Нидерланды вновь продемонстрировали более устойчивое развитие, чем Бельгия. Несмотря на наличие признаков структурного кризиса, следствием которого в том числе является замедление темпов роста, общие макроэкономические показатели Нидерландов выглядят более стабильно, чем в Бельгии и многих других странах ЕС. Можно сказать, что 2025 год для экономики Нидерландов стал периодом «скромного оптимизма на фоне старых проблем». В то же время сохраняются такие структурные вызовы, как жилищный кризис, энергетический переход, относительно низкая конкурентоспособность предприятий, старение населения.

• Экономика Бельгии в 2025 году традиционно продемонстрировала свою меньшую устойчивость. Одной из основных проблем бельгийской экономики в прошедшем году вновь стал кризис государственных финансов: основные макроэкономическое показатели демонстрируют негативную динамику (дефицит государственного бюджета может достичь порядка 5,3% ВВП при целевом показателе не более 3%, а государственный долг — около 107% ВВП при норме не более 60%).

• Особую остроту новому витку структурного кризиса в Бельгии и Нидерландах в 2025 году придали проблемы внутриполитического характера. Для этих стран с дробным политическим ландшафтом традиционно характерно формирование относительно неустойчивых правительственных коалиций, в состав которых часто входят партии, представляющие разные фланги политического спектра. В результате, нередким явлением в странах Бенилюкс является частая смена правительственных кабинетов, проведение досрочных выборов и долгий процесс формирования новых коалиций.

• В сфере внешней политики Нидерланды и Бельгия традиционно выступают в роли малых держав, не способных оказывать серьёзное самостоятельное влияние на решение ключевых вопросов международной повестки, при этом старающихся мультиплицировать свой вес за счёт участия в многосторонних форматах (включая интеграционные объединения). Внешняя политика двух стран в 2025 году, как и в предыдущие годы, выстраивалась вокруг нескольких основных направлений: украинского кризиса, ближневосточного конфликта и роста напряжённости в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

• Можно ожидать, что в 2026 году в Нидерландах и Бельгии сохранятся аналогичные проблемы социально-экономического характера. При этом эффективность преодоления кризисных явлений будет зависеть от действий национальных правительств: от того, в какой мере различным политическим силам удастся договориться между собой, и от того, насколько оптимальной будет выстроенная ими иерархия приоритетов в проведении социально-экономической политики. Во внешней политике двух стран «восточноевропейское», ближневосточное и азиатско-тихоокеанское направления, вероятно, останутся в числе приоритетных.