Роман Шмараков известен и как писатель, и как переводчик позднеантичной и средневековой литературы; его книги хочется не просто отнести к изящной (и даже очень изящной) словесности, но и назвать воскрешаемой на глазах литературной историей. Он один из немногих сегодня авторов-формалистов, находящих удовольствие в оттачивании приёма. Бартовское «удовольствие от текста» — это как раз о Шмаракове, но удовольствие это не для всех. <…> «Немного чумы», пожалуй, самая доступная книга Шмаракова (за исключением разве что «Книжицы наших забав» — компендиума средневековых курьёзных историй). Не только потому, что сюда входят короткие вещи, но и потому, что вещи это очень различные. Постоянная смена эпох, темпов повествования, уровней детализации — всё это тренирует и удерживает читательское внимание. Тут есть и ренессансная новелла, и мистическая повесть в духе «Портрета» Гоголя (Шмараков вообще любит рассказывать о живописцах), и фантастический рассказ о возмущённом покойнике, чей скелет приняли за кости динозавра. 
<…>
Чудеса здесь совершаются в порядке обыденности — причём и в эпоху Возрождения («Экзорцист»), и в наши дни, лишённые флёра «благородного слога» и «зарубежной литературы» («Чумной столп»). Кажется, Шмаракову удалось в своём сборнике построить дорогу между классической мистикой и современным магическим реализмом — дорога эта извилиста, и во многих её местах путнику захочется остановиться, даже если поблизости не видно камня с надписью «Sta viator».

Ксения Голубович входит в текст как в силовое поле. Она входит в его действие — и уже потом разбирается, что и как в нем действует. Пережить слова, сложенные в стихи, как энергию, как силу, и при этом силу язвящую, ранящую — это особый опыт и особый дар, посмею сказать.
<…>
Смыслы, которые видит Ксения, имманентны самой речи, это они изнутри строят речь и ею строятся. В суждениях Ксении они просто как бы находят свое завершение — и свой выход в мир. И с этими — иногда очень неожиданными для меня — завершениями или выходами я чувствую полное согласие.