÷÷÷
Смотри, двенадцать человек 
идут из темноты,
пересекая русла рек - 
им не нужны мосты.
Они идут через Донец,
идут через Оскол, 
минуя белый останец 
и головешки сёл.
Они идут врагу назло
без касок, без брони.
Двенадцать - ровное число.
Но люди ли они?
О нет, они не мертвецы 
с червями на перстах 
и не восставшие отцы -
нам проще было б так.
Быть может, классики пера -
Державин, Тютчев, Блок?
Пока ещё не их пора,
им встать не пробил срок.
Они не ангелы - ни крыл,
ни перьев у них нет.
Пешком вдоль свеженьких могил 
идут они чуть свет.
Да, их двенадцать. Да, из тьмы -
попробуй их сломи.
А приглядеться - это мы 
идём, чтоб стать людьми. 
Из лёгких тканей цифровых 
мы скроены на ять,
но нас ведёт в ряды живых 
искусство умирать.
Искусство проходить сквозь смерть,
одолевая страх.
И мы пришли олюденеть 
на этих рубежах.

(18.09.22)

÷÷÷
Девушка Бонда больше не та,
больше не стильная блонда.
Вяжет носочки и гладит кота
добрая девушка Бонда.
Девушка Бонда не водит болид
и не играет в рулетку.
Нынче у девушки сердце болит,
девушка ищет таблетку.
Девушка Бонда - не прах, не зола.
Если напишут писаки:
«Девушка Бонда давно умерла» -
знайте, что всё это враки.
Дайте же я покажу её вам,
я её видел недавно
где-то у озера, только не там,
где мы заметили фавна.
Девушка Бонда глядит на восход,
внешне как будто осина.
Облаком белым над нею плывёт
Бонд, её лучший мужчина.

(2021)

÷÷÷
Авдеевка еле на карте видна,
по сути рабочий посёлок. 
Авдеевка - это большая страна, 
и путь в неё труден и долог.

В Авдеевке русских полей серебро
и тишь заповедного бора.
В Авдеевке есть зоопарк и метро,
стоит у причала "Аврора".

Там щедро Москва накрывает столы 
для всех городов и столетий. 
Там слышится мудрое слово муллы
в высокой кремлёвской мечети.

Оттуда уходят в холодный простор
воздушных судов капитаны.
Там можно увидеть из Пушкинских Гор
Находки портовые краны.

"На кой вам Авдеевка эта нужна?" -
не очень понятно холýям. 
Авдеевка - это родная страна,
которую мы отвоюем. 

÷÷÷
Полно было сыра в СССР:
российский, советский, степной, пошехонский,
голландский, рокфор, костромской и эстонский,
но не было сыра в СССР.

И не было счастия в СССР,
а было такое: в горошек, в цветочек,
и красное платье, и синий платочек,
и жёлтая пуговка в СССР.

Вот так же и звёзд изобильны сады,
любуйся на небо и счесть не надейся:
Капелла, Денеб, Альтаир, Бетельгейзе.
А смотришь, и нет ни единой звезды.

Ни звёзд не бывало, ни счастия нет.
Откуда же этот рассеянный свет,
что светит и светит сквозь вечную тьму?
От жалости, видно, к себе самому.

(2021)

÷÷÷
Какие-то реки, какие-то сны -
дурные, дурные, дурные. 
Флейтист Иванов не вернулся с войны 
и шепчет друзей позывные. 

В команде таких же гастрольных бродяг 
летит экономом - не баре.
При нём неказистый потёртый рюкзак 
и верная флейта в футляре.

Смотри, что за реки у нас под крылом: 
то Вычегда, то Магаданка.
А он через промку ползёт напролом 
в прицеле немецкого танка.

Флейтисту не снятся былые деньки,
Европы уютное лоно, 
где чудным фонтаном "Четыре реки"
встречала нас площадь Навона. 

Не снится разбитый артой Колизей,
каналов шипучая пена.
Внизу проплывает отец-Енисей,
а дальше - строптивая Лена.

Бывает мучителен долгий маршрут, 
но радость прольётся в итоге 
и кожу с нас больше живьём не сдерут 
за то, что играем, как боги.

И флейты военной не молкнет рассказ,
понятен без лишнего слова.
Глаза закрывает - и видит Донбасс. 
Глаза открывает - и снова.

÷÷÷
На столе мировой закусон, 
за окошком война мировая. 
Чуть колышется спальный вагон
и на стыках дрожит, обмирая.
Где ирония, там и судьба.
Замелькали зубастые ёлки.
Кто в Москву прибывает с утра,
тот уже засыпает на полке.
Всё раздолье теперь остальным - 
на котором очнутся вокзале?
Там с земли поднимается дым, 
там и рельсы небось разобрали.
Я поближе придвинусь к тебе,
нам колёса стучат, как копыта.
Погуторим о русской судьбе,
о жокейской судьбе Ипполита.
Может быть, он почует беду
и закается гнать до упора?
Может быть, мы проснёмся на льду,
посредине степного разора?
Но всё катит и катит вагон 
с бубенцами небесного лада
в новый год, в новый год, в новый год,
и не кончилась наша баллада.

(18.12.2022)

÷÷÷
Звёзды зимние горят
над тропинкой вдоль оврага.
Кто шагает дружно в ряд?
Камень, ножницы, бумага.
Вязнут валенки в снегу,
интервал четыре шага.
"Всё, я больше не могу", -
камню говорит бумага.
Блещут ножниц лезвия
звёздным светом отражённым.
От окраины жилья
тянет мясом пережжённым.
Нет, бумага, не хандри,
мы несём себя в подарок.
Нас должно быть ровно три.
Пусть запишут без помарок
в дневники, календари:
«Ночью, без огня, без флага
к нам пешком пришли цари -
Камень, Ножницы, Бумага».

(2020)

ЗА ИИСУСА

Там он был еврей за Иисуса,
года три убил на ерунду.
Трапезу из рыбы и кускуса
сочинял, как шутку, на ходу.

Десять пар сносил за Иисусом
башмаков на горе всей родни,
словно бык, слепнями перекусан,
но хвалимы были и они.

Вел учет доходов и расходов,
твердо урезонивал братву,
а потом очнулся от походов
и увидел снежную Москву.

В офисе продаж бесцельно маясь,
каждый день имеет бледный вид.
Скорбный путь из Кунцева в Эммаус
в навигатор накрепко забит.

Блюз поет комариком в отеле,
огоньки горят на Рождество,
ловкий шеф готовит папарделли,
только это всё не для него.

Для него - расстриженный Джордано,
утонув в бумагах, как тапир,
пишет из бетонного зиндана
свой трактат о множестве шапир.

(2016)

ПРУДЫ

Я нашарил оранжевый шарик зимы,
он не жжётся, но светит тепло.
Он упруго отскакивает от земли,
на лету выпуская крыло.

Вот он рыжей лисой развернулся в дугу
и с собакой мотает круги.
Вот он медной монетой блестит на снегу,
подбери его и сбереги.

Где студентов и панков гудит мошкара
и пожатьем грозит Грибоед,
одинокий повстанец, не евший с утра,
в пожилую шинельку одет.

Пуховая Лолита пятнадцати лет
к нему тянет язык-леденец,
и запястье ему замыкает в браслет,
и вдоль пруда ведет под венец.

А на Чистом пруду, на вечернем пруду
лёд лимонный звенит тетивой,
и, как детские губы, измазан в меду,
и расчерчен тюрьмой теневой.

А седой Грибоед, деревянных теней
неуклюже ломая узор,
то крадётся за ним, то крадётся за ней,
не решаясь начать разговор.

(2010)

÷÷÷

Я бродил среди вишен и груш,
где Владимир Сергеевич Бушин
забывает досаду и грусть
и природный покой не нарушен.

Я без страха шагал по следам,
что оставили местные звери,
а когда я тянулся к плодам,
от меня не шарахались ветви.

Что за слива во рту? Мирабель,
кисловатая фея компота.
Что за город вдали? Коктебель,
и над ним разлетались пилоты.

Над поляной шумел водопад,
на закате сходились к избушкам
кроткий волк, и ручной леопард,
и Владимир Сергеевич Бушин.

Я видал, их кормили с руки
чёрным хлебом прошедшего века
леденящие взгляд старики
в ослепительно-белых доспехах.

(2019)

÷÷÷
По субботам ругался с женой,
пиво пил, пидарасил квартиру.
Был огромный, как шкаф платяной.
А вчера он погиб за Пальмиру.

Будто в школьный учебник вошёл
по истории древнего мира.
На обложке сияет Пальмира
с синей надписью "Вовка — козёл".

(2017)

÷÷÷
Отныне я простой и добрый,
совсем себе не на уме.
Вооружился некой домброй 
и восседаю на кошме. 

Пою про подвиги дедóвы, 
родную волю без конца,
гнев Зевса и костёр Дидоны 
и дух степного чабреца. 

Чужих имён иерогл'и‌фы
ветра повытерли с камней.
Мы скифы? Да, пожалуй, скифы.
Не знаю, надо ли точней.

Но знаю точно, что не надо
метаться на исходе дня,
когда последний из отряда
разведчик сядет у огня.

И у пустынного затона 
звучит струна на берегу,
неся бесстрастно, монотонно
проклятье и позор врагу.

÷÷÷
Петербург - желтовато-болотный, 
Ленинград - голубой, ледяной.
Колоннады уходят поротно, 
Ленинград остаётся со мной.

Между баром и баром прогулка, 
теплота коммунальных пенат.
Но сквозь пенье сирен Петербурга 
я всё больше люблю Ленинград. 

Его станций остывшие вены,
одинокий трамвай в никуда.
Его гладкие гулкие стены
из прозрачного невского льда.

Где в ночи вывозили баржами
неизбывные залежи бед.
Петербург, я тебя обожаю, 
но люблю в тебе то, чего нет.

Так наследники любят медали, 
что загнали барыге за грош.
Так мы плачем, когда потеряли.
Так мы просим, чего не найдёшь.

(2023)

÷÷÷
павел живёт на окраине рима
в охристой многоэтажке
раньше по утрам бегал в парке
теперь просто гуляет
по субботам обед у марио
с дюжиной воображаемых
родственников

павел перебирает бумаги
пачка паспортов
среди них попадаются настоящие
корочка военного пенсионера
а вот и фото
на золотистом верблюде
возле какой-то башни
на горных лыжах
на фоне горящей деревни
в ресторане с розовым осьминогом

павел вспоминает
бесконечные переходы
через линию фронта
свидания в грязных подвалах
горькие споры
беспокойные сны
в полицейских участках
побеги погони на драндулетах

павел видел весь мир
но никогда не видел своего босса
получил только одно сообщение
зачем ты гонишь меня
зачем ты гонишь
перечитывает его в телефоне
и не помнит что это значит
зачем ты гонишь
но тогда он кажется верно
понял эту шифровку

иоанн живёт на аляске
в доме брошенном рыбаками
у него есть консервы ракетница
и бочка бензина
да и не первая уже зимовка

он спит в обнимку с медведем
слушает песню морского
зверя левиафана
слушает все частоты

роботы говорят
захватили мир
но это не совсем правда
есть ещё точки сопротивления
может быть и в пельменной
в новосибирске

любовь говорят умерла
а вот это пожалуй верно
но остались участки света
снег пустота паутина
небо как пропасть ока
око как пропасть слова

поэтому мы начинаем
снова

(12.01.2022)

÷÷÷
Россия велика для великанов.
Тут надобна гигантская рука,
чтобы её в оправе океанов
всю очертить. Россия велика.

Для карликов Россия - маломерка:
на кухоньке два шага от стола
до плинтуса - и узенькая дверка
в прихожую. Россия так мала!

По этой ослепительной вселенной
и в этой неказистой тесноте
блуждает человек обыкновенный
и не находит меры по себе.

(Из книги "День святого Валентина")

÷÷÷
Пока мы тут от безделья ноем, 
обозревая пейзаж неброский,
в белом плаще с кровавым подбоем 
рубит белых кровавый Подвойский. 
Не перекладывает бумажки, 
не пишет письма в журнал, газету. 
Никто не уйдёт от его шашки, 
на его войне невиновных нету.
Это похоже на месть за годы,
в пропасть шагнувшие мимо цели.
Так утверждают себя законы
не революции, а похмелья. 
И на решётке автомобиля 
его душа голосит, распята,
летя над Невским и над Сибирью,
что смысл бессмертья и есть расплата.

÷÷÷
Освободили город братьев,
а никаких в нём братьев нет.
Кирпич, бетон перелопатив, 
напрасно ждём от них привет.

Не полюбуется брательник 
на тех, кто выполнил приказ.
Сегодня снова понедельник,
а воскресенье не про нас.

Вот кто-то вылез из-под спуда,
как будто ищет путь домой.
- Ты кто, браток или иуда?
- Отстань, не видишь, он немой.

Заткнулись варежки орудий,
мы отстояли нашу честь
и появились просто люди,
которым нужно просто есть.

Сначала каша и мивина, 
потом померимся, братва,
чья глупость более невинна,
чья гордость более права.

÷÷÷
Ты знаешь их как Гога и Магога,
в быту у них иные имена.
На вид они потрёпаны немного,
и на груди чужие ордена.

Они идут от самого вокзала 
на Чистые, где век не убран снег,
и дудочку, тяжёлую, как шпала,
за ними тащат десять человек.

Ты видишь их в затерянной кофейне:
один дудит, а друг его поёт.
Где публику найти благоговейней, 
чем их уютный маленький народ?

Ты лучше знаешь эти катакомбы,
чем почву чернозёмную кроты.
Когда-нибудь им здесь подарят бомбу. 
Пока несут конфеты и цветы.

Наш город, что насквозь велосипеден, 
и застеклён, и зрению открыт,
подземными ходами весь изъеден 
и над незримой пропастью стоит.

Пятьсот рублей - пока ещё немного -
ты платишь на афише точка ру,
чтоб вновь услышать Гога и Магога,
давно забывших, как их звать в миру.

М&М

Мастер и Маргарита – молодые прозаики,
чуть за сорок.
Живут одни, практически не шумят.

Между собой разделились так:
он пишет все нечетные страницы, она – все четные.

Мастер бегает по утрам.
Варит кофе, пьет его с ледяной водой.
Потом запирается, маргаритиной шалью
завязывает глаза, бродит по комнате
между клавиатурами стеллажей
и настукивает лист за листом
по клавишам книжных корешков.

Лист за листом, разноцветные, все в прожилках,
будто вызревают на ветвях небесного дерева
и падают ему в руки, пробивая
перекрытия четырех этажей.
Каждый второй лист Мастер комкает и выбрасывает.

В обед он выносит мусорное ведро
и встречает соседа, героя Афгана.

- Небось, трудно творить в соавторстве? – спрашивает сосед.
- А другого выхода нет, - отвечает Мастер. –
Четной страницы мне ни за что не осилить.

А Маргарита свои страницы раскатывает скалкой,
выпекает на сковородке, ноздрастые, душные.
Черновики стирает в стиральной машине,
беловики развешивает на балконе,
разглаживает утюгом и кладет аккуратной стопкой.

Покончив с этим, она ведет гулять
их общего жирного лабрадора.
- Рикки, Рикки! – рыщет за ним по кустам.
Земное Гольяново цветет под ее стопой,
и Гольяново небесное сверкает хрустальной чашей.

У подъезда ее окликает соседка,
женщина из салона бьюти:
- Ритк, а ты одна сочинять не пробовала?

- Пару раз попыталась, но эти нечетные страницы!
С ними одно мученье, тут нужен Мастер.

Вечером они встречаются на кухне.
Спорят до хрипоты о способах переноса
слов, застрявших между четными и нечетными.
Пьют вино, вспоминают со смехом
разных мертвецов и предателей.
А после ложатся летать во сне.

Так они побывали во многих странах,
жгли костры на Огненной Земле,
удирали, не заплатив,
из мишленовских ресторанов.

Сказать по правде, Мастер и Маргарита –
литературные негры своей собаки.
Животное выпустило уже пять книг,
его последний роман получил пару премий
и спас издательство от банкротства.

Будете в книжном, гляньте ради любопытства.
Ричард Шкуро. «Мои печальные случки».

(2016)

÷÷÷
"Завтра день святого Валентина",
говорит Людмиле Валентина,
девушка из города Клинцы,
все соседи были ей отцы.

Валя в мать, а Люда не шалавка,
на затылке чопорный пучок.
Люда - фея сырного прилавка,
а у Вали - свёкла да лучок.

Всё на свете движется любовью:
очередь к кассирше Фатиме,
ад и рай, Москва и Подмосковье,
и сердечко пишется в уме.

Мужики с утра проходят мимо,
в тот отдел, где водка и Джим Бим.
Валентин, позор и гордость Рима,
попросил не занимать за ним.

(13.02.2019)

÷÷÷
Пролюбил зарядное устройство 
в забайкальском городе Чите, 
и с тех пор сильнее беспокойство:
вдруг чего забуду в суете?

Полдесятка шапок трикотажных 
я оставил в аэропортах. 
Мелочей неважных или важных
возрастает убыль на счетах.

А на фронте счёт иным потерям, 
и не человек ведёт его. 
От того, в какие цифры верим,
не зависит ровно ничего.

Не к кому подкатывать с вопросом,
весь вопрос теперь, как выстрел, сжат.
Сколько их погибло под Авдосом, 
не ответит гвардии сержант. 

Оборвал рассказ на половине,
не позвал ни друга, ни врача.
Сколько же мы братьев пролюбили,
а любовь всё так же горяча.

Все свои, все наши, все родные, 
от какой бы пули ни легли.
Все меняют формулу России 
и вошли в состав её земли.