Хотим мы того или нет, но архитектурный облик нашей эпохи — первой половины XXI века, по которому нас будут изучать в учебниках будущего, уже определен, и он вот такой, удивительно безвкусный (как, вероятно, и все, или почти все, что рассчитано на массовое потребление).

К слову, новостройки уже нашли свое отражение в живописи. Вот, например, работа Александра Дашевского «Каркас дома». Висит в Эрарте.

Досужее наблюдение. Кажется, что самая модная нынче дисциплина - эта политическая теология. В широком смысле. Политическая теология пришла на смену постмодернистским толкам. В условных «московских гостиных» самым большим успехом пользуются те, кто может популярно пояснить за гностицизм, саббатианство и борьбу кшатриев и брахманов. Разговоры же о детерриториализации и симулякрах были незаметно списаны в утиль. So last season. Мода жестока. Сотни интеллектуалов могут остаться без трибун. Думаю, не за горами те времена, когда на смену книжкам издательства «Ad Marginem» в сумках студенток дизайнерских направлений Вышки придут книжки издательства «Владимир Даль».

Как тебе кажется, Симон? цари земные с кого берут пошлины или подати? с сынов ли своих, или с посторонних? (Мф. 17:25)

Это могло бы быть простым совпадением, но нет: во французском переводе Евангелия от Матфея на месте слова «посторонних» стоит «des étrangers». Так — в единственном числе — назван главный роман Альбера Камю: «L'Étranger».

Забавно, что в русских переводах не сразу был уловлен евангельский контекст. И дело тут не в СССР: первое переложение романа Камю на русский было осуществлено в 1966 году эмигрантом Георгием Адамовичем. Название было дано как «Незнакомец». А уже в 1968 Нора Галь определила верно: «Посторонний».

О чем идет речь в этом евангельском фрагменте? Сборщики налогов обращаются к Петру: а не намерен ли его Учитель пожертвовать две драхмы на храм, как того требует обычай или закон? Передав слова сборщиков Христу, Петр получает вполне ожидаемый ответ: разумеется, Сын Божий свободен от любых земных податей, подобно тому, как свободны от них царские дети. Тем самым Христос указывает не только на свое царственное достоинство, но и на то, что представители власти воспринимают его как чужака. А с чужаков и поныне в известных случаях спрос всегда больший, нежели со своих. Но «чтобы нам не соблазнить их», Иисус соглашается отдать кесарю кесарево и повелевает Петру выудить рыбу, во рту которой он найдет четыре драхмы.

Как можно соотнести этот евангельский эпизод с романом Камю? Здесь два пласта: политический и экзистенциальный. Политический очевиден: француз Мерсо — чужак в Алжире, государстве пускай и колонизированном Францией, но по существу все еще арабском. Чуждость требует от Мерсо соответствующего поведения. Интереснее экзистенциальный пласт. Здесь Мерсо оказывается уже «посторонним» по отношению к собственному французскому обществу: ему вменяют в вину то, что он как сын не вел себя подобающим образом, не плакал на похоронах матери. Прояви он чуть больше радения к неписанным правилам французской морали, соотечественники готовы были бы пренебречь законом и простить вину Мерсо, тем более, что вина эта касалась чужака, араба. Но нарушение общественной морали в конечном итоге карается строже, нежели нарушение закона.

Однако все это мы знаем и без обращение к Евангелию. Думаю, важнее здесь не то, как суд и общественность определяют судьбу Мерсо, но то, как Мерсо относится к процессу над собой. Герой покорно принимает ход вещей, хотя читатель ожидает от него бунта. Инаковость Мерсо, его чуждость всем мирским страстям и надеждам неожиданно примиряют героя именно с этим миром, понуждают его к согласию с кесаревым порядком, вынесшим ему смертный приговор. Возможно, дело в том, что подлинный источник наших страстей и амбиций — это ложно понятое трансцендентное, существование которого Мерсо вовсе отрицает?

Прокурор упоминает, что Мерсо ответил согласием на предложение сторожа выпить кофе у гроба матери. «Посторонний человек мог предложить кофе, но сын должен был отказаться, а не распивать кофе у гроба матери, давшей ему жизнь». Тут евангельское противопоставление «сына» и «постороннего» оказывается перевернуто: сыну вменяется в обязанность то, что прощается постороннему. Возможно, в этом и состоит главная вина Мерсо, подобная вине Христа: они нарушили весь мирской порядок со всеми определяющими его пропорциями; они — бунтовщики, которые отказались бунтовать, посторонние, которые ведут себя как сыны, и сыны, которые ведут себя как посторонние.

Или как писал Плеханов:

Когда мы говорим, что данная личность считает свою деятельность необходимым звеном в цепи необходимых событий, это значит, между прочим, что отсутствие свободы воли равносильно для нее совершенной неспособности к бездействию и что оно, это отсутствие свободы воли, отражается в ее сознании в виде невозможности поступать иначе, чем она поступает. Это именно то психологическое настроение, которое может быть выражено знаменитыми словами Лютера: "Hier stehe ich, ich kann nicht anders" ("На том стою, и не могу иначе"), и благодаря которому люди обнаруживают самую неукротимую энергию, совершают самые поразительные подвиги.

К вопросу о роли личности в истории, 1898

______

Признаюсь, я обычно считывал иной, пожалуй, более очевидный пафос «Постороннего»: Мерсо не только жертва переворота ролей в драме, он – неявленное лицо, в большей степени, безучастный зритель представления, разворачивающегося вокруг него. И посторонним, то есть, человеком со стороны по отношению к собственной жизни и – если масштабнее – к миру, он становится и до суда, и до смерти матери. В самом начале повести он уже явлен как предмет, движущийся по инерции. Собственно, экзистенциальное в тексте проявляется и через странное судопроизводство – пресловутый абсурд, и через глубокую онкологическую отчуждённость.

И ещё два любопытных момента. Во-первых, язык: тот, кто читал повесть, едва ли может сказать, что её язык безучастный, наоборот в нём встречается поистине внимание к деталям, неожиданное для безучастного человека. Впрочем, это требует отдельного рассмотрения.

Посторонний – тот, кто присутствует здесь, но сам не с этой стороны (в широком смысле). Может быть, пришелец, явившийся извне. Так откуда же Мерсо и где он?

Интересно. О детстве и взрослении православного человека, моего ровесника, в городе Киеве.

https://xn--r1a.website/kiev_anaxagoras/59

Был в конце прошлого года в Липецке. Там интернет не работал все три, ну ладно, два дня моего пребывания. Вообще, наглухо. И сотовая связь тоже с перебоями. О прифронтовых районах я уже не говорю. И никого из крупных каналов это не волновало. Но как отключили в Москве, так все. Скрежет зубов. Москва - не Россия.

Приоткрою студентам страшную тайну. Абсолютно все преподаватели считают своих студентов тупыми. Не индивидуально тупыми, а тупыми как класс, как общественный феномен. Студент по умолчанию беспросветно, страшно туп. Преподаватели только и делают, что жалуются на студентов. Так на гуманитарных специальностях, с технарями не общался. В особенности это касается молодых преподавателей, которые только-только начинают касаться чудес образовательного процесса.

Но есть и обратная сторона монеты. Вот эти же самые молодые преподаватели ещё пару лет назад были студентами. И, будучи студентами, они терпеть не могли своих преподавателей, считали их некомпетентными тупицами. В особенности их раздражало, когда преподаватели начинали причитать, какая же нынче тупая молодежь.

Вчерашние свободолюбивые студенты, стоит им обрести малую толику преподавательской власти, начинают воспроизводить тот же самый замшелый, старческий нарратив. Какой же вокруг тупой молодняк, как же никто не ценит их титанические усилия, и как низко ставят знание! А вот в их времена (двухгодовалой давности)… Иначе, как властью структур, это положение дел и не назовешь.

Ещё из откровений. В 20 лет я удивлялся: почему элементарные дела все вокруг выполняют вот так из рук вон плохо. Плохо пишут тексты, плохо проводят мероприятия, плохо организуют командную работу. Вот кабы мне дали какое-нибудь дело, вот тогда бы я… Потом это дело мне давали. И я делал его еще хуже, чем все остальные. С тех пор мне все нравится и я всем доволен.

Хороший человек пишет в личку, что не все преподаватели считают своих студентов тупыми. Исправляюсь: не все. «Скажи мне кто твой друг», что называется.