Рустем Ринатович написал ответ (читать отсюда) на мой комментарий к его статье и дал краткий ликбез по понятию свободы в марксизме. Правды ради, я так и не понял, как выходцы из класса эксплуататоров, коими была значительная часть революционных интеллигентов, могут прорваться за пределы сложившейся совокупности общественных отношений и отстаивать, в сущности, чуждые себе интересы. Все же это какая-то странная помесь: идеалисты выступают за материальные интересы, при этом не свои, а чужие. Впрочем, не менее странная, чем нынешние националисты, которые в качестве серьезного аргумента приводят пирамиду Маслоу. Что-то подобное я с удивлением обнаружил и у Чернышевского в его "Что делать", о чем еще напишу отдельно. Впрочем, я согласен, что у меня нет никаких компетенций в марксизме, и все эти вопросы я ставил исключительно как интересующийся дилетант.

Как я интерпретирую клоунские реакции к постам на канале.

Философ Никита Сюндюков выпускает за текущий год уже вторую книгу. Первая – исследование «Здесь был Достоевский» – сделала автора одной из самых узнаваемых фигур в области истории русской мысли. В новой книге речь идет уже не только о Достоевском, но также о Чаадаеве, Вл. Соловьеве, Бердяеве, Шестове и еще немного – об отце Павле Флоренском.

Хотя некоторые замечания автора могут немного задеть профессиональных исследователей творчества этих мыслителей, любопытных наблюдений и точных выводов в книге больше, чем сомнительных заключений. Не отвлекаясь на частности, отметим одну важную мысль, которой, кстати, посвящена целая глава, – что русский экзистенциализм есть переживание «смерти Бога». Можно было бы добавить, что русский религиозный экзистенциализм (а другого у нас и не было) представляет собой утверждение о том, что подлинная вера может обнаруживаться только в ситуации «смерти Бога». Поскольку следом за главой об экзистенциализме идет глава о софиологии, а венчает книгу заключение о двух путях русской философии, мы бы едва ли ошиблись, если бы несколько спрямили основной тезис и основной пафос автора, сказав, что двумя противоположными, но и глубоко взаимосвязанными чертами русской мысли являются переживание богооставленности и вместе с тем присутствия Бога в мире. Иными словами, этими чертами могут считаться свойственное экзистенциализму осознание «заброшенности», своего рода одиночество человека в мире и в то же время ощущение присутствия Бога в мире, включенности в некий проект, реализуемый Богом в истории и природе. Видимо, отсюда рождается и тезис, вынесенный нами в название публикации о «ничтойности» русской философии и культуры. Автор иллюстрирует свой тезис кадрами из «Сталкера» Тарковского, в котором герои переходят из внебожественного мира в опасную и непредсказуемую реальность, в которой, тем не менее, присутствует что-то, что ни один из персонажей фильма не рискует назвать Богом.

Очевидно, что философ хочет передать ту же мысль: Россия – это простраснтво, в котором нет ничего, но где обитает Бог. И если бы здесь было бы что-то кроме Бога, Господь бы тут не поселился. Это, по мнению автора, и есть русская Истина – Богоприсутствие в условиях всеоставленности, оставленности всего и всеми. Понятно, почему такая философия и такая книга оказывается столь востребованной сегодня, почему автор схватил и выразил некий нерв эпохи, почему его книгу будут читать и обсуждать в те дни, когда «островное» и одинокое положение нашего Отечества уже является не каким-то геополитическим императивом, но трагическим и непреложным фактом.

"Такова окончательная формула софиологии, а вместе с ней и всей русской философии и, дерзну предположить, русской идеи: мир есть воплощенная Божественная любовь."

Петербург!

В эту субботу в 14:00 — третья лекция народного курса «Бесполезное и прекрасное». Расскажу о Пармениде, Платоне и Аристотеле (если успеем).

Регистрация: https://tsentralnaya-events.timepad.ru/event/3628185/

А в следующий понедельник в «Подписных изданиях» представлю свою новую книгу о русской философии. Об этом событии ещё напишу отдельно.

Вчера довелось быть на одном случайном рабочем совещании. Ко второму часу поймал себя на мысли, что вот мне 30 лет, а я, как и десятилетие назад, до сих пор не понимаю, о чем говорят эти люди (наверное, точнее всего назвать их менеджерами): проекты, экспертизы, платформы, конкурентные преимущества, человеко-ориентированный подход… Даже вот сейчас думаю об этом и начинает болеть голова. Наверное, окажись я в одной комнате с китайцами, я бы и то их скорее нашел с ними общий язык.

В день философии хочу поблагодарить Бога за то, что избавил меня от этого страшного удела — настоящая работа — и сохранил для нее, для философии. Иначе, мне кажется, я бы пропал. Спасибо.

Часто можно слышать, что философия — это сложно, что философы якобы занимаются сложными вещами. Во-первых, это наверное говорят о философии, а не о русской философии. Во-вторых: да вы вообще слышали, как говорят менеджеры, о чем они говорят? Это же буквально шахматы в четырех измерениях. Я себя вчера почувствовал тупым дикарем, который использует допотопный язык, в то время как менеджеры или какие-нибудь креативщики уже живут в 25 веке. Искусственный интеллект, kpi, эффективность, процессы, работа-на-результат. Вот это правда сложно! По крайней мере я, сколько ни пытался, так и не сумел овладеть этой грамотой. А чтобы болтать о философии (по крайней мере, на моем уровне), достаточно просто учебник от МГУ прочесть.

24 ноября в рамках совместного проекта книжного магазина «Подписные издания» и Общедоступных библиотек Санкт-Петербурга состоится презентация книги Никиты Сюндюкова «Немота наших лиц. Русская философия в 7 сюжетах». Начало в 19:00.

Почему русская философия так упорно отрицает свое существование? Через 7 сюжетов, главные герои которых — Чаадаев, Достоевский, Соловьёв, Мережковский, Бердяев, Шестов, Булгаков и Флоренский, Никита Сюндюков объясняет, почему русская философия тесно переплетена с литературой и религией и неизменно тяготеет к поиску истины, меняющей мир.

Кого можно назвать первым русским философом? Как Серебряный век предчувствовал кризис человечества и искал пути его преодоления? Почему Россия стала страной победившего экзистенциализма до возникновения самого экзистенциализма? На эти и многие другие вопросы удастся получить ответ на презентации.

Никита Сюндюков — старший преподаватель РАНХиГС в Петербурге, преподаватель образовательного центра «Сириус», автор книги «Здесь был Достоевский» и телеграм-канала «Лаконские щенки».

Владимир Смирнов — кандидат философских наук, младший научный сотрудник СПбГУ и научный сотрудник ВШЭ.

Модератор встречи: Максим Мамлыга, книжный обозреватель «Подписных изданий» и главный редактор книжного медиа «БИЛЛИ».

Регистрация на встречу по ссылке.

Что доброго человека могут казнить, это мы и так знали, но казненный Бог навеки стал знаменем всех повстанцев. Лишь христианство почувствовало, что всемогущество сделало Бога неполноценным. Лишь христианство поняло, что полноценный Бог должен быть не только царем, но и мятежником. Христианство добавило к добродетелям Бога мужество, ибо подлинное мужество означает, что душа прошла смертное испытание и выдержала его. Я приближаюсь к тайне слишком глубокой и страшной и заранее прошу прощения, если мои слова покажутся недостаточно уважительными там, где боялись говорить величайшие мыслители и святые. Но в страшной истории Страстей так и слышишь, что Создатель мира каким-то непостижимым образом прошел не только через страдания, но и через сомнение. Сказано: «Не искушай Господа Бога твоего», — Но Бог может искушать Себя Самого, и, мне кажется, именно это произошло в Гефсимании. В саду Сатана искушал человека, и в саду Бог искушал Бога. В каком-то сверхчеловеческом смысле Он прошел через наш, человеческий ужас пессимизма. Мир содрогнулся и солнце затмилось не тогда, когда Бога распяли, а когда с креста раздался крик, что Бог оставлен Богом. Пусть мятежники ищут себе веру среди всех вер, выбирают Бога среди возрождающихся и всемогущих богов — они не найдут другого Бога-мятежника. Пусть атеисты выберут себе бога по вкусу — они найдут только одного, кто был покинут, как они; только одну веру, где Бог хоть на мгновение стал безбожником.

Г. Честертон. Ортодоксия, 1909.

Читаю. И вспоминаю, как некогда я ощутил свою Родину как религиозный опыт. Однажды я вдруг понял, что плыву в Ковчеге по водам потопа. Наши вопрошания о недостатках, нехватках, дефицитах — о неустранимом дискомфорте русской жизни — вдруг получили ответ. Россия построена как ковчег: не основательно, не с удобствами, не с красивостями, а под идею пути в шторме оставшегося времени. Важно не только что — Третий Рим, но и что четвертому не быти. Последний Рим в истории, которая известно куда движется. Поэтому архетип русского царя — Петр с топором на верфи.

Не ново, — скажете. Нет, конечно; но всё ж эта интуиция то забывается, то припоминается — и она из тех, что способна, даже будучи в забвении, определить модус отношения человека к истории. Не объяснять и толковать, а быть мне в истории таким вот способом.

Никита Кириллович, спасибо за книгу.

Познакомились сегодня очно с Рустемом Ринатовичем Вахитовым на Днях философии в СПбГУ. После секции коротко обсудили наш сетевой спор. Сошлись на том, что без понимания советской философии, особенно в её идеалистическом изводе (Ильенков, Лифшиц), невозможно понять и русскую философию как таковую. Очень бы хотелось, чтобы так и происходило общение русских философов, несмотря на некоторые, а порой и многие разногласия: в дружелюбии и взаимопонимании.

Запись третьей лекции курса по истории философии. Рассказал о Пармениде, Сократе и чуть-чуть о Платоне.

Тут первая лекция курса, вводная.

А тут вторая, о досократиках.

На лекции Никиты Сюндюкова

Одна из современных фальшей

В порядком набившем оскомину разговоре о традиционных ценностях приметил интересную закономерность. Из раза в раз противники ценностей достают из-за пазухи один и тот же аргумент: ну где вы, мол, у русских нашли какую-то особую духовность? Русские — это обычные восточные европейцы, со всеми свойственными европейцам болячками, которые на самом деле являются продолжением их достоинств. Стремительная урбанизация свидетельствует о высоком уровне индивидуализма; падение демографии — о том, что современные русские предпочитают отодвигать семью на задний план; стабильно малый процент людей, регулярно посещающих церковь по воскресеньям — о приоритете материального над духовным и так далее. Все эти аргументы хорошо известны, но отчего-то всякий раз озвучиваются они с большим апломбом (впрочем, с не меньшим апломбом говорят и сторонники традиционных ценностей).

Выслушивая схожий набор слов от студента на одном из семинаров, я вдруг поймал себя на мысли, что передо мной выступает Великий инквизитор. Не стоит-де приписывать русским качества святых людей, времена святости давно прошли, если они и были когда-то.

«Иль тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными».

Риторику Великого инквизитора обыкновенно приписывают людям левых взглядов, но нынче всего активнее её задействуют правые консерваторы. Возможно, это связано с характерным для них антропологическим пессимизмом, безверием в силы человека? В любом случае, это созвучие, над которым интересно поразмышлять.