Чадаев опубликовал критический комментарий в отношении недавнего интервью и манифеста Дугина. Мой взгляд зацепился за цитату Тургенева, приведённую Чадаевым в предпоследнем предложении: «противоположное общее место».

Скорее всего, Чадаев здесь ссылается на «Отцов и детей», где «противоположное общее место» служит вариантом известной аксиомы Эскобара, согласно которой отрицающее равно тому, что оно отрицает. В случае «Отцов и детей» речь идёт о просвещении и его критиках, которые в сущности есть те же самые просветители, только навыворот. Вот и Дугин у Чадаева есть как бы оборотная сторона критикуемого им модерна.

Но, к сожалению или к счастью, всякая громкая фраза имеет свой собственный провенанс, соответственно и смысл этой фразы невозможно ограничивать лишь единичным её употреблением — для верной интерпретации нам необходимо ухватить как можно больший их спектр.

Так вот, понятие «противоположного общего места» Тургенев использовал не только в своих романах, но еще и в отношении к своему вечному оппоненту, Достоевскому. Далее — фрагмент из мемуаров С.Л. Толстого:

«Насколько я помню, [Тургенев] так говорил про [Достоевского]: "Знаете, что такое обратное общее место? Когда человек влюблен, у него бьется сердце, когда он сердится, он краснеет и т.д. Это все общие места. У Достоевского все делается наоборот. Например, человек встретил льва. Что он сделает? Он, естественно, побледнеет и постарается убежать или скрыться. Во всяком простом рассказе у Жюля Верна, например, так и будет сказано. А Достоевский скажет наоборот: человек покраснел и остался на месте. Это будет обратное общее место... А затем у Достоевского через каждые две страницы его герои — в бреду, в исступлении, в лихорадке. Ведь "этого не бывает"».

«Этого не бывает». Собственно, именно этот смысл и таится за мутноватым понятием «обратного», или «противоположного общего места». К нему же, полагаю, и сводится аргумент Чадаева.

А как часто мне приходилось слышать нечто подобное и в отношении самого Достоевского: мол, он не настоящих людей изображал, а невротиков каких-то, так чего же нам его слушать, к нам, здоровым людям, его фантазии никакого отношения не имеют, мы своей дорогой пойдем. Но загвоздка здесь в том, что эти «здоровые люди» на поверку оказываются людьми поверхности, людьми, чье поведение обусловлено строго фиксируемыми причинно-следственными связями. Достоевский же — мыслитель не горизонтали, но вертикали, он смотрит вглубь, совершенно минуя механицистическую схему человека, столь любимую господами чугунной мысли.

Вот и Александр Гельевич в своих полу-прогнозах, полу-пророчествах минует механицистический образ русского будущего, определяемого технологией, экономикой, политикой, военно-промышленным комплексом и проч. Он идет дальше — вглубь русского архетипа, русской мечты, прямиком к Китеж-граду.

Но это еще не все, у высказывания Тургенева, а, следовательно, и у высказывания Чадаева есть еще один культурологический слой. Ведь не с потолка взял Тургенев образ героя, стоящего столбом перед разинутой пастью льва. Перед глазами всякого образованного человека тут сразу же всплывает образ Дон Кихота из второй части одноименной книги, главы XVII, «в которой выразилась высшая степень неслыханного мужества Дон-Кихота в приключении со львами».

Можно ли себе представить, чтобы хитроумного Идальго назначили каким-нибудь высоким управленцем, определяющим политические судьбы страны, занимающимся такими безусловно важными вещами, как дроны, масксети, военный софт? Будем честны перед самими собой — едва ли, ведь место Дон Кихота — у распахнутой клетки льва, подле вечных ветряных мельниц. Но вот скольких великих правителей вдохновлял образ Дон Кихота, преисполненный того самого неслыханного мужества — этот вопрос, полагаю, следуют считать риторическим.

И, как писал великий критик современного мира Мигель де Унамуно, рассуждая о том самом эпизоде со львами, «возможно, Богу угодно было испытать веру и повиновение Дон Кихота, подобно тому как испытал Он волю и повиновение Авраама, коему приказал взойти на гору Мориа, дабы принести в жертву сына».

Дорогие друзья!
С Божией помощью мы все вместе приготовили подарки и поздравили детей Донбасса с Рождеством Христовым! Слава Богу, спасибо вам, дорогие!
В освобождённых районах ЛДНР мы увидели, что в школах нет русских книг, а у учеников нет простейших канцтоваров- упражнения ребята пишут на клочках бумаги. Многие книги русских классиков сожжены, где-то сумели спрятать. Пушкин и Толстой изучался как иностранная литература! Давайте поможем!

Мы начинаем сбор книг и канцелярских товаров для школьников Донбасса⬇️⬇️⬇️

1. МНОГОТОМНЫЕ СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ:
А.С. Пушкин
М.Ю. Лермонтов
Н.В. Гоголь
И.С. Тургенев
Ф.М. Достоевский
Л.Н. Толстой
А.П. Чехов
А.И. Куприн
И.А. Бунин
М. Горький
К.Г. Паустовский
А.П. Платонов
М.А. Шолохов
М.М. Пришвин
М.А. Булгаков
А.И. Солженицын

2. СБОРНИКИ СТИХОТВОРЕНИЙ И ПОЭМ:

И.А. Крылов
В.А. Жуковский
А.С. Пушкин
М.Ю. Лермонтов
Ф.И. Тютчев
А.А. Фет
Н.А. Некрасов
К.Д. Бальмонт
А.А. Блок
Н.С. Гумилёв
В.Ф. Ходасевич
И.А. Бунин
В.А. Брюсов
А.А. Ахматова
Б.Л. Пастернак
О.Э. Мандельштам
М.И. Цветаева
С.А. Есенин
Игорь Северянин
А.Т. Твардовский
С.Я. Маршак
О.Ф. Берггольц
Н.Н. Заболоцкий
Д.С. Самойлов
Ю.Д. Левитанский
Б.В. Заходер
А.А. Тарковский
Р.И. Рождественский
Е.А. Евтушенко
А.А. Вознесенский
Н.М. Рубцов
В.С. Высоцкий
И.А. Бродский

3. СБОРНИКИ РАССКАЗОВ:

А.С. Пушкин
Н.В. Гоголь
И.С. Тургенев
М.Е. Салтыков-Щедрин (сказки)
Л.Н. Толстой
Н.С. Лесков
В.М. Гаршин
А.П. Чехов
А.И. Куприн
Леонид Андреев
И.С. Шмелёв
Саша Чёрный
И.А. Бунин
А.Н. Толстой
М.А. Булгаков
К.И. Чуковский
К.Г. Паустовский
М.М. Зощенко
А.Р. Беляев
А.П. Платонов
Тэффи
М.М. Пришвин
М.А. Шолохов
Е.А. Шварц
В.П. Катаев
Л.А. Кассиль
В.Т. Шаламов
А.И. Солженицын
В.В. Быков
Ч.Т. Айтматов
В.М. Шукшин
В.Г. Распутин
Э.Н. Успенский
4. ОТДЕЛЬНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ:
Русские народные сказки,
«Слово о полку Игореве»,
«Недоросль» (Д.И. Фонвизин),
«Бедная Лиза» (Н.М. Карамзин),
«Горе от ума» (А.С. Грибоедов),
«Капитанская дочка», «Евгений Онегин», «Маленькие трагедии» (А.С. Пушкин),
«Мёртвые души», «Ревизор» (Н.В. Гоголь),
«Обломов» (И.А. Гончаров),
«Герой нашего времени» (М.Ю. Лермонтов),
«Конёк-горбунок» (П.П. Ершов),
«Отцы и дети», «Муму», «Первая любовь», «Записки охотника» (И.С. Тургенев),
«Гроза» (А.Н. Островский),
«Война и мир», «Детство. Отрочество. Юность», «Севастопольские рассказы» (Л.Н. Толстой),
«Вишневый сад» (А.П. Чехов),
«Алые паруса» (А.С. Грин),
«Мы» (Е.И. Замятин),
«Доктор Живаго» (Б.Л. Пастернак),
«Мастер и Маргарита», «Белая гвардия» (М.А. Булгаков),
«На дне» (Максим Горький),
«Двенадцать стульев» (Ильф и Петров),
«Тихий Дон» (М.А. Шолохов),
«Приключения Незнайки» (Н.Н. Носов),
«Два капитана» (В.А. Каверин),
«А зори здесь тихие», «Завтра была война» (Б.В. Васильев),
«Сотников» (В.В. Быков),
«Убиты под Москвой» (К.Д. Воробьёв)
Кроме того, принимаем хорошие цветные детские книги для младшей школы. Прописи, книги для подготовки к школе.
Очень нужна православная литература для детей:
Детские Библии и Евангелия, художественные произведения – Л. Чарской, Г. Х. Андерсена, Ю. Вознесенской, Б. Ганаго, митр. Антония Сурожского и др.

Помимо книг школьникам очень нужны:
- 10 000 тетрадей 48 листов в клетку и линейку
- 10 000 тетрадей 12/24 листа в клетку и линейку
- 7500 шариковых ручек синего цвета
- 500 шариковых ручек красного цвета (для учителей)
- простые карандаши, ластики, линейки
- альбомы для рисования
- цветная бумага, клей, ножницы
- гуашь, кисти, цветные карандаши, фломастеры
- раскраски
- принадлежности для творчества

Книги и канцелярию можно привозить по адресам:
1. Воскресенье 15 января, среда 18, четверг 19 января принимаем книги и канцтовары в храме Феодоровской иконы Божией Матери в РГСУ. Ул. Вильгельма Пика, 4
Контактный телефон: +79654042665 отец Александр
2. Служба взаимопомощи "Благо Твори". Старая Басманная ул., 16
с 8 до 19 часов. Контактный телефон:  89032426808 Марина

Перевести деньги для покупки книг и канцелярских товаров можно на счёт: 2202201604223483 Мир Сбербанк Александр Александрович Т.

Кузьмина у нас в Петербурге знают как специалиста по Юнгеру, но в последние годы он очень плотно занимается Булгаковым — мы с ним много в прошлом году на этой ниве сотрудничали. Лекцию очень рекомендую.

https://xn--r1a.website/listva_books/12134

Удалил предыдущий пост. Кто прочитал, тот прочитал.

Решил, что не имею права судить не только солдат, но и всех тех, кто поддерживает войну. Любыми способами -- гуманитарными, информационными, даже пропагандистскими. Мы все в одной лодке, и да, события в этой лодке порой принимают уродливый облик -- но ожидать чего-то другого было бы наивно.

Что ж, выйти чистым из этого всего не получится, отвечать за друг друга будем все вместе.

К чуть более приятным поводам. Донаты от подписчиков (если быть точным — от двух человек) помогли наконец приобрести «Политическую теологию» Шмитта.

Долго не мог познакомиться с этим текстом, поскольку принципиально читаю только на бумаге (за исключением статей), а живой экземпляр добыть достаточно сложно. Вот теперь это случилось. В последний год много думаю о проблеме секулярного, так что книжка будет очень полезна для моих дальнейших философических изысканий.

Спасибо!

Сегодня прилетело ещё два доната, большое спасибо! Обещаю тратить только на книги, благо аппетит у меня в этом деле безмерный.

Нужно бы как-то систематизировать систему пожертвований, но пока ума не приложу как. Пока что все желающие могу найти реквизиты в описании канала.

Ну и в качестве деятельной благодарности: в ближайшие дни собираюсь опубликовать небольшое рассуждение о приложении политической теологии к одному очень актуальному персонажу российской повестки.

Когда мы говорим «человечество», добавляя — «в широком смысле», — мы склонны представлять себе некую вереницу людей, тянущуюся из прошлого в будущее, хоровод поколений, где отец крепко накрепко держит за руку сына. Отсюда — уверенность в «опыте предков»: мы полагаем, что стоим на плечах гигантов, и что плечи их достаточно крепки, чтобы выдержать наши собственные досады, поскольку они, гиганты, уже сталкивались с тем, с чем приходится сталкиваться нам, и поскольку они выжили, чтобы произвести на свет нас, значит, выживем и мы, а для этого нужно всего лишь справиться с каким-нибудь древним фолиантом, или дневниковой записью, любой другой исторической записью или произведением культуры.

Кажется, что таковое представление о человечестве — не более, чем оптический обман. У нас нет никакого прямого доступа к «опыту предков», равно как у нас и нет прямого доступа к опыту другого человека, живущего подле нас, ведь условный дневник не есть человек; «опыт предков», который вернее называть «наследием» — это не сами эти предки, не их чувства и переживания, даже не интеллектуальный багаж, но лишь «культура», «история», именно что след, оставленный на песке времени, да ещё и читаемый на том языке, чьи носители стремительно уходит в небытие — а значит, этот язык уже никогда не будет доступен для нас в оригинале, но, в лучшем случае, — в реконструкции, в худшем же, и наиболее распространённом, — в переводе.

В этом отношении человечество скорее стоит уподобить кораблю, который строится прямо на собственном ходу, причём строительство это никогда не кончается. Жизненно важные детали теряются и ветшают, и нам на ходу же приходится придумывать что-то их замещающее, ведь старые схемы сборки также утеряны, пускай и частично; да, приходится изобретать велосипед, который в действительности имеет очень отдаленное отношение к тому велосипеду, на место которого мы ставим наш собственный.

Человечество — это огненная и очень одинокая комета, несущаяся из ниоткуда в никуда; комете не на что опереться, она сама по себе, и отколовшиеся от неё части перестают быть этой кометой в самый момент раскола; все, что остаётся у кометы — следы раскола, которые в свою очередь затаптываются, выравниваются, и в какой-то момент становятся обыденной плоскостью, «общим местом».

P.S. В конечном итоге история — это именно про одиночество.

Самовольно пристегивая мысль Александра Владимировича к собственному рассуждению, данному выше, хотел бы подчеркнуть известный парадокс: стремясь к сохранению и охранению прошлого, предупреждая его истечение, мы им не живем, мы его теряем.

Вот ещё у Антона Беликова наглядно об этом же было.

Традиционные, каноничные сюжеты Рождества мы привыкли наблюдать скорее в нейтральных погодных условиях. Нидерландский художник Питер Брейгель в этом отношении оказался революционером.
Его Святое семейство помещено в самое сердце зимы, а торжество поклонения волхвов укрыто снегом. На его полотнах священные события - лишь одни из прочих. При этом Брейгель не умаляет их значимость. Он лишь требует от нас пристальности взгляда. Прятать от зрителя самое важное на самом видном месте – один из его приёмов.
Предлагаем вглядеться в вифлеемский цикл Питера Брейгеля и увидеть, как в полотнах художника перемножаются метафизическое и историческое пространства. А евангельские события вдруг становятся страшно актуальными.
https://s-t-o-l.com/material/35297-zimniy-vifleemskiy-tsikl-pitera-breygelya/

Артисты за рубежом: выпускают сборник треков на стихи поэтов-эмигрантов, посвящают его Георгию Иванову.

Тем временем Георгий Иванов:

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.

Сегодня пришло еще два доната. Спасибо! Долго на это решался, но все же оставлю реквизиты карточки Сбера здесь, если тоже хотите поддержать меня и канал: 2202 2010 8561 5942.

В дальнейшем благодарности за донаты буду публиковать с определенной периодичностью. Например, раз в неделю. Чтобы вас лишний раз не беспокоить.

Выше я писал о двух соблазнах, которые угрожают сердцу и уму чрезмерно рефлексирующего христианина. Это соблазн красотой и соблазн добром.

Мне кажется, хорошей иллюстрацией этих соблазнов могут послужить два вторящие друг другу стихотворения — «Лесной царь» Гёте в переводе Жуковского и «Бесы» Пушкина.

«Лесной царь» — о соблазне красотой. Царь сулит младенцу золото, радость и перлы, цветы бирюзовы, жемчужны струи. Младенец не может устоять перед этой невероятной красотой — он тоскует и кричит, наблюдая радикальный контраст между окружающей его «хладной мглой» реальности и той прелестью, какой заманивает его царь. Соблазн красотой, если угодно -- соблазн мечтательский.

«Бесы» — напротив, о соблазне добром. Здесь уже сами бесы — уродливый рой униженных и оскорбленных, но именно эта-то униженность и влечет к себе героя, вызывая в нём некое подобие социально-ответственного сострадания: «визгом жалобным и воем надрывая сердце мне». Вполне христианское стремление увидеть во всякой твари, даже в бесе, искру Божией благодати, чревато отказом от действительного мира, туманного и непонятного, уходом в небытие, агентами которого выступают бесы.

Бесы ведь, как и прелесть в «Лесном царе», являются своеобразным маячком для потерявшихся в мутном пространстве героев. Младенец очарован златом, поскольку оно зовёт его, в отличии от безразличного отца, указывает, где ему надлежит быть; ездок чувствует в своём сердце странный отклик на жалобный визг бесов, и сама эта пробужденная в нем способность к состраданию, чувство некоего естественного добра грозится стать — если не опорой, то направлением, флажком, ведущим к спасению или по крайней мере исходу из «неведомых равнин».

Но «нравственность без Бога может довести до самого страшного», как говорил Достоевский; так жена Лота, в порыве сочувствия обернувшаяся на Содом и Гоморру, стала соляным столпом.

«Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают», — раньше я думал, что это не более чем дань мифологии, обрисовка характера. Теперь вдруг понял: это же указание, что они, бесы, такие же, как и мы, те же у них поводы для счастья — свадьба, те же — для горя — похороны.

У Достоевского часто повторяется мысль: один из ключевых компонентов революционного радикализма — это сострадание к преступнику. «Несчастные», — говорит русский народ о каторжниках, и оставляет водку и небольшую деньгу на подоконнике своего дома в надежде осчастливить эпатируемых.

Это «такие же как мы» опасно именно кроющемся в нем снисхождением и всепрощением. Отождествляя себя с преступником, мы отсаемся в одном шаге от прощения его, поскольку нет на свете такого человека, кого мы бы прощали скорее, чем самих себя. И даже в самоуничтожении кроется больше сострадания к своей доле, чем собственно осуждения.

Это, конечно, не значит, что стоит пресечь всякое сострадание к преступнику и вообще — к людям греха. Просто сострадание это, на мой взгляд, должно работать прямо противоположным образом: тождество с преступником ведёт не к прощению и списанию грехов, но к более твердому пониманию собственной греховной природы. Да, я бы мог быть на его месте, но это не значит, что на нём нет вины; это значит, что и я потенциально уже виноват.

Впрочем, Достоевский полагал, что два этих рода сострадания неотрывно связаны между собой, самоосуждение невозможно без чувства всепрощения.

Поуезжают в свои деревни, потом ещё и патриотами становятся! Тьфу ты! Может, ещё и в церковь ходить начнёте?!

https://xn--r1a.website/BorisAkimov/1903

В «Мифе о Сизифе» Камю писал, что актер — это идеал человека, поскольку он полностью посвятил себя абсурду, т.е. нашел в себе силы отказаться от какой-либо мнимой сущности. Актер — всегда иной, при выходе на сцену он всякий раз надевает новые маски и в каждой из них существуют совершенно убедительно. При этом актер сознает, что ныне надетая на него маска совершенна случайна и в любой момент может быть заменена на другую.

Это сознание и есть — подчинение и покорение абсурда действительности, единственный, по Камю, способ избежать самоубийства, которое при всех прочих случаях является железно, логически выверенной необходимостью.

Но что побуждает актера менять маску? Опять же, не его собственный произвол, поскольку у него вовсе нет сущности, от которой этот произвол мог бы исходить; и не потому, что он от сущности своей отказался, но поскольку её нет ни у кого, и только актер имеет смелость себе в этом признаться. Тогда мотивом изменения маски будет не своеволие актера, но то, о чем говорит Гамлет в известном монологе: назначение лицедейства «как прежде, так и теперь была и есть — держать как бы зеркало перед природой, являть добродетели ее же черты, спеси — ее же облик, а всякому веку и сословию — его подобие и отпечаток».

В этом отношении триумф лицедейства как некоего носителя «совести нации» есть лишь следствие нашей склонности к социальному детерминизму; актер не говорит ничего такого, чего бы не бытовало в обществе, он лишь очищает это бытование от всего излишнего, выдает его концентрат. И только у актера хватает смелости признаться, что все произносимые им слова могут быть рядоположенны, все они не имеют никакой самоценности помимо отражения и прояснения той тенденции, что властвует в настоящем веке.

Вот эта-то легкомысленность (причём «легко» здесь дано в хорошем смысле, как легка пушкинская поэзия) в отношении истины и влечёт нас к совести, которую представляют собой актёры.

P.S. Сейчас открыл это эссе, а там сразу же эпиграф, который куда лучше проясняет суть дела: "Душа, не стремись к вечной жизни, но постарайся исчерпать то, что возможно".

Мамардашвили в одном предложении пересказывает ключевой тезис «Политической теологии» Шмитта. Кстати, как раз с опорой на Кьеркегора, но, думаю, совсем без оглядки собственно на Шмитта: просто их дорожки, идущие от Кьеркегора, в этом пункте совпали, а дальше вновь разошлись.

Психологическая топология пути, 2015.

Никита в данном случае поднял крайне интересный вопрос. От себя могу добавить, что непосредственно децизионизм в контексте философии права концептуально исходит всё-таки из учения Томаса Гоббса (об народе-учредителе системы законов, которая, однако, не никак не зависит от содержания от предшествующий ей норм права). Касательно же отношения Кьеркегора к политической теологии Шмитта, то данная тема до сих пор остаётся не до конца прояснённой. Впрочем, на этот счёт уже существуют некоторые публикации вроде книги Башкова о Шмитте и Кьеркегоре (с которой я, к своему сожалению, пока ещё не успел ознакомиться).

Помимо литераторов, на этом кладбище похоронены многие философы и богословы: Афанасьев, Булгаков, Зеньковский, отец и сын Лосские и многие, многие другие. Полный список здесь.

Опубликовали запись программы «Россия 2062» с моим участием. Заявленная тема — философ как профессия будущего, но на самом деле охватили все времена: и прошлое, и настоящее, и будущее.

Я там, среди прочего, задвинул одну сомнительную конспирологическую теорию об айтишниках (не знаю, оставили ли в эфире), и одну футуристическую о философах. Что в конце времён, ну или незадолго до, останутся только они.

Сам я свои выступления никогда не слушаю, побаиваюсь. Но если вы послушаете, то напишите — как?

Спасибо Олегу и Борису за приглашение! Рад стать частью летописи возможного будущего.

Меж тем — совсем нетривиальный взгляд на взаимоотношения Церкви и государства, одинаково далекий как от либерального антиклерикализма, так и радикального православного фундаментализма.

Интересно, в чем причина падения взаимного интереса? Первое, что приходит на ум: ставка государства не на церковное, но на культурное православие, то есть на систему образов, формально связанных с христианством, но оторванных от слишком требовательной институциональной почвы; образов, как бы витающих в воздухе или плавающих в «культурном коде». В таком случае церковная политика государства буквально отражает антицерковную политику оппозиционеров — это секуляризированное богословие.

Соответствует ли эта гипотеза действительности — судить не мне. Но поминая тезис Зеньковского о «внутрицерковной секуляризации», случившейся в России XVII века, то есть взаимном разочаровании Церкви и государства друг в друге, можно вспомнить и о связанном с этим разочарованием расцвете свободного русского богословия. Так или иначе, впереди много всего интересного.