Игра в бисер

Вот только-только дочитал «Игру в бисер» и хочу поделиться первыми эмоциями.

Помню, когда в 11-м классе один мой товарищ решил подавать документы на философский, одноклассники реагировали в духе: «ну конечно, ему туда прямая дорога». Товарищ был умный и замкнутый, и действительно создавал впечатление прирожденного философа. А я страшно ему завидовал. Я не знал, чем я хочу заниматься и не знал, к чему я годен. Но завидовал не поэтому, а потому, что, сколько себя помню, хранил твёрдую уверенность: философия — это самое высокое, что только может быть. Блистательный удел аристократов духа — то бишь, не мой.

Так вот, игра в бисер — очевидная аллюзия на философию. Игра в бисер — вершина духа и в то же время чудесная безделушка; ближе к финалу Гессе и вовсе прямо цитирует Аристотеля: игра в бисер — самое прекрасное и самое бесполезное занятие из всех, какие могут быть. В свою очередь мне здесь слышится аллюзия на природу Бога: то, что движет и при этом само сохраняет полную неподвижность.

Собственно, Кнехт так и аргументирует свой выбор в пользу Игры: хочу служить самому великому хозяину. Но помните, ещё в пору юности в мысли Кнехта закрадывается червоточина, когда он видит, что его товарищи отказываются от обучения в школах Ордена и уходят в «мир». Кнехта поражает это обстоятельство: кто же в здравом уме решится отказаться от самого лучшего из всего, что может быть? Впоследствии он и сам совершит этот отказ, смутно чувствуя, что Игре для подлинного величия недостаточно всего лишь игры (и вновь — аллюзия на процесс божественной эманации, то есть на Бога, выходящего за собственные пределы).

Вот и я мучаюсь этим вопросом. Почему вообще все люди на свете не занимаются философией? Неужели они не хотят для себя самого лучшего? Нет, понятно, что кто же будет на заводах работать и людей лечить, и все же мне, близорукому юнцу, никак не взять в голову: как можно отказаться от философии — самого высокого, что только может быть — в пользу чего бы то ни было? Разве что лишь в том случае, когда мы признаём, что за философией нет истины, а истина в деле, в вине, в религии или войне, в чем угодно, но только не в философии.

И все же, и все же: как можно посвятить свою жизнь чему-то иному, кроме как самому высшему? Хоть убей не пойму.

Мой товарищ, впрочем, на философский не поступил. Не потому, что баллы не подходили. Просто они подошли ещё и на юридический. Вроде как до сих пор юристом работает.

Финал «Игры в бисер» видится мне Манном в квадрате: Гессе умножает «Волшебную гору» на «Смерть в Венеции».

Дальше спойлер. Кнехт бежит из своего Царства Духа в мир, в реальность; он остро чувствует порочность Кастилии, ее чрезмерную утончённость, граничащую с эфемерностью. В мире он подвизается быть учителем у юного дарования, аристократа по крови. Дарование, в свою очередь, одержимо своей кровью и тоже ощущает ее истончение, испарение. Кровь становится водицей. Потому воспитанник Кнехта тянется к материи, к природе, которая одна способна сделать его хладеющую голубую кровь вновь живой и бурлящей.

Кнехт погибает, сражённый красотой своего подопечного; он повинуется инстинкту, а не разуму, он делает совершенно мальчишеский поступок, желая вызвать одобрение юного аристократа; инстинкт приводит истонченного интеллектуала к смерти. За несколько минут до оной Кнехт созерцает танец мальчика, танец, исполненный любви к природе, своеобразную молитву к Солнцу. Кнехт замечает, что танец мальчика — штука языческая, жажда органического единства с природой, с ее плотью, с ее скоротечностью.

Здесь следует вспомнить одно общее место. Историческое христианство выступало драйвером рационализации: тот разум, который мы знаем сегодня, разрабатывался в монастырях и университетах. И если где и стоит искать прототип игры в бисер, то лучшим местом будут аудитории, предназначенные для схоластических диспутов, ритм аргументов и контр-аргументов, претерпевающий все большее утончение и усложнение. Искренняя мысль о Боге в какой-то момент обернулась интеллектуальным азартом, игрой.

Финал «Игры в бисер» — это стенание европейского общества по своему золотому веку, где все было просто, ясно и твёрдо. «На века». Да, была кровь, реки крови, были человеческие эгоизмы, но было много честности и много отваги.

Выходит, что процесс секуляризации — вовсе не триумф Просвещения, но его оборотная сторона, перевертыш. Маяк, качнувшись влево, качнулся вправо: Просвещение, дойдя до своего логического конца, отказа от христианства, обернулось неоязычеством и новым варварством. Как ещё объяснить эту безграничную веру в науку, столь типичную для современного обывателя? Эта вера граничит с суеверием. Посмотрите, они ведь крестятся ухмылкой всякий раз, когда кто-то смеет поставить под сомнение авторитет науки. Так, на семинарах по философии мы со студентами буднично обсуждаем отличие науки от религии и философии. Ну, наука базируется на доказательствах, а религия — на вере, отвечают студенты (место философии им найти не удаётся). Отвечают, и когда я пытаюсь поставить под сомнение эту беспредпосылочность науки, они с религиозным жаром в глазах начинают утверждать, что в науке нет места для веры, только для эксперимента.

Мы истосковались по вере, нас тошнит от света разума, и за лекарством от тошноты мы обращаемся к новым оракулам, к светилам научпопа и деятелям социальной науки (при том строгом условии, что они живут на Западе — вот здесь об этом хорошо). Этот оголтелый сциентизм есть ни что иное, как созерцание танца юного мальчика, чья кожа так привлекательно сверкает в лучах восходящего Бога-солнца.

Стоял на переходе, рядом со мной, пошытаваясь, ждал зелёного света выпивоха. Ну, казалось бы, выпивоха и выпивоха, мало, что ли, их обитает в спальных районах Петербурга? Но именно этот пьяница отчего-то привлёк мое внимание. Я вглядывался в его лицо секунды три, потом загорелся зелёный свет, мы перешли дорогу и разошлись в разные стороны.

Возвращаясь к этому лицу в течение дня, я, наконец, понял, что меня так в нем зацепило. Этому лицу было лет тридцать, не больше. Мой ровесник. Конечно, нет ничего удивительного в том, что молодые парни спиваются. Меня поразило другое: в этом парне я сперва опознал именно пьяницу, ладно, буду откровенен — алкаша, и только потом — своего ровесника. Не потому, что черты лица исказились до безобразия, нет. Просто я прежде всего увидел социальный тип, и лишь потом — индивидуальную черту, присущую именно этому человеку.

Мой ровесник. Мы могли играть с ним во дворе, строить замки из снега. Я мог ходить к нему в квартиру, изучать библиотеку его дедушки. Мы могли вместе рубиться в сегу в Аладдина. Потом я переехал, наши пути разошлись, и вот я встречаю его на переходе и не вижу в нем того самого мальчика со двора, а вижу маргинальный тип.

Но странен даже не этот мой социальный цинизм. Мне показалось, что этот человек — вот ровно тот же самый пьяница, какого я мог встретить лет двадцать назад в том самом дворе, где играл со своими друзьями. Он был так же неопрятно одет, он покачивался с той же амплитудой, от него исходили точно такие же винные пары. Это был тот самый тип с моей улицы, я уже видел его двадцать лет назад — и вот, встретил вновь. Удивительно, нет, фантастически, что я к этому времени повзрослел, а он остался все тот же, в том же возрасте и в том же образе.

Мы вырастаем, или лучше сказать — врастаем в определенный социальный тип. Свято место пусто не бывает, одни алкаши уходят, другие приходят, но образ их остается неизменным. Тот самый мальчик, с которым я мог играть во дворе, вдруг вырос в облик в того алкаша, на которого мы с презрением глядели из-за калитки двора. Он стал им. Или он и был им? Это двойничество сводит меня с ума.

Как же избавиться от морока социальной типологизации, как за типом видеть человека? Я не знаю. Конечно, и в детстве мы занимались типологизацией. Самый первый вопрос, который задавался при встрече: ты кто, то есть чьих будешь? Эмо, гот, скейтер, рэпер? Одна умная девочка, когда я задал ей этот вопрос, ответила: я человек.

Ну и еще одну историю расскажу вдовесок. Недавно был в Москве и встретил там у подъезда еще одного выпивоху. Он явно искал собутыльника и остановил свой выбор на мне — пригласил выпить у себя вишневую настойку. Я согласился: этот человек знал моего отца, и я надеялся что-нибудь у него выпытать. Но разговор, к сожалению, не клеился: Володя (так звали московского пьяницу) то и дело забывал, о чем говорил, по десять раз кряду рассказывал одну и ту же историю о брате-олимпийском чемпионе, а моего отца будто бы и знать не знал, хотя несколько лет был его соседом. Наконец, в очередной раз указав на медали своего брата, Володя сделал короткую паузу, вздохнул, посмотрел на меня тяжелым взглядом и спросил: «А ты вообще кто такой?» Я не нашелся, что ответить. Пожалуй: сын своего отца.

Ну что ж, на эти приятные слова могу ответить лишь нетленным «Ленин-гриб!»

https://xn--r1a.website/leftconservativenotes/20

Уважаемому Юрию Сапрыкину, некогда, кстати, главреду проекта о русской литературе, не мешало бы ознакомиться с кратеньким текстом Владимира Соловьева «Тайна прогресса».

Тогда бы вопросы о соотнесении старого и нового, традиционного и инновационного мигом отпали. «Блаженны верующие: ещё стоя на этом берегу, они уже видят из-за морщин дряхлости блеск нетленной красоты. Но и неверящие в будущее превращение имеют тоже выгоду - нечаянной радости. И для тех, и для других дело одно: идти вперёд, взяв на себя всю тяжесть старины».

Спасибо Рустему за дискуссию и ее взвешенное завершение, которое, надеюсь, обещает новый виток. Сделаю первый шаг в его сторону: каково отношение теории симфонической личности к философии соборности в ее хомяковской вариации? Там ведь вопрос органического и механического единства тоже не на последнем месте стоял.

Свои размышления на эту темы тоже изложил в статье для «Вопросов философии», ознакомиться можно здесь.

Мои тезисы к докладу "Россия и ничто: к экзистенциальному пониманию истории" в рамках Философского собора 23 августа. Постом ниже — полная программа самого собора:

— Русская философия неотрывно связана с историософией. Впервые две эти линии мысли пересекаются в фигуре Чаадаева, ввиду чего его по праву называют первым русским мыслителем.

— В центре историософской проблематики Чаадаева — проблема ничтойности России. Русские — не исторический народ, они не обладают собственной традицией, это народ-кочевник. Россия не может перейти к состоянию модерна, так как в ней отсутствует пре-модерн. Это соответствует идее археомодерна, выдвинутой АГД.

— Однако именно ничтойность русской истории позволяет Чаадаеву говорить о мессианизме русского народа. Здесь возникает культурологическая парадигма т.н. «преимущества отставания». Вслед за Чаадаевым эту линию русской историософиии развивают такие разные автор как Белинский, Киреевский, Достоевский, Бердяев, Шестов, Булгаков, Гачев.

— «Преимущество отставания» следует описывать в рамках антиномии покоя и движения. Благодаря этому в стремлении актуализировать русскую мысль мы сумеем опереться и на классическую метафизику, берущую свое начало у Парменида, и на современный акселерационизм правого крыла.

— Русская нигатология напрямую связана с русской эсхатологией. Открытость к бездне позволяет русским сохранять онтологический зазор, выступающий драйвером русского мессианизма и «эсхатологического оптимизма». Этот тезис вполне отвечает центрированности экзистенциализма вокруг связки понятий "ничто" и "свобода".

— Теолог «смерти Бога» Томас Альтицер трактует события 1917 года как торжество вселенского нигилизма. Напротив, сегодняшняя Россия описывается как эсхатон — то, что удерживает Апокалипсис. Сочетая этот тезис с идеями Альтицера, мы утверждаем, что Россия одновременно и приближает Апокалипсис — ввиду все той же открытости к бездне.

— Конец истории есть Апокалипсис, а русское богоборчество может быть обернуто русским эсхатоном.

Не уверен, что сумею рассказать прям обо всем, все же регламент ограничен 15 минутами. Но я постараюсь.

Экзистенциальная политика: V заседание в рамках философского собора «Великое русское исправление имен».
📌23 августа в 19.00
https://youtu.be/iT8SVILbWRE

Доклады:

Сюндюков Н.К, философ, старший преподаватель РАНХиГс
«Россия и ничто: к экзистенциальному пониманию истории»
Бовдунов А.Л, политолог, к. полит. н.
«Мирча Элиаде: Сакральное и экзистенциальная политика»
Дорохина Д.М, философ, к.филос.н.
"Творческий консерватизм: модель политической онтологии"
Платонова Д.А, политический обозреватель, историк философии
«Истоки экзистенциальной политики: омология психического, метафизического и политического в неоплатонизме»
Тугаринов П.А, культуролог, китаист
«Метаполитика Китая. Экзистенциальный горизонт»

Ведущий: Арутюнов Н.В., руководитель Культурного Пространства Солнце Севера

1е заседание https://www.youtube.com/watch?v=CVBMI5wvWWg&t=919s
2е заседание https://www.youtube.com/watch?v=XuoRY5b5ILY
3е заседание https://www.youtube.com/watch?v=YeqPSkHL6sI
4е заседание
https://www.youtube.com/watch?v=4xlGERiJppk

Расшифровка моей лекции о философии войны отца Сергия Булгакова:
https://rodinananeve.ru/sergej-bulgakov-mir-unichtozhayushhij-chelovecheskij-duh-huzhe-chem-vojna/

Поскольку мой ТГ тоже перевалил за 1, 3к (чего я никак не ожидал!))) поделюсь, по традиции, что еще читаю.
Я - стороник не какого-нибудь, а левого евразийства. Поэтому читаю и некоторые левые каналы.

Рабкор (https://xn--r1a.website/rabkor) – живая левая мысль. Современный валлерстайновский марксизм

Советский Союз (https://xn--r1a.website/allaboutussr) – история СССР

Агитпроп (https://xn--r1a.website/Agitblog) – блог Семина

Цветков party (https://xn--r1a.website/tsvetkov_party) – легенда 90-х, поразительная эрудиция в вопросах современной левой

Михаил Лифшиц (https://xn--r1a.website/Restauratio_Magna) – мой любимый марксистский философ!

Каналы моих сетевых и реальных интересных знакомых

ТГ «Толкователь» (t.me/tolk_tolk) – тот самый Павел Пряников. Представлять не нужно. Горжусь виртуальным знакомством )))

Царь Казанский. (https://xn--r1a.website/tsarofkazan) – краевед, немного философ и просто умный хороший человек Марк Шишкин.

Лаконские щенки (https://xn--r1a.website/hungryphil) – руская философия и Достоевский

Новая столица России (https://xn--r1a.website/novaya_stolica) – левый консерватизм и христианский социализм

ТГ «Острог» (t.me/ostroget) - мой постоянный идеологический оппонент и умный собеседник

Введение к отсутствующему (https://xn--r1a.website/mestrru) – Русская философия и литература XIX в. Все, кто в курсе, автора знают )))

И, как говорится, немного прекрасного в ленту!

Классическая музыка (https://xn--r1a.website/clasmuz)

Русская классическая живопись (t.me/classicrusart)

Соцреализм (t.me/SocialRealm)

И, конечно,

Учите языки России-Евразии!

Татарча сөйләш! (https://xn--r1a.website/tatarcha_soylash)

Мин башладым, тырышам ))

Символ.

Даша была умной, красивой, открытой и немного из XX века — по силе обаяния и характера. Тот новый русский философский движ, который только-только начинал вставать на ноги, был скреплён ее именем. Без нее все терялись и уходили в свои норы. Я был уверен, что Даша станет большим политиком.

Целили в Дугина, но убили Платонову. Я не знаю, можно ли нанести больший урон восходящей русской интеллектуальной культуре.

Дарья станет общенациональным символом. Если этого не произойдёт, то правы быковы и красильщики: мы проебались как нация. Мы бесплодны, у нас нет идеи, нет сил отвечать за своих.

Гибель Дарьи кладёт на нас огромную ответственность. Мы должны продолжать: воевать, петь, мыслить. Нет больше никакого морального права на постмодернистскую ухмылку, на «это я так, это я не всерьёз». Все всерьёз. Современной России ещё предстоит вырасти до Дарьи.

Дарья, безусловно, была человеком будущего. Решительная, смелая, знающая чуть больше, чем другие. Ее жизнь была пламенем. Ее гибель станет окном в подлинно великую Россию будущего.

Ещё немного о Дарье.

Два года назад Дарья давала в Петербурге лекцию «Метафизика войны». Было видно, что она немного волнуется, но совершенно зря: Дарья показала себя прекрасным оратором, лекция удалась. Тогда я ещё подумал, что Дарья — истинная дочь своего отца, и на нашем скудном философском небосклоне восходит новая, яркая звезда.

После лекции было много вопросов, но один особенно врезался в память. В самом начале выступления Дарья сослалась на Гераклита: «война — мать всех вещей», и затем в развитие этой мысли выдвинула тезис, что война — это не только боевые действия в горячих точках, но вообще всякое проявление воли, то есть борьба с самим собой. Мысль эта пришлась очень кстати: был канун Великого поста. Дарья подкрепила свой тезис провокационной метафорой: «Война начинается, когда ты встаёшь с кровати».

Эта-то метафора и вызвала вопрос. Один молодой человек высказал сомнение касаемо предложенной формулировки: мол, попробуйте сказать участникам боевых действий, что вы тоже воюете, только со своей кроватью. К сожалению, я не помню, что ответила Дарья.

Но это и не важно. Настоящим ответом на этот вопрос оказалась вся её жизнь. Шестов писал о Кьеркегоре: «обыкновенно философы живут, чтобы философствовать, Кьеркегор же философствовал, чтобы жить». Дерзну предположить, что и для Дарьи, как и для всякого русского мыслителя, философия не была самоцелью. Дарья философствовала, чтобы жить, чтобы бороться, чтобы воевать. Вся её жизнь была ответом на вопрос о войне. Даст Бог, она послужит нам примером.

С самого утра из головы не выходит финал «Братьев Карамазовых», а именно речь Алёши у камня. Эту сцену Бахтин метко назвал «детской церковью». Позволю себе пространную цитату:

Господа, мы скоро расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдет в ссылку, а другой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень надолго. Вот мы и расстанемся, господа. Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда забывать — во-первых, Илюшечку, а во-вторых, друг об друге. И что бы там ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и двадцать лет потом не встречались, — все-таки будем помнить о том, как мы хоронили бедного мальчика, в которого прежде бросали камни, помните, там у мостика-то? — а потом так все его полюбили. Он был славный мальчик, добрый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал. Итак, во-первых, будем помнить его, господа, во всю нашу жизнь. И хотя бы мы были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье — всё равно не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику, может быть, лучшими, чем мы есть в самом деле. Голубчики мои, — дайте я вас так назову — голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица, — милые мои деточки, может быть, вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами. Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. Может быть, мы станем даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческими будем смеяться и над теми людьми, которые говорят; вот как давеча Коля воскликнул: «Хочу пострадать за всех людей», — и над этими людьми, может быть, злобно издеваться будем. А все-таки как ни будем мы злы, чего не дай бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илюшу, как мы любили его в последние дни и как вот сейчас говорили так дружно и так вместе у этого камня, то самый жестокий из нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту теперешнюю минуту! Мало того, может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: «Да, я был тогда добр, смел и честен». Пусть усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: «Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться!»
…
Все вы, господа, милы мне отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в этом добром хорошем чувстве, об котором мы теперь всегда, всю жизнь вспоминать будем и вспоминать намерены, кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки веков! Не забудем же его никогда, вечная ему и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков!

— Так, так, вечная, вечная, — прокричали все мальчики своими звонкими голосами, с умиленными лицами.

Алексей Аполинаров прислал стихи. Публикую с его разрешения:

Дарье Александровне Дугиной

Свобода не прежде срока.
Свобода прилежно, рано.
Свобода голубоока.
Свобода не океана.

Свободу на руки взять бы.
Свобода благословлять.
Свобода гулять на свадьбе.
Свобода везде гулять.

Свобода на плечи — тога.
Свобода — овал лица.
Свобода ни слава богу.
Свобода не без отца.

Свобода идти из боя
В Платоновы номера.
Свобода — само собою
Не дома не умирать.

Свобода беспрекословна,
Как буйная голова.
Свобода всем поголовно.
Свобода всегда права.

Свобода готовой речи.
Свобода — жена святая.
Свобода — случайность встречи.
Свобода сама свидание.

Свобода словами в поле
Бросаться и поднимать.
Свободу, как надо, понял.
Свобода не понимать.

Свобода бояться крови.
Свобода вести охоту.
Свобода из Подмосковья.
Свобода для пешехода.

Свобода — простая льгота.
Свобода сводить провода.
Свобода до самолёта.
Свобода на города.

Свобода даётся даром,
Её не приходится ждать.
О злая свобода, Дарью
Не надо освобождать.

Думаю, что все эти философы тщатся сделать последний плевок в стремительно возвышающуюся фигуру Дугина. После Александра Гельевича будет не достать. Верно написал Даниил Семикопов: отец и дочь Дугины уже в нашей истории.

А интеллигентствующие бляди, что злорадствуют над дугинским роком, скорее всего понимают: они оказались за бортом истории. Они страшно устарели. Они не нужны России. Они рабы — только у рабов нет родины.

И им страшно, страшно завидно. Ведь Александру Гельевичу выпала редкая для философа честь: поверить свои взгляды жизнью. Этим же никогда не хватит смелости выйти из пещеры. Они так и останутся в своих унылых лабораториях воображаемого.

Исходя из последних новостей, мы можем сказать с полной определенностью: убийцы охотились не на Дугина, они охотились на Платонову.

Россия стремительно дряхлеет. И в демографическом смысле — через 10 лет на одно молодое лицо в толпе мы будем видеть два, а то и три старых, — и в смысловом. Сколько всего было сказано о невнятной эстетической политике нашей пропаганды, об отсутствии смыслов, которые будут восприняты молодыми! Мое поколение тотально окучено леволиберализмом — куда ни тыкни, везде найдёшь оппозиционера разной степени вялости и дурости.

Апогеем символический дряхлости России стало 1) распространение образа бабушки с красным флагом и 2) шумиха вокруг певца Шамана, которого пропаганда подавала как якобы нового лидера молодых патриотов, тогда как в реальности его песни слушают и распространяют люди далеко за сорок.

Дарья Платонова была одним из немногих молодых патриотов, кто действительно создавал новые смыслы. И кто делал это искренне. Она говорила живым, не бюрократическом языком, в отличие от той когорты отвратительных карьеристов, что всеми правдами и неправдами рвутся во власть, готовые тереть любую номенклатурную дичь про «духовно-нравственные ценности», лишь бы их похлопал по плечу пузатый депутат (посмотрите на «молодёжные» ячейки крупных партий, на любые провластные «молодёжные» движухи, на этих людей с пустыми глазами и мертвыми улыбками).

Дарья была образована, она не замыкалась в узкой тусовке, она знала все тонкости международной политики, играючи обличала глобалисткую ложь. Дарья шарила в неоплатонизме и постструктурализме, писала и исполняла авангардную музыку. Ее слово имело вес. Она не была тем традиционалистом с немытой головой, чей образ обыкновенно вплывает в голове. Она была прогрессивной, модной, яркой. Живой.

При всем теперь уже безграничном уважении к Александру Гельевичу, я думаю, что он уже сказал все, что мог — и даже больше. Будущее было за Дашей. Ублюдки это знали. Они знали, что без Даши у ярких молодых патриотов больше не будет трибуны. Что все вновь скатится в соловьевско-киселевскую, номенклатурно-нафталиновую пошлость.

Речь Александра Гельевича на прощании. Сил ему пережить весь этот ужас. Сил всем нам.

История есть борьба света и тьмы, говорит Александр Гельевич. Отложим в сторону разговор о гностицизме, безусловно важный и нужный, но в своё время. Я к нему ещё вернусь.

История есть борьба света и тьмы. Вне этой борьбы немыслимы понятия динамизма и движения, которые составляют самую суть истории. В обратном случае у нас не было бы никакой истории, а было бы только целокупное бытие Парменида, застывший бег Ахиллеса. Это-то и хотели провернуть глобалисты со своим «концом истории». Они стремились ввергнуть человечество в тотальный рай либерализма, как некогда Наполеон стремился привести мир к универсальному раю Просвещения. Народу, который остановил Наполеона, суждено остановить и его наследников.

Любой светский «конец истории» есть ни что иное, как симулякр. Человеческую историю запустило грехопадение, и закончить эту историю может только Страшный Суд. «В поте лица своего будешь есть хлеб», говорит Господь Адаму в «Бытии». Человек обрёк себя на подневольный труд, а значит и на борьбу. На историю.

И вот здесь-то, в начале истории к бытию примешивается небытие. Бытие есть полное согласие с Богом; небытие, тьма есть следствие порочной человеческой активности.

Народ, который глубже остальных заглянул в бездну грехопадения — это русский народ. С этим радостно согласятся либералы и русофобы, но с этим же должны согласиться и патриоты. Почитайте Достоевского: «Иной добрейший человек как-то вдруг может сделаться омерзительным безобразником и преступником, — стоит только попасть ему в этот вихрь, роковой для нас круговорот судорожного и моментального самоотрицания и саморазрушения, так свойственный русскому народному характеру в иные роковые минуты его жизни».

Нет, не плюйтесь, не переставайте читать, самое важное — дальше: «Но зато с такою же силою, с такою же стремительностью, с такою же жаждою самосохранения и покаяния русский человек, равно как и весь народ, и спасает себя сам, и обыкновенно, когда дойдет до последней черты, то есть когда уже идти больше некуда. Но особенно характерно то, что обратный толчок, толчок восстановления и самоспасения, всегда бывает серьезнее прежнего порыва — порыва отрицания и саморазрушения».

1917 год стал торжеством нигилизма. Мы испили бездну до самого ее дна — идти больше некуда. С русскими случился апокалипсис — «конец истории» наоборот. А потому у нас есть прививка от этого самого «конца истории». Ведь мы знаем, что за его сиянием кроется лик Антихриста.

Возвращаясь к сегодняшнему дню. Украину совершенно справедливо называют «анти-Россия». Украина есть та же Россия, но стремящаяся к небытию. Александр Гельевич очень точно сказал, что мы сражаемся на Украине, но не с Украиной. Мы сражаемся с тьмой, с небытием внутри нас самих. Украина — это обратная сторона нас; яркое доказательство тому — разгул русофобских настроений в самой России, гадкое глумление над смертью Даши. Оно ведь исходит не только от тех, кто уехал, но и от тех, кто остался — просто последние глумлятся сдержанней, обходительней. С «христианским» снисхождением — мол, и такая достойна сочувствия.

Мы изживаем небытие внутри себя. Мы изживаем свою лень, свой цинизм, своё раболепие. Мы изживаем «никто никому ничего не должен», мы изживаем «моя хата с краю». Эта та борьба света и тьмы, которая длится с 1917 года. Мы — ее наследники.

Признаюсь, последние дни у меня не было сил ни на что. Ни на игру с ребёнком, ни на работу, ни уж тем более на философию. Я чувствую гнилостно-сладкое дыхание небытия.

Но. Даша говорила, что война начинается каждое утро, когда мы поднимаемся с кровати. Смерть Даши стала событием. Дверью в подлинно русское бытие. Не дадим затворить ее вихрям небытия.

Душа́ ея во благи́х водвори́тся, и па́мять ея в род и род.