Идут споры о Дугине, которого я (почти) не читал, а вот Эволу я читал; и вот: крайний случай консервативной революции — философия фашиста (впрочем фашизм казался ему слишком умеренным), «интегрального традиционалиста», анти-христианинина, анти-социалиста Юлиуса Эволы (1898-1974), одного из героев классической книги Молера о консервативной революции. «Языческий империализм. Фашизм перед лицом евро-христианской опасности» — одна из главных его работ, которую мы здесь кратко перескажем. «Традиционная цивилизация» есть сакральная империя, аристократия, язычество, воинственность, патриархат, подчинение. Так было всегда и так должно быть всегда — а потому Запад есть чудовищное, противоестественное образование, сломавшее сакральную цивилизацию, приведшего к гуманизму, демократии, десакрализации, секуляризации, атеизму, нигилизму, наукотехнике, равенству, феминизму, революциям, социализму. В чем корень этой катастрофы? — в евреях. Евреи суть восставшие рабы с их чудовищным мессианским монотеизмом, религией взбунтовавшейся черни. Христианство есть еврейство, захватившее Запад. Христианство есть первопричина современного Запада. Атеизм, наукотехника, социализм — симптомы, а сам вирус, сама болезнь — христианство. Христианство есть первосоциализм, первоанархизм, первоатеизм: и вполне буквально: ведь первохристианские общины были коммунистическими общинами отребья римского общества; Рим — блестящий, воинственный, верный отеческим богам — христианством был проклят; отеческие боги были отвергнуты; христианство есть первореволюция: коммунистическая чернь, отвергшая богов, провозгласившая равенство, отвергнувшая империю: восстание против религии, против государства, против правящего класса, восстание за равенство — вот что есть христианство, вирус, заразивший Запад — и всю планету, все традиционные общества — революционно-социалистической болезнью. Евреи, христианство, Европа — для Эволы это синонимы, то есть: еврейская религия породила феномен Европы, современности.

Если вдруг вам ненавистны современная цивилизация, прогресс, социализм, слом традиционных обществ — в первую очередь вы должны бороться с христианством; вы должны проклясть христианство, вы должны стать язычниками. Если же вам все это по душе; если вы социалист, если вы за свободу-равенство-братство — знайте, что вы заражены вирусом христианства.

И мы можем только согласиться с Эволой. Да, христианство все сломало; да, христианство все десакрализовало, ниспровергло идолов, отвергло богов; да, христианство за слабых и убогих против сильных и властных; да, христианство — религия восставших рабов; да, Запад, современность, социализм — порождение христианства. Да, христианство сломало традиционные общества: аминь. Кто верен Христу да будет верен десакрализации, секуляризации, социализму, прогрессу; кто верен десакрализации, секуляризации, социализму, прогрессу да будет верен Христу. Долой империю, долой аристократию, долой религию, долой богов, долой идолов, долой традиции; все это грех и зло, «мир сей», все это да будет уничтожено. Кто за традиционное общество — тот язычник; кто за социализм, прогресс, десакрализацию — тот христианин.

«Христианский традиционализм» — и тогда когда он прямо основывается на язычнике Эволе, как у Дугина, и когда не упоминает Эволу — оксюморон, кощунство с точки зрения христианства. Христиане по определению — антитрадиционалисты, борцы с религией (язычеством), борцы с прошлым и «отеческим наследием» (первородный грех, зло). Библия создала саму идею истории, прогресса — в отличии от языческий круговоротов — Священная История есть шествие от первородного греха к Парусии и тем самым традиционализм есть держание за грех и противодействие Парусии. Христиане суть всесветные разрушители и бунтари, кощунники и ниспровергатели.

Как бы я на нечто не реагировал - не замечают меня - видимо, не очень умен этим господам. Однако, это мало значит. По существу:

- если кто стесняется говорить о "русской философии", то пусть скажет о "русских философах", ведь они были. А если и это раздражает, как если бы в обоих случаях была наглая заявка, то пусть скажет о "русском типе философствования": покажет политические и академические условия ученого-философа в исторической России, заявите "судьбу философии в России". Да, полтора миллиарда индусов не открыли никакой философии, но это вовсе не значит, что они не философствует.
- а т.н. "русская мысль", лишь ветвью которой стала у нас "русская философия", периодически склонна заниматься реальными делами, разрабатывать наболевшие проблемы. Хомяков, конечно, не философ. Но он занимался толкованием догмата в формах нового языка для новой России. Посмотрите сборник "Проблемы идеализма" (1902), где есть: 1) задача; 2) варианты реализации. Посмотрите переписки Флоренского и Розанова, где они указали многое из того, что стеснялись "писать в трактаты", при этом полагая основными ориентирами, узловыми вопросами, возводящими дух и порядок.
- русская философия "ещё не состоялась"? А вот русское философствование совершенно точно состоялось и оно бурлит по меньшей мере два века, если условно отсчитывать от антизападной философии истории Хомякова, поражения декабристов и "перезапуска монархии".
- и это философствование тянет нас в одно место, где мы как-то друг друга любим -
- и мы слишком любим Россию, чтобы выродить образец философии. Если вы хотите уподобиться Платону - влюбитесь в Москву, подобно Афинам, а прочую Элладу оставьте за бортом. Пишите как Спиноза, не знавший патриотизма. Но пока у Вас на уме Россия - философии в смысле Европы не будет. Россия вымещает философию из ума и настраивает его на историю.


https://xn--r1a.website/redeurasia/1097

Подводя промежуточные итоги сегодняшнему разговору о Дугине. По опыту присутствия в соцсетях знаю, что чем больше тебя критикуют, чем ядовитей критика, тем вернее твоё слово. Если Александра Гельевича ругают со всех сторон — значит, он все делает правильно.

Между делом читаю книгу Андрея Коробова-Латынцева о русской военной философии. Повторю ранее высказанную мысль: это большая концептуальная удача, Андрей нашёл очень верный ракурс, который позволяет проложить мост между условными Хомяковым и Ильенковым.

Что касается содержания. Война всегда была для русских мыслителей проверкой на прочность: справятся ли с ней, дерзнут ли осмыслить, или же скатятся в кисельный пацифизм. В последнем случае философия оборачивается не философией вовсе, а так, забавной игрой, досугом. Если же мыслитель не боится слышать историю, не боится посмотреть войне прямо в глаза, не боится увидеть в ее бурях сияние Софии — значит, он уже победил. Он остался честен перед самим собой.

Ну и конечно вопрос о войне — это всегда вопрос о России. О ее нравственном состоянии. Войну нельзя мыслить абстрактно. И западный силлогизм, как писал один из героев книги, нам не знаком.

Спасибо автору и издательскому дому «Русская философия»! Думаю, ещё не раз вернусь к этой книге в рамках своего канала. И уж точно пригодится для моей диссертации.

Подумалось:

раньше дело вкуса обозначало «я не могу с этим согласиться, потому что это безвкусно»; сегодня дело вкуса обозначает «я не могу с этим согласиться, потому что это не в моем вкусе».

Игра в бисер

Вот только-только дочитал «Игру в бисер» и хочу поделиться первыми эмоциями.

Помню, когда в 11-м классе один мой товарищ решил подавать документы на философский, одноклассники реагировали в духе: «ну конечно, ему туда прямая дорога». Товарищ был умный и замкнутый, и действительно создавал впечатление прирожденного философа. А я страшно ему завидовал. Я не знал, чем я хочу заниматься и не знал, к чему я годен. Но завидовал не поэтому, а потому, что, сколько себя помню, хранил твёрдую уверенность: философия — это самое высокое, что только может быть. Блистательный удел аристократов духа — то бишь, не мой.

Так вот, игра в бисер — очевидная аллюзия на философию. Игра в бисер — вершина духа и в то же время чудесная безделушка; ближе к финалу Гессе и вовсе прямо цитирует Аристотеля: игра в бисер — самое прекрасное и самое бесполезное занятие из всех, какие могут быть. В свою очередь мне здесь слышится аллюзия на природу Бога: то, что движет и при этом само сохраняет полную неподвижность.

Собственно, Кнехт так и аргументирует свой выбор в пользу Игры: хочу служить самому великому хозяину. Но помните, ещё в пору юности в мысли Кнехта закрадывается червоточина, когда он видит, что его товарищи отказываются от обучения в школах Ордена и уходят в «мир». Кнехта поражает это обстоятельство: кто же в здравом уме решится отказаться от самого лучшего из всего, что может быть? Впоследствии он и сам совершит этот отказ, смутно чувствуя, что Игре для подлинного величия недостаточно всего лишь игры (и вновь — аллюзия на процесс божественной эманации, то есть на Бога, выходящего за собственные пределы).

Вот и я мучаюсь этим вопросом. Почему вообще все люди на свете не занимаются философией? Неужели они не хотят для себя самого лучшего? Нет, понятно, что кто же будет на заводах работать и людей лечить, и все же мне, близорукому юнцу, никак не взять в голову: как можно отказаться от философии — самого высокого, что только может быть — в пользу чего бы то ни было? Разве что лишь в том случае, когда мы признаём, что за философией нет истины, а истина в деле, в вине, в религии или войне, в чем угодно, но только не в философии.

И все же, и все же: как можно посвятить свою жизнь чему-то иному, кроме как самому высшему? Хоть убей не пойму.

Мой товарищ, впрочем, на философский не поступил. Не потому, что баллы не подходили. Просто они подошли ещё и на юридический. Вроде как до сих пор юристом работает.

Финал «Игры в бисер» видится мне Манном в квадрате: Гессе умножает «Волшебную гору» на «Смерть в Венеции».

Дальше спойлер. Кнехт бежит из своего Царства Духа в мир, в реальность; он остро чувствует порочность Кастилии, ее чрезмерную утончённость, граничащую с эфемерностью. В мире он подвизается быть учителем у юного дарования, аристократа по крови. Дарование, в свою очередь, одержимо своей кровью и тоже ощущает ее истончение, испарение. Кровь становится водицей. Потому воспитанник Кнехта тянется к материи, к природе, которая одна способна сделать его хладеющую голубую кровь вновь живой и бурлящей.

Кнехт погибает, сражённый красотой своего подопечного; он повинуется инстинкту, а не разуму, он делает совершенно мальчишеский поступок, желая вызвать одобрение юного аристократа; инстинкт приводит истонченного интеллектуала к смерти. За несколько минут до оной Кнехт созерцает танец мальчика, танец, исполненный любви к природе, своеобразную молитву к Солнцу. Кнехт замечает, что танец мальчика — штука языческая, жажда органического единства с природой, с ее плотью, с ее скоротечностью.

Здесь следует вспомнить одно общее место. Историческое христианство выступало драйвером рационализации: тот разум, который мы знаем сегодня, разрабатывался в монастырях и университетах. И если где и стоит искать прототип игры в бисер, то лучшим местом будут аудитории, предназначенные для схоластических диспутов, ритм аргументов и контр-аргументов, претерпевающий все большее утончение и усложнение. Искренняя мысль о Боге в какой-то момент обернулась интеллектуальным азартом, игрой.

Финал «Игры в бисер» — это стенание европейского общества по своему золотому веку, где все было просто, ясно и твёрдо. «На века». Да, была кровь, реки крови, были человеческие эгоизмы, но было много честности и много отваги.

Выходит, что процесс секуляризации — вовсе не триумф Просвещения, но его оборотная сторона, перевертыш. Маяк, качнувшись влево, качнулся вправо: Просвещение, дойдя до своего логического конца, отказа от христианства, обернулось неоязычеством и новым варварством. Как ещё объяснить эту безграничную веру в науку, столь типичную для современного обывателя? Эта вера граничит с суеверием. Посмотрите, они ведь крестятся ухмылкой всякий раз, когда кто-то смеет поставить под сомнение авторитет науки. Так, на семинарах по философии мы со студентами буднично обсуждаем отличие науки от религии и философии. Ну, наука базируется на доказательствах, а религия — на вере, отвечают студенты (место философии им найти не удаётся). Отвечают, и когда я пытаюсь поставить под сомнение эту беспредпосылочность науки, они с религиозным жаром в глазах начинают утверждать, что в науке нет места для веры, только для эксперимента.

Мы истосковались по вере, нас тошнит от света разума, и за лекарством от тошноты мы обращаемся к новым оракулам, к светилам научпопа и деятелям социальной науки (при том строгом условии, что они живут на Западе — вот здесь об этом хорошо). Этот оголтелый сциентизм есть ни что иное, как созерцание танца юного мальчика, чья кожа так привлекательно сверкает в лучах восходящего Бога-солнца.

Стоял на переходе, рядом со мной, пошытаваясь, ждал зелёного света выпивоха. Ну, казалось бы, выпивоха и выпивоха, мало, что ли, их обитает в спальных районах Петербурга? Но именно этот пьяница отчего-то привлёк мое внимание. Я вглядывался в его лицо секунды три, потом загорелся зелёный свет, мы перешли дорогу и разошлись в разные стороны.

Возвращаясь к этому лицу в течение дня, я, наконец, понял, что меня так в нем зацепило. Этому лицу было лет тридцать, не больше. Мой ровесник. Конечно, нет ничего удивительного в том, что молодые парни спиваются. Меня поразило другое: в этом парне я сперва опознал именно пьяницу, ладно, буду откровенен — алкаша, и только потом — своего ровесника. Не потому, что черты лица исказились до безобразия, нет. Просто я прежде всего увидел социальный тип, и лишь потом — индивидуальную черту, присущую именно этому человеку.

Мой ровесник. Мы могли играть с ним во дворе, строить замки из снега. Я мог ходить к нему в квартиру, изучать библиотеку его дедушки. Мы могли вместе рубиться в сегу в Аладдина. Потом я переехал, наши пути разошлись, и вот я встречаю его на переходе и не вижу в нем того самого мальчика со двора, а вижу маргинальный тип.

Но странен даже не этот мой социальный цинизм. Мне показалось, что этот человек — вот ровно тот же самый пьяница, какого я мог встретить лет двадцать назад в том самом дворе, где играл со своими друзьями. Он был так же неопрятно одет, он покачивался с той же амплитудой, от него исходили точно такие же винные пары. Это был тот самый тип с моей улицы, я уже видел его двадцать лет назад — и вот, встретил вновь. Удивительно, нет, фантастически, что я к этому времени повзрослел, а он остался все тот же, в том же возрасте и в том же образе.

Мы вырастаем, или лучше сказать — врастаем в определенный социальный тип. Свято место пусто не бывает, одни алкаши уходят, другие приходят, но образ их остается неизменным. Тот самый мальчик, с которым я мог играть во дворе, вдруг вырос в облик в того алкаша, на которого мы с презрением глядели из-за калитки двора. Он стал им. Или он и был им? Это двойничество сводит меня с ума.

Как же избавиться от морока социальной типологизации, как за типом видеть человека? Я не знаю. Конечно, и в детстве мы занимались типологизацией. Самый первый вопрос, который задавался при встрече: ты кто, то есть чьих будешь? Эмо, гот, скейтер, рэпер? Одна умная девочка, когда я задал ей этот вопрос, ответила: я человек.

Ну и еще одну историю расскажу вдовесок. Недавно был в Москве и встретил там у подъезда еще одного выпивоху. Он явно искал собутыльника и остановил свой выбор на мне — пригласил выпить у себя вишневую настойку. Я согласился: этот человек знал моего отца, и я надеялся что-нибудь у него выпытать. Но разговор, к сожалению, не клеился: Володя (так звали московского пьяницу) то и дело забывал, о чем говорил, по десять раз кряду рассказывал одну и ту же историю о брате-олимпийском чемпионе, а моего отца будто бы и знать не знал, хотя несколько лет был его соседом. Наконец, в очередной раз указав на медали своего брата, Володя сделал короткую паузу, вздохнул, посмотрел на меня тяжелым взглядом и спросил: «А ты вообще кто такой?» Я не нашелся, что ответить. Пожалуй: сын своего отца.

Ну что ж, на эти приятные слова могу ответить лишь нетленным «Ленин-гриб!»

https://xn--r1a.website/leftconservativenotes/20

Уважаемому Юрию Сапрыкину, некогда, кстати, главреду проекта о русской литературе, не мешало бы ознакомиться с кратеньким текстом Владимира Соловьева «Тайна прогресса».

Тогда бы вопросы о соотнесении старого и нового, традиционного и инновационного мигом отпали. «Блаженны верующие: ещё стоя на этом берегу, они уже видят из-за морщин дряхлости блеск нетленной красоты. Но и неверящие в будущее превращение имеют тоже выгоду - нечаянной радости. И для тех, и для других дело одно: идти вперёд, взяв на себя всю тяжесть старины».

Спасибо Рустему за дискуссию и ее взвешенное завершение, которое, надеюсь, обещает новый виток. Сделаю первый шаг в его сторону: каково отношение теории симфонической личности к философии соборности в ее хомяковской вариации? Там ведь вопрос органического и механического единства тоже не на последнем месте стоял.

Свои размышления на эту темы тоже изложил в статье для «Вопросов философии», ознакомиться можно здесь.

Мои тезисы к докладу "Россия и ничто: к экзистенциальному пониманию истории" в рамках Философского собора 23 августа. Постом ниже — полная программа самого собора:

— Русская философия неотрывно связана с историософией. Впервые две эти линии мысли пересекаются в фигуре Чаадаева, ввиду чего его по праву называют первым русским мыслителем.

— В центре историософской проблематики Чаадаева — проблема ничтойности России. Русские — не исторический народ, они не обладают собственной традицией, это народ-кочевник. Россия не может перейти к состоянию модерна, так как в ней отсутствует пре-модерн. Это соответствует идее археомодерна, выдвинутой АГД.

— Однако именно ничтойность русской истории позволяет Чаадаеву говорить о мессианизме русского народа. Здесь возникает культурологическая парадигма т.н. «преимущества отставания». Вслед за Чаадаевым эту линию русской историософиии развивают такие разные автор как Белинский, Киреевский, Достоевский, Бердяев, Шестов, Булгаков, Гачев.

— «Преимущество отставания» следует описывать в рамках антиномии покоя и движения. Благодаря этому в стремлении актуализировать русскую мысль мы сумеем опереться и на классическую метафизику, берущую свое начало у Парменида, и на современный акселерационизм правого крыла.

— Русская нигатология напрямую связана с русской эсхатологией. Открытость к бездне позволяет русским сохранять онтологический зазор, выступающий драйвером русского мессианизма и «эсхатологического оптимизма». Этот тезис вполне отвечает центрированности экзистенциализма вокруг связки понятий "ничто" и "свобода".

— Теолог «смерти Бога» Томас Альтицер трактует события 1917 года как торжество вселенского нигилизма. Напротив, сегодняшняя Россия описывается как эсхатон — то, что удерживает Апокалипсис. Сочетая этот тезис с идеями Альтицера, мы утверждаем, что Россия одновременно и приближает Апокалипсис — ввиду все той же открытости к бездне.

— Конец истории есть Апокалипсис, а русское богоборчество может быть обернуто русским эсхатоном.

Не уверен, что сумею рассказать прям обо всем, все же регламент ограничен 15 минутами. Но я постараюсь.

Экзистенциальная политика: V заседание в рамках философского собора «Великое русское исправление имен».
📌23 августа в 19.00
https://youtu.be/iT8SVILbWRE

Доклады:

Сюндюков Н.К, философ, старший преподаватель РАНХиГс
«Россия и ничто: к экзистенциальному пониманию истории»
Бовдунов А.Л, политолог, к. полит. н.
«Мирча Элиаде: Сакральное и экзистенциальная политика»
Дорохина Д.М, философ, к.филос.н.
"Творческий консерватизм: модель политической онтологии"
Платонова Д.А, политический обозреватель, историк философии
«Истоки экзистенциальной политики: омология психического, метафизического и политического в неоплатонизме»
Тугаринов П.А, культуролог, китаист
«Метаполитика Китая. Экзистенциальный горизонт»

Ведущий: Арутюнов Н.В., руководитель Культурного Пространства Солнце Севера

1е заседание https://www.youtube.com/watch?v=CVBMI5wvWWg&t=919s
2е заседание https://www.youtube.com/watch?v=XuoRY5b5ILY
3е заседание https://www.youtube.com/watch?v=YeqPSkHL6sI
4е заседание
https://www.youtube.com/watch?v=4xlGERiJppk

Расшифровка моей лекции о философии войны отца Сергия Булгакова:
https://rodinananeve.ru/sergej-bulgakov-mir-unichtozhayushhij-chelovecheskij-duh-huzhe-chem-vojna/

Поскольку мой ТГ тоже перевалил за 1, 3к (чего я никак не ожидал!))) поделюсь, по традиции, что еще читаю.
Я - стороник не какого-нибудь, а левого евразийства. Поэтому читаю и некоторые левые каналы.

Рабкор (https://xn--r1a.website/rabkor) – живая левая мысль. Современный валлерстайновский марксизм

Советский Союз (https://xn--r1a.website/allaboutussr) – история СССР

Агитпроп (https://xn--r1a.website/Agitblog) – блог Семина

Цветков party (https://xn--r1a.website/tsvetkov_party) – легенда 90-х, поразительная эрудиция в вопросах современной левой

Михаил Лифшиц (https://xn--r1a.website/Restauratio_Magna) – мой любимый марксистский философ!

Каналы моих сетевых и реальных интересных знакомых

ТГ «Толкователь» (t.me/tolk_tolk) – тот самый Павел Пряников. Представлять не нужно. Горжусь виртуальным знакомством )))

Царь Казанский. (https://xn--r1a.website/tsarofkazan) – краевед, немного философ и просто умный хороший человек Марк Шишкин.

Лаконские щенки (https://xn--r1a.website/hungryphil) – руская философия и Достоевский

Новая столица России (https://xn--r1a.website/novaya_stolica) – левый консерватизм и христианский социализм

ТГ «Острог» (t.me/ostroget) - мой постоянный идеологический оппонент и умный собеседник

Введение к отсутствующему (https://xn--r1a.website/mestrru) – Русская философия и литература XIX в. Все, кто в курсе, автора знают )))

И, как говорится, немного прекрасного в ленту!

Классическая музыка (https://xn--r1a.website/clasmuz)

Русская классическая живопись (t.me/classicrusart)

Соцреализм (t.me/SocialRealm)

И, конечно,

Учите языки России-Евразии!

Татарча сөйләш! (https://xn--r1a.website/tatarcha_soylash)

Мин башладым, тырышам ))

Символ.

Даша была умной, красивой, открытой и немного из XX века — по силе обаяния и характера. Тот новый русский философский движ, который только-только начинал вставать на ноги, был скреплён ее именем. Без нее все терялись и уходили в свои норы. Я был уверен, что Даша станет большим политиком.

Целили в Дугина, но убили Платонову. Я не знаю, можно ли нанести больший урон восходящей русской интеллектуальной культуре.

Дарья станет общенациональным символом. Если этого не произойдёт, то правы быковы и красильщики: мы проебались как нация. Мы бесплодны, у нас нет идеи, нет сил отвечать за своих.

Гибель Дарьи кладёт на нас огромную ответственность. Мы должны продолжать: воевать, петь, мыслить. Нет больше никакого морального права на постмодернистскую ухмылку, на «это я так, это я не всерьёз». Все всерьёз. Современной России ещё предстоит вырасти до Дарьи.

Дарья, безусловно, была человеком будущего. Решительная, смелая, знающая чуть больше, чем другие. Ее жизнь была пламенем. Ее гибель станет окном в подлинно великую Россию будущего.

Ещё немного о Дарье.

Два года назад Дарья давала в Петербурге лекцию «Метафизика войны». Было видно, что она немного волнуется, но совершенно зря: Дарья показала себя прекрасным оратором, лекция удалась. Тогда я ещё подумал, что Дарья — истинная дочь своего отца, и на нашем скудном философском небосклоне восходит новая, яркая звезда.

После лекции было много вопросов, но один особенно врезался в память. В самом начале выступления Дарья сослалась на Гераклита: «война — мать всех вещей», и затем в развитие этой мысли выдвинула тезис, что война — это не только боевые действия в горячих точках, но вообще всякое проявление воли, то есть борьба с самим собой. Мысль эта пришлась очень кстати: был канун Великого поста. Дарья подкрепила свой тезис провокационной метафорой: «Война начинается, когда ты встаёшь с кровати».

Эта-то метафора и вызвала вопрос. Один молодой человек высказал сомнение касаемо предложенной формулировки: мол, попробуйте сказать участникам боевых действий, что вы тоже воюете, только со своей кроватью. К сожалению, я не помню, что ответила Дарья.

Но это и не важно. Настоящим ответом на этот вопрос оказалась вся её жизнь. Шестов писал о Кьеркегоре: «обыкновенно философы живут, чтобы философствовать, Кьеркегор же философствовал, чтобы жить». Дерзну предположить, что и для Дарьи, как и для всякого русского мыслителя, философия не была самоцелью. Дарья философствовала, чтобы жить, чтобы бороться, чтобы воевать. Вся её жизнь была ответом на вопрос о войне. Даст Бог, она послужит нам примером.

С самого утра из головы не выходит финал «Братьев Карамазовых», а именно речь Алёши у камня. Эту сцену Бахтин метко назвал «детской церковью». Позволю себе пространную цитату:

Господа, мы скоро расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдет в ссылку, а другой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень надолго. Вот мы и расстанемся, господа. Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда забывать — во-первых, Илюшечку, а во-вторых, друг об друге. И что бы там ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и двадцать лет потом не встречались, — все-таки будем помнить о том, как мы хоронили бедного мальчика, в которого прежде бросали камни, помните, там у мостика-то? — а потом так все его полюбили. Он был славный мальчик, добрый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал. Итак, во-первых, будем помнить его, господа, во всю нашу жизнь. И хотя бы мы были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье — всё равно не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику, может быть, лучшими, чем мы есть в самом деле. Голубчики мои, — дайте я вас так назову — голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица, — милые мои деточки, может быть, вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами. Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. Может быть, мы станем даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческими будем смеяться и над теми людьми, которые говорят; вот как давеча Коля воскликнул: «Хочу пострадать за всех людей», — и над этими людьми, может быть, злобно издеваться будем. А все-таки как ни будем мы злы, чего не дай бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илюшу, как мы любили его в последние дни и как вот сейчас говорили так дружно и так вместе у этого камня, то самый жестокий из нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту теперешнюю минуту! Мало того, может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: «Да, я был тогда добр, смел и честен». Пусть усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: «Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться!»
…
Все вы, господа, милы мне отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в этом добром хорошем чувстве, об котором мы теперь всегда, всю жизнь вспоминать будем и вспоминать намерены, кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки веков! Не забудем же его никогда, вечная ему и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков!

— Так, так, вечная, вечная, — прокричали все мальчики своими звонкими голосами, с умиленными лицами.

Алексей Аполинаров прислал стихи. Публикую с его разрешения:

Дарье Александровне Дугиной

Свобода не прежде срока.
Свобода прилежно, рано.
Свобода голубоока.
Свобода не океана.

Свободу на руки взять бы.
Свобода благословлять.
Свобода гулять на свадьбе.
Свобода везде гулять.

Свобода на плечи — тога.
Свобода — овал лица.
Свобода ни слава богу.
Свобода не без отца.

Свобода идти из боя
В Платоновы номера.
Свобода — само собою
Не дома не умирать.

Свобода беспрекословна,
Как буйная голова.
Свобода всем поголовно.
Свобода всегда права.

Свобода готовой речи.
Свобода — жена святая.
Свобода — случайность встречи.
Свобода сама свидание.

Свобода словами в поле
Бросаться и поднимать.
Свободу, как надо, понял.
Свобода не понимать.

Свобода бояться крови.
Свобода вести охоту.
Свобода из Подмосковья.
Свобода для пешехода.

Свобода — простая льгота.
Свобода сводить провода.
Свобода до самолёта.
Свобода на города.

Свобода даётся даром,
Её не приходится ждать.
О злая свобода, Дарью
Не надо освобождать.