в следующий вторник, 23 сентября, я расскажу в Твери о том, как мозг воспринимает красоту. Поговорим и о том, как мы воспринимаем лица, что в них "делает нам красиво", почему так происходит и что это нам говорит о эволюции и отношениях между полами.

Приходите, будет интересно! Думаю, узнаете что-нибудь неожиданное и любопытное: я сама, пока готовила рассказ, выяснила массу нового и интересного, заодно кое в чем пересмотрела свое отношение к эстетике и красоте. Билеты здесь: https://lectory2.ru/#lecture_817

Когда кто-то рядом совершает что-то недопустимое, мы можем испытать к нарушителю целую гамму разных неприятных чувств. Люди сложные существа со сложным внутренним миром. Чем разнообразнее наши взаимоотношения с окружающими, тем больше эмоций и их оттенков оттенков – и положительных, и отрицательных, – мы можем испытывать в разных социальных ситуациях.

Говорят, определить проблему – это уже полпути к ее решению. С эмоциями это тоже работает. Для того, чтобы начать разбираться с тем, почему нам не понравилась какая-то ситуация, неплохо бы для начала назвать эмоцию, которую мы испытали.

Когда люди вокруг нас нарушают принятые нормы поведения, мы обычно испытываем к ним антипатию. И это неприязненное отношение может выражаться как минимум через три разные эмоции — гнев, отвращение и презрение. В чем же особенности каждой из трех эмоций?

Вот одна из любопытных точек зрения: каждая из трех эмоций отвечает за свой аспект морали и порождает свою собственную этику – т.е. свод правил и ценностей, которые мы учитываем в отношениях с другими людьми.

Этика автономии определяет вопросы прав личности и справедливости. В современных западных обществах личная свобода приобретает большую ценность. Тот, кто наносит нам вред, ограничивает нашу свободу, лишает нас выбора или действует не по справедливости, вызывает гнев. 

Этика сообщества отражает нормы, связанные с обязанностями, социальными ролями и иерархиями. Если кто-то нарушает правила сообщества, не выполняет свои обязанности или идет против иерархии, он вызывает презрение. Люди часто испытывают презрение к тем, кого считают ниже себя – это плодотворная почва для расизма и многих предубеждений. Скорее всего, презрение до какой-то степени родственно отвращению, но все же имеет свою особую специализацию, помогая поддерживать общественный и политический порядок, основанный на иерархии и подчинении власти вышестоящих.

Третий свод норм относится к этике духовного (божественного), которая сосредоточена на личности и ее духовной целостности, защищая ее от распада или осквернения порочными действиями. Когда мы видим, как кто-то совершает низкий, гнусный поступок, (или грешит) то испытываем отвращение. 

Любопытно, что из этой триады отвращение – самая «дегуманизирующая» эмоция. Она ставит нарушителя вне рамок круга лиц, к которым мы готовы испытывать сочувствие и вообще причислять к «своим». Неудивительно, что когда людей хотят настроить против какой-то группы, то обычно действуют через отвращение. Это проявляется и в том, какие именно проступки приписываются оппонентам (враг попирает наши традиции, ценности и святыни) и то, какими эпитетами награждают неприятеля.

Наиболее экстремальные случаи такой стратегии – эпизоды геноцида, где каратели сравнивали караемых с тараканами, крысами и другими малоприятными животными. Однако и на межличностном уровне отвращение эффективнее всего толкает нас к отстранению от нарушителя норм. Когда исследователи изучали семейные конфликты, оказалось, что эмоции помогают спрогнозировать исход конфликта. Если в негативных эмоциях супругов преобладало отвращение (или близкое к нему презрение), то это существенно увеличивало вероятность предстоящего развода, тогда как гнев не провоцировал супругов в ссоре к тому, чтобы порвать друг с другом.

Я уже писала, что для людей лица – один из самых значимых зрительных стимулов. Сложно оценить, какой объем информации мы извлекаем, рассматривая лица: однако люди поразительно точны, когда требуется определить пол, возраст, настроение и социальный статус человека, а также то, насколько он расположен к общению.

А что известно насчет того, когда закладываются эти способности? Скажем, в каком возрасте дети начинают реагировать на лица, выделяя их среди других образов? Интуитивно кажется, что на это требуется несколько первых месяцев жизни младенца: новорожденные еще не умеют фокусироваться и координировать движения глаз, поэтому время от времени младенцы смешно косят, когда зрачки расползаются в разные стороны.

Дети учатся фокусировать взгляд на близких объектах спустя 1-2 месяца после появления на свет и примерно в это время начинают узнавать знакомые лица и лучезарно улыбаться смотрящим на них родителям. До этого момента дети лучше всего видят предметы в 30-40 см от носа, но теряют фокус, если предмет приближается или удаляется. По совпадению (нет!), 30-40 см – это как раз расстояние до лица мамы, которая держит малыша на руках.

Так вот, оказалось, что дети начинают реагировать на лица уже в первые часы после рождения! Новорожденные не могут каким-то понятным образом просигналить о том, что различают лицо среди других объектов – для этого нужно записать активность их мозга, например, с помощью ЭЭГ. Когда младенцам в первые 1-4 дня после рождения надели шапочки с электродами и стали показывать простые фигуры, напоминающие или не похожие на лицо человека, на поверхности скальпа удалось зарегистрировать характерные реакции, которые появлялись только в том случае, если фигура перед глазами напоминала человеческое лицо.

При этом любые объекты в поле зрения заставляли реагировать обширные области на затылке (там расположены отделы зрительной коры); но если фигура напоминала лицо, очаг активности обнаруживался в небольшом кластере в правой лобной доле. Получается, что система распознавания лиц созревает и готова к работе уже к моменту рождения. Младенцы подготавливаются к взаимодействию с родителями еще в утробе, а после появления на свет лишь оттачивается и наращивает сложность. Это исследование (точнее, целая серия исследований зрения у новорожденных) – еще один повод задуматься, как много вещей заложены в нас от рождения и направляют наши предпочтения и поступки, даже если мы совершенно не подозреваем об этом.

парадигма исследования: перед детьми на экране проявлялось и затем постепенно растворялось изображение овала с тремя квадратиками, похожими или не похожими на лицо

Только похожий на лицо стимул (в красной рамке) вызывал характерную реакцию в небольшом кластере в правой лобной доле – если точки располагались иначе (синяя рамка) реакция не возникала. Не похожие на лица стимулы младенцам, похоже, безразличны

А еще АНОНС!

27 ноября в 18 часов по Мск мы с Тимуром Аникиным поговорим в прямом эфире про писательство и те механизмы в голове, которые помогают или мешают нам писать тексты. Тимур – автор телеграм-канала @timuroki и писательских курсов, которые я сама проходила, чтобы писать выразительнее, а страдать при этом поменьше и с большим толком для текста. (А еще Тимур интересный собеседник и классный рассказчик)

Ссылку на эфир я выложу ближе к делу, а подписаться на канал Тимура можно прямо сейчас 🙃

Исследовать поведение животных экспериментальными метолами начали еще в конце 19 века: основоположником этих исследований считается Эдвард Торндайк, а первыми испытуемыми были не грызуны, а кошки. Диссертация Торндайка была посвящена интеллекту животных, а точнее, тому, как животные учатся. Самой известной, можно даже сказать, культовой  частью этой работы стали “проблемные ящики”: так Торндайк назвал специальные клетки, из которых предстояло выбираться подопытным кошкам.

В основе экспериментов была простая идея: посадить изрядно проголодавшуюся кошку в подготовленный яшик, из которого можно выбраться, только выполнив сравнительно простое действие, а снаружи перед носом животного поставить лакомство, чтобы подбодрить животное и придать попыткам выбраться из клетки дополнительный стимул.

Торндайк соорудил полтора десятка проблемных ящиков. Его интересовали прежде всего механизмы для открывания, а не декор, поэтому устройства имели немного жутковатый вид – это было нечто среднее между пыточной камерой и покосившимся сараем. Зато каждый ящик имел свое индивидуальное устройство для открывания и обозначался отдельной буквой алфавита. Деревянные жерди, составлявшие стенки ящика, не примыкали друг к другу вплотную и оставляли пленникам обзор и возможность прекрасно рассмотреть приманку, но при этом не позволяли выбраться из клетки никаким другим образом – сперва кошке нужно было отпереть замок на дверце.

У каждой клетки был свой особенный отпирающий механизм: например, в одной нужно было потянуть за петлю, которая находилась чуть выше дверцы, в другой – нажать на рычаг под дверью, в третьей дверца крепилась на шарнире, и чтобы открыть ее, нужно было сдвинуть ее в сторону – толкнуть дверцу вправо или влево. В исследовании был и кошачий “царь-квест” – ящик под литерой K. Чтобы выбраться из него, кошкам предстояло выполнить последовательность из трех различных действий. Сначала кошка должна была нажать на педаль, затем потянуть за веревочку и в довершение опустить засов – только после этого дверца наконец открывалась, а животное могло добраться до еды.

В диссертации отмечалось, что, попав в проблемный ящик, кошка первым делом пыталась вылезти, пробуя протиснуться через любую доступную щель, цепляясь когтями за прутья, просовывая лапы в любые отверстия и пытаясь ухватиться за все, до чего удалось дотянуться и царапая любые предметы внутри ящика. Кошку даже не особо интересовала еда – она просто прикладывала отчаянные усилия, чтобы выбраться из заточения. Первые 8-10 минут кошка металась по клетке, царапая, кусая и молотя по всему, что подворачивалось под лапы. Обычно это приводило к тому, что в какой-то момент несчастное животное, шарахаясь внутри клетки, случайно задевало отпирающий механизм и оказывалось на воле.

Торндайк раз за разом сажал кошку в один и тот же ящик и наблюдал за тем, как с каждой новой попыткой постепенно перестраивалось ее поведение в клетке. Хаотичные метания сменялись а все более упорядоченные действия, они становились более целенаправленными, эффективными. Сначала кошка сосредотачивала всю активность вблизи отпирающего механизма, а затем находила то единственное действие, которое открывало дверцу. В конце концов кошки безошибочно выполняли единственный подходящий маневр, отпирающий замок: нажимали на кнопку или рычаг, цепляли петлю или толкали дверцу, не проявляя больше особого беспокойства.

Когда кошку помещали в следующий проблемный ящик, она сперва пробовала те приемы, которые выучила перед этим. Если прошлый ящике открывался, когда она цепляла когтями петлю, в новой клетке кошка усердно пробовала царапать любой попавшийся предмет, но не пыталась протискиваться сквозь прутья, как в начале.

Торндайк проверял также, смогут ли кошки разобраться, как открыть ящик, наблюдая за другой кошкой, уже освоившей навык. Оказалось, что наглядный пример опытного товарища не давал особого эффекта: Торндайк пришел к выводу, что обучение через наблюдение не работает. Пример кошки, научившейся открывать ящик, не особенно помогал новичкам: они все равно шли дорогой проб и ошибок, прежде чем научиться выбираться наружу.

Любопытно, что последующие экспериментаторы внесли в заключения Торндайка существенные коррективы. Если животные смотрели за результатом обучения – коротким, ловким и точным движением, отпиравшим дверцу, это, действительно не слишком помогало. Вероятно, кошки воспринимали такое мастерство как недоступное простым смертным «волшебство»: вот клетка закрыта, затем быстрый пасс – бац! и дверца внезапно уже отворена. Зато кошки извлекали намного больше пользы, если могли наблюдать за тем, как училась другая кошка, набирая опыт и проходя свою дорогу из многочисленных проб, ошибок и непредвиденных успехов.

Был и еще один прием, благодаря которому обучение шло куда бодрее и веселее: наблюдатель должен был сосредоточенно и безотрывно смотреть на происходящее. Другими словами, помогал неподдельный интерес кошки к сцене, разворачивавшейся по соседству. Экспериментаторы добивались этого, располагая посудину с едой в том же секторе обзора, где проходил обучение другой кот. Еще один важный фактор – подходящий уровень сложности задачи: чтобы перейти к более сложным задачам, нужно для начала хорошо освоить более простые.

Надо сказать, что многие вещи, обнаруженные в этих экспериментах, подходят и для людей. Нам тоже полезно видеть изнанку и внутреннюю кухню процесса, черновики и доработки, позволяющие получить из общей схемы первоначальный эскиз, затем сырой драфт и, наконец, готовый результат.

Напоминаю, что в этот четверг в 18.00 по Москве пройдет эфир, где мы с Тимуром Аникиным поговорим о том, что еще помогает нам учиться писать тексты, какие проблемы испытывают люди, пытаясь освоить новую деятельность и что вообще и каким образом мотивирует нас делать разные сложные штуки. Ссылку на зум выложу за полчаса до эфира, запись потом выложим в ютуб. Но лучше приходите онлайн, если есть возможность 🙂

А вот и ссылка на эфир:
https://us06web.zoom.us/j/89607951445?pwd=m23ZQfb9HVDMvmvnThWe6hPlmn3V5x.1
Через полчаса начинаем

А вот и ссылка на ютуб. Кажется, эфир будет полезен не только тем, кто пишет тексты, но и всем, кто вписывается в сложные творческие проекты и постоянно спотыкается о внутреннее сопротивление, прокрастинацию и прочие мотивационные приколы, без которых не обходится ни один хоть сколько-нибудь сложный и хоть сколько-нибудь творческий проект

Я думал, что мы просто хорошо поговорим о нейрохимии писательства… на деле вышло не «хорошо», а восхитительно.

Серьёзно, очень полезный разговор для всех, кто недооценивает «биологический компонент» творчества и (де)мотивации.

Елене огромное спасибо! Хотите больше знать о мозге и поведении — подписывайтесь на её канал.

--

Все два часа на ютубе (лайкать не стесняемся, ок?)

Для тех, кого в ютуб не пускают мерзкие гоблины, я положил 350 мб на яндекс-диск, но качайте сейчас — потом удалю.

Всем эндорфинов на этих выходных!

[🌿Подпишитесь на «Тимуроки»]