Я уже писала, что для людей лица – один из самых значимых зрительных стимулов. Сложно оценить, какой объем информации мы извлекаем, рассматривая лица: однако люди поразительно точны, когда требуется определить пол, возраст, настроение и социальный статус человека, а также то, насколько он расположен к общению.

А что известно насчет того, когда закладываются эти способности? Скажем, в каком возрасте дети начинают реагировать на лица, выделяя их среди других образов? Интуитивно кажется, что на это требуется несколько первых месяцев жизни младенца: новорожденные еще не умеют фокусироваться и координировать движения глаз, поэтому время от времени младенцы смешно косят, когда зрачки расползаются в разные стороны.

Дети учатся фокусировать взгляд на близких объектах спустя 1-2 месяца после появления на свет и примерно в это время начинают узнавать знакомые лица и лучезарно улыбаться смотрящим на них родителям. До этого момента дети лучше всего видят предметы в 30-40 см от носа, но теряют фокус, если предмет приближается или удаляется. По совпадению (нет!), 30-40 см – это как раз расстояние до лица мамы, которая держит малыша на руках.

Так вот, оказалось, что дети начинают реагировать на лица уже в первые часы после рождения! Новорожденные не могут каким-то понятным образом просигналить о том, что различают лицо среди других объектов – для этого нужно записать активность их мозга, например, с помощью ЭЭГ. Когда младенцам в первые 1-4 дня после рождения надели шапочки с электродами и стали показывать простые фигуры, напоминающие или не похожие на лицо человека, на поверхности скальпа удалось зарегистрировать характерные реакции, которые появлялись только в том случае, если фигура перед глазами напоминала человеческое лицо.

При этом любые объекты в поле зрения заставляли реагировать обширные области на затылке (там расположены отделы зрительной коры); но если фигура напоминала лицо, очаг активности обнаруживался в небольшом кластере в правой лобной доле. Получается, что система распознавания лиц созревает и готова к работе уже к моменту рождения. Младенцы подготавливаются к взаимодействию с родителями еще в утробе, а после появления на свет лишь оттачивается и наращивает сложность. Это исследование (точнее, целая серия исследований зрения у новорожденных) – еще один повод задуматься, как много вещей заложены в нас от рождения и направляют наши предпочтения и поступки, даже если мы совершенно не подозреваем об этом.

парадигма исследования: перед детьми на экране проявлялось и затем постепенно растворялось изображение овала с тремя квадратиками, похожими или не похожими на лицо

Только похожий на лицо стимул (в красной рамке) вызывал характерную реакцию в небольшом кластере в правой лобной доле – если точки располагались иначе (синяя рамка) реакция не возникала. Не похожие на лица стимулы младенцам, похоже, безразличны

А еще АНОНС!

27 ноября в 18 часов по Мск мы с Тимуром Аникиным поговорим в прямом эфире про писательство и те механизмы в голове, которые помогают или мешают нам писать тексты. Тимур – автор телеграм-канала @timuroki и писательских курсов, которые я сама проходила, чтобы писать выразительнее, а страдать при этом поменьше и с большим толком для текста. (А еще Тимур интересный собеседник и классный рассказчик)

Ссылку на эфир я выложу ближе к делу, а подписаться на канал Тимура можно прямо сейчас 🙃

Исследовать поведение животных экспериментальными метолами начали еще в конце 19 века: основоположником этих исследований считается Эдвард Торндайк, а первыми испытуемыми были не грызуны, а кошки. Диссертация Торндайка была посвящена интеллекту животных, а точнее, тому, как животные учатся. Самой известной, можно даже сказать, культовой  частью этой работы стали “проблемные ящики”: так Торндайк назвал специальные клетки, из которых предстояло выбираться подопытным кошкам.

В основе экспериментов была простая идея: посадить изрядно проголодавшуюся кошку в подготовленный яшик, из которого можно выбраться, только выполнив сравнительно простое действие, а снаружи перед носом животного поставить лакомство, чтобы подбодрить животное и придать попыткам выбраться из клетки дополнительный стимул.

Торндайк соорудил полтора десятка проблемных ящиков. Его интересовали прежде всего механизмы для открывания, а не декор, поэтому устройства имели немного жутковатый вид – это было нечто среднее между пыточной камерой и покосившимся сараем. Зато каждый ящик имел свое индивидуальное устройство для открывания и обозначался отдельной буквой алфавита. Деревянные жерди, составлявшие стенки ящика, не примыкали друг к другу вплотную и оставляли пленникам обзор и возможность прекрасно рассмотреть приманку, но при этом не позволяли выбраться из клетки никаким другим образом – сперва кошке нужно было отпереть замок на дверце.

У каждой клетки был свой особенный отпирающий механизм: например, в одной нужно было потянуть за петлю, которая находилась чуть выше дверцы, в другой – нажать на рычаг под дверью, в третьей дверца крепилась на шарнире, и чтобы открыть ее, нужно было сдвинуть ее в сторону – толкнуть дверцу вправо или влево. В исследовании был и кошачий “царь-квест” – ящик под литерой K. Чтобы выбраться из него, кошкам предстояло выполнить последовательность из трех различных действий. Сначала кошка должна была нажать на педаль, затем потянуть за веревочку и в довершение опустить засов – только после этого дверца наконец открывалась, а животное могло добраться до еды.

В диссертации отмечалось, что, попав в проблемный ящик, кошка первым делом пыталась вылезти, пробуя протиснуться через любую доступную щель, цепляясь когтями за прутья, просовывая лапы в любые отверстия и пытаясь ухватиться за все, до чего удалось дотянуться и царапая любые предметы внутри ящика. Кошку даже не особо интересовала еда – она просто прикладывала отчаянные усилия, чтобы выбраться из заточения. Первые 8-10 минут кошка металась по клетке, царапая, кусая и молотя по всему, что подворачивалось под лапы. Обычно это приводило к тому, что в какой-то момент несчастное животное, шарахаясь внутри клетки, случайно задевало отпирающий механизм и оказывалось на воле.

Торндайк раз за разом сажал кошку в один и тот же ящик и наблюдал за тем, как с каждой новой попыткой постепенно перестраивалось ее поведение в клетке. Хаотичные метания сменялись а все более упорядоченные действия, они становились более целенаправленными, эффективными. Сначала кошка сосредотачивала всю активность вблизи отпирающего механизма, а затем находила то единственное действие, которое открывало дверцу. В конце концов кошки безошибочно выполняли единственный подходящий маневр, отпирающий замок: нажимали на кнопку или рычаг, цепляли петлю или толкали дверцу, не проявляя больше особого беспокойства.

Когда кошку помещали в следующий проблемный ящик, она сперва пробовала те приемы, которые выучила перед этим. Если прошлый ящике открывался, когда она цепляла когтями петлю, в новой клетке кошка усердно пробовала царапать любой попавшийся предмет, но не пыталась протискиваться сквозь прутья, как в начале.

Торндайк проверял также, смогут ли кошки разобраться, как открыть ящик, наблюдая за другой кошкой, уже освоившей навык. Оказалось, что наглядный пример опытного товарища не давал особого эффекта: Торндайк пришел к выводу, что обучение через наблюдение не работает. Пример кошки, научившейся открывать ящик, не особенно помогал новичкам: они все равно шли дорогой проб и ошибок, прежде чем научиться выбираться наружу.

Любопытно, что последующие экспериментаторы внесли в заключения Торндайка существенные коррективы. Если животные смотрели за результатом обучения – коротким, ловким и точным движением, отпиравшим дверцу, это, действительно не слишком помогало. Вероятно, кошки воспринимали такое мастерство как недоступное простым смертным «волшебство»: вот клетка закрыта, затем быстрый пасс – бац! и дверца внезапно уже отворена. Зато кошки извлекали намного больше пользы, если могли наблюдать за тем, как училась другая кошка, набирая опыт и проходя свою дорогу из многочисленных проб, ошибок и непредвиденных успехов.

Был и еще один прием, благодаря которому обучение шло куда бодрее и веселее: наблюдатель должен был сосредоточенно и безотрывно смотреть на происходящее. Другими словами, помогал неподдельный интерес кошки к сцене, разворачивавшейся по соседству. Экспериментаторы добивались этого, располагая посудину с едой в том же секторе обзора, где проходил обучение другой кот. Еще один важный фактор – подходящий уровень сложности задачи: чтобы перейти к более сложным задачам, нужно для начала хорошо освоить более простые.

Надо сказать, что многие вещи, обнаруженные в этих экспериментах, подходят и для людей. Нам тоже полезно видеть изнанку и внутреннюю кухню процесса, черновики и доработки, позволяющие получить из общей схемы первоначальный эскиз, затем сырой драфт и, наконец, готовый результат.

Напоминаю, что в этот четверг в 18.00 по Москве пройдет эфир, где мы с Тимуром Аникиным поговорим о том, что еще помогает нам учиться писать тексты, какие проблемы испытывают люди, пытаясь освоить новую деятельность и что вообще и каким образом мотивирует нас делать разные сложные штуки. Ссылку на зум выложу за полчаса до эфира, запись потом выложим в ютуб. Но лучше приходите онлайн, если есть возможность 🙂

А вот и ссылка на эфир:
https://us06web.zoom.us/j/89607951445?pwd=m23ZQfb9HVDMvmvnThWe6hPlmn3V5x.1
Через полчаса начинаем

А вот и ссылка на ютуб. Кажется, эфир будет полезен не только тем, кто пишет тексты, но и всем, кто вписывается в сложные творческие проекты и постоянно спотыкается о внутреннее сопротивление, прокрастинацию и прочие мотивационные приколы, без которых не обходится ни один хоть сколько-нибудь сложный и хоть сколько-нибудь творческий проект

Я думал, что мы просто хорошо поговорим о нейрохимии писательства… на деле вышло не «хорошо», а восхитительно.

Серьёзно, очень полезный разговор для всех, кто недооценивает «биологический компонент» творчества и (де)мотивации.

Елене огромное спасибо! Хотите больше знать о мозге и поведении — подписывайтесь на её канал.

--

Все два часа на ютубе (лайкать не стесняемся, ок?)

Для тех, кого в ютуб не пускают мерзкие гоблины, я положил 350 мб на яндекс-диск, но качайте сейчас — потом удалю.

Всем эндорфинов на этих выходных!

[🌿Подпишитесь на «Тимуроки»]

Меня не раз озадачивало, что жития многих праведников начинались с блуда, разбоя и всякого прочего непотребства. Такие истории жизни написаны словно под копирку: в юности персонаж успевал «поураганить», а потом в какой-то момент осознавал, что натворил, раскаивался, кардинально менял жизнь, начинал молиться и проповедовать

Раньше я себе это объясняла законами жанра. В хорошей истории арка героя предполагает развитие персонажа: он сталкивается с перипетиями и проблемами, как-то выгребает в сторону хэппи-энда, и ближе к концу меняет неправильные взгляды и ценности на правильные. А иначе назидательный эффект пропадает: чему можно научиться на истории героя, который родился, вырос, жил и помер в добродетели, не совершив за жизнь никаких оплошностей и ни в чем никогда не заблуждаясь?

Однако теперь у меня есть другое любопытное объяснение этому явлению. Ожидаемо, нейробиологическое. Неожиданное тоже есть: похоже, тут может быть замешана система подкрепления, и то, как мы прокрастинируем в преддверии дедлайнов)

Прокрастинация - штука довольно распространенная. Однако полных провалов из-за прокрастинации не так много – чаще всего люди берут себя в руки накануне дедлайна и в каком-то виде задачу выполняют (временами мучаясь угрызениями о том, почему не взялись за дело раньше и не сделали как следует, а не как вышло, в хаосе и спешке последних минут).

Теория, объясняющая прокрастинацию, называется теорией временной мотивации (еще есть теория временных решений, вносящая дополнительную поправку на неприятность задачи). Она учитывает и личные особенности, и особенности задачи, которая стоит перед человеком. Основная идея заключается в том, что мы откладываем или не откладываем задачу, руководствуясь ее полезностью (utility) – это довольно условная величина, но в ней отражены основные факторы, которые заставляют нас шевелиться в направлении цели (или забить на нее – навсегда или до поры до времени). Предполагается, что пока человек выбирает залипать в рилсах, а не писать отчет, то у рилсов в этот конкретный момент полезность больше, чем у отчета; а когда, вздохнув, закрывает рилсы и идет корпеть над отчетом, полезность отчета становится выше, чему у рилсов.

Так вот, формально полезность описывается как дробь с 4 параметрами – два в числителе и в два в знаменателе.

1. Увеличивается полезность с ростом ценности результата (или удовольствия от процесса) – легкие и приятные задачи люди обычно не откладывают, а вот тяжелые и скучные – еще как. Полезность также растет по мере того, как растет наша уверенность в достижимости результата (именно поэтому совет сходить и попробовать то, что кажется безнадежным, иногда имеет неожиданный эффект. человек не сомневается, что ему откажут (в помощи, внимании и т.п.), но иногда оказывается, что действительность намного приветливее, чем нам представляется)

2. Уменьшается полезность, если результат ожидается еще не скоро – чем дольше задержка, тем меньше полезность, а заодно и мотивация переходить от размышлений и сомнений к непосредственным действиям. А еще она уменьшается, если человек от природы импульсивный – то есть склонен выбирать небольшие быстрые подкрепления, а не играть вдолгую. Это, похоже, личностная черта, на которую непросто повлиять (думаю, до определенной степени самоконтроль натренировать можно, но «коридор изменчивости» задан природой и воспитанием, и в критические моменты все откатывается почти к исходному уровню).

Получается, что отношение к сложной задаче меняется с течением времени: чем ближе дедлайн, тем ближе время расплаты награды, а значит, и больше мотивация перестать откладывать задачу и наконец начать действовать ради будущего результата. Спохватившись, человек может захотеть запрыгнуть в последний вагон и сосредоточить все усилия, чтобы добиться желаемого – благо сроки, когда горят, перестают расхолаживать и начинают подстегивать.

Теория временной мотивации претендует на универсальность, описывая механику принятия любых решений. Это касается и бездумных развлечений (ценность не высока, но радость будет прямо здесь и сейчас), и сданных вовремя проектов и отчетов, и… загробной жизни.

Я как-то приводила в канале цитаты Стивена Пинкера и Роберта Сапольски о том, чем полезна вера в жизнь после смерти. Можно сказать, что люди относятся к ней как точке окончательного «расчета по долгам». Нам хочется жить в справедливом мире, где каждый должен получить по заслугам – если не при жизни, то хотя бы после смерти, когда жизненный «дебит» и «кредит» можно будет свести воедино. И чем старше человек становится, тем ближе тот самый час расплаты – окончательный дедлайн, заставляющий пересматривать свою жизнь и то, на что мы ее тратим.

В этом смысле истории праведников, раскаявшихся после разгульной и греховной молодости, мало отличаются от историй студентов, весело протусивших весь семестр и решивших взяться за учебу накануне сессии.

Вот такой вот получился предновогодний адвент-пост. Посвящается всем, кто, как и я, проводит ревизию задач и пытается подбить «хвосты» под конец года (совпадение даты на картинке непреднамеренное, но все равно вышло красиво).

Животные (тоже) плачут?

Научный консенсус однозначен: за исключением людей, другие животные не проливают слез из-за сильных эмоций – похоже, это в самом деле уникальная человеческая черта.
Это не означает, что глаза животных вообще не слезятся: слезные железы смачивают глаз, предохраняя его от пересыхания, а еще слезы обильно выделяются, когда что-то раздражает склеру или роговицу – механически, как песчинки, или химически, как лакриматоры, выделяющиеся, когда мы шинкуем лук.

То, что животные не плачут, также не означает, что никто из них не горюет. Многие животные с крупным мозгом способны осознавать и тяжело переживают потерю: они подолгу остаются рядом с телом погибшего близкого, касаются его, ходят вокруг, или ищут пропавшего. Горе может проявляться и в вокализациях — протяжных и рвущих сердце криках. Бывает, животные теряют аппетит и интерес ко всему, уединяются и замыкаются.

Боль может вызывать слезы, но предполагается, что они играют прежде всего защитную функцию: слезы защищают глаза от потенциальной опасности, не давая попасть в глаз биологическим материалам, инфекциям и едким веществам, которые могут быть причиной или сопровождать боль. Выделения из слезных желез могут усиливаться в состоянии стресса у ослабленных животных (и это тоже играет защитную роль). Животным вряд ли выгодно демонстрировать слабость и тяжелое состояние – а у животных обильное слезотечение, похоже, служит таким сигналом.

Горюющие, но при этом здоровые и сильные животные, по-видимому, не проливают эмоциональных слез: в 1985 году исследователи опрашивали ветеринаров и работников зоопарков, и ни один из опрошенных не вспомнил случаев, когда животные плакали.

Вчера на ютубе вышел выпуск на канале Основы с моим участием. Кажется, качество записи аудио с микрофона вышло не слишком удачным, а мои и так не выдающиеся голос, тембр и интонации еще усугубили эффект. А в комментариях шквал возмущения: животные плачут! Вот, написала небольшое пояснение со ссылками – одна на популярный Scientific American, вторая на обзор в Emotional Review

Записали подкаст с Яной Франк, блогером, иллюстратором, писательницей и просто невероятно интересным человеком. Говорили про стресс – универсальную реакцию психики на неопределенность: откуда он берется, как проявляется и в чем логика происходящего, а еще почему люди застревают в ситуациях, от которых, казалось бы, одни только проблемы и неприятности.

У Яны свой канал: @miumaunews. Там можно прочитать обо всем на свете: про жизнь, дизайн и иллюстрации, танцы и котов, а еще про нейрореабилитацию после полной потери чувствительности в теле – от первого лица

У меня новый подкаст!
Разговор с Еленой Беловой!
Ее супер интересный канал "Удивительное про мозг, поведение и нейронауки": https://xn--r1a.website/hippopocampus