Венгрия встревожена: глава МИД страны Петер Сийярто обратился к госсекретарю США Энтони Блинкену на полях встречи глав дипломатических ведомств стран НАТО в Брюсселе с просьбой снять санкции с «Газпромбанка», чтобы можно было проводить платежи за газ. То ли вера в дружбу Виктора Орбана с Дональдом Трампом уже не так велика, как раньше, то ли вопрос с декабрьскими платежами «Газпрому» встает все острее — перед глазами пример австрийских соседей, обрубивших себе трубопроводные поставки перед самой зимой. Однако факт: венгры не стали дожидаться новой администрации Трампа и пошли с экстренной челобитной к администрации Джо Байдена.

«Это не было бы какой-то необычной ситуацией, учитывая, что несколько российских банков имеют такое исключение при оплате поставок урана в Соединенные Штаты», — отметил Сийярто.

Петер Иштванович словно забыв о прекращении уранового экспорта из РФ в США. Ну, как прекращении — добыча урана в РФ не так велика в мировом масштабе, зато около половины мощностей по его обогащению у нас, так что уран, скорее всего, так и пойдет в штаты, но через третьи страны. Например, Китай резко нарастил продажи обогащенного урана в США, хотя на днях сам ограничил поставки ряда элементов в Америку.

А администрация Байдена определенно знала, что делала, когда именно сейчас вводила санкции против российских банков, включая «Газпромбанк». И уж точно дело было не в желании прищучить российских туристов за рубежом с его картами UnionPay.

Разумеется, санкции США снимает очень неохотно и только в ответ на предложение, от которого невозможно отказаться. Возможно, целью было прежде всего сделать более сговорчивыми пропутинские элиты в Восточной Европе?

Сегодня после реставрации в Париже открывается собор Нотр Дам де Пари (Собор Парижской Богоматери) – одни из самых великих храмов эпохи высокой готики, времени «Великих соборов» по выражению Жака ле Гоффа.

Для средневековья собор был больше чем собор – он был центром всех форм городской жизни. В нем, помимо богослужения, устраивались богословские диспуты, разыгрывались мистерии, происходили собрания горожан. Собор мыслился сводом всех знаний эпохи, символом Вселенной, а его художественный строй выражал систему социальной иерархии, был схемой общественного устройства. Собор был синтезом искусств и возможностей человека, в нем скрещивались архитектура, скульптура, литература, пространство и время, разум, дух и свет. Собор был тайным языком, которым вечность общалась с человеком, но нужно было уметь этот язык понимать. С.Аверинцев точно замечал, что готический собор понимает только тот человек, который обладает схоластическим знанием.

Для меня этот собор всегда был средоточием всего тайного и явного, что было в той удивительной эпохе. В нем я чувствовал себя «человеком готики», которому кружили голову вихри образов, загадочных символов, лучи солнечного света, рассыпающиеся на неровный пол красками витражей.

Я много раз был в Париже и каждый раз это был ритуал – я ежедневно приходил в собор к открытию (к восьми часам утра), когда в нем еще никого нет и буквально для полутора десятков человек служится тихая месса. Я шел в трансепт, где слева висела икона Владимирской Богоматери, подаренная собору нашим Патриархом, совершал перед ней утреннее молитвенное правило, а затем просто подолгу сидел в соборе.

Где-то далеко впереди, словно на краю света, тихо играл орган и слышалось пение, в полумраке своды собора уходили в сумрачную, отуманенную высь и я почти физически чувствовал, как сквозь меня откуда то из глубины течет время, наполненное образами, знаками, символами.

Звуки органа словно торопливо карабкались по игольчатым колючим уступам тонких колонн куда-то высоко, к небу, и свод звучал, осыпался сотнями сплетающихся, трепещущих нот. Далекая мелодия была удивительно созвучна моему состоянию, и ничего не было жаль – кроме тех людей, которые сотни лет входили в этот собор, вносили сюда свои муки, беды, страдания, надежды – и уходили навсегда, за горизонт, на «страну далече».

Много раз я был в соборе на выносе Тернового Венца (он хранится в Нотр Дам), пару раз попадал на праздник Успения (Assomption de Notre-Dame) и наблюдал роскошные, средневековые процессии со статуей Богоматери. Мне как-то чисто по детски часто хотелось потрогать собор – и я трогал, водил по нему пальцами, прикладывал ладони. Серо-зеленый камень («готического цвета» по выражению Шпенглера) был теплый и в нем чувствовалось биение моего сердца.

Я искренне надеюсь, что вновь побываю в нем.

И хочу … и боюсь.

Боюсь, что после реставрации, отчищенный, с замененными частями, он утратит что-то важное, необходимое, что делало его живым и близким. Боюсь, что я это почувствую – и он превратится для меня в еще один туристический объект, куда идешь смотреть, а не взирать, слушать, а не внимать.

Боюсь, что станет чужим.

Посмотрим.