4 августа – очередная годовщина гибели Энвер-паши, и тюркский сегмент интернета отметил дату привычно: фотография красавца в феске при сабле, усы, томный взгляд в будущее. Армянский – традиционно возмущен. Стоит посмотреть на то, что за этой фотографией стоит.
Послужной список выглядит так. Сарыкамыш - операция, в которой он лично угробил Третью армию, потеряв за несколько зимних дней десятки тысяч человек, большинство от холода. Кавказская кампания 1918 года - распыление последних сил империи на туранскую фантазию в тот момент, когда фронт в Палестине уже рушился. Ноябрь 1918-го - бегство на немецкой подлодке. 1919-й - заочный смертный приговор стамбульского трибунала. Дальше попытка продаться большевикам в качестве альтернативы Кемалю, отвергнутая после знакомства с «альтернативой» в Москве. Финал – несколько месяцев самопровозглашенным главой басмачей в стране, языка которой он не знал.
Взятие Душанбе в феврале 1922 года советские историки записали на него из желания показать масштаб врага, хотя в те дни он находился у Ибрагим-бека на положении пленника. Локайцы, к которым он убежал от большевиков, видели в нём не вождя джихада, а чужого человека с непонятными амбициями: личное оружие не давали, держали при себе, зато его именем просили винтовки у англичан. Когда он все таки смог утечь и от Ибрагим-бека, самодовольство сработало как обычно – полевые командиры, которых он звал под знамена Турана, уходили навсегда кто после разговора, кто после недели-другой. В итоге Ибрагим-бек ударил по его силам раньше, чем до них добралась Красная армия. Человек, приехавший объединить мусульман Туркестана, не сумел договориться с единственным эффективным вождем басмачей. Всё, к чему он прикасался, заканчивалось разгромом.
При этом он был абсолютно необходим. Геноцид армян организовывали не кавалеристы при орденах и погонах. Его организовывали Талаат - телеграфист, дослужившийся до министра внутренних дел, человек процентных норм расселения; Бахаэддин Шакир и Назым - врачи, партийные идеологи, кабинетная публика «Тешкилят-ы Махсуса»; комитетчики, статистики, составители транспортных распоряжений. Это была работа канцелярии: квоты, маршруты, отчётность. Из такого материала не делается ни плакат, ни годовщина. На депеше о численности депортируемых нельзя построить культ.
У Стругацких есть формула, которую все помнят: где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные. В османском (как впрочем во всех остальных случаях) такой последовательности нет. Талаат никому не расчищал дорогу и никому не уступал места. Утренняя депеша о процентных нормах расселения и была настоящим приказом об уничтожении, подписанным в один и тот же день одной и той же рукой. Серое не предшествует чёрному. Серое - есть то, как чёрное выглядит изнутри канцелярии.
Отсюда и потребность в "кавалеристе". Канцелярия не производит образов и не умеет говорить о себе так, чтобы её слушали, ей нужен кто-то верхом, кому можно приписать замысел, размах и трагедию. Энвер на эту должность подошёл идеально, потому что не годился ни на какую другую. Подставка под мундир, за который заплатили Третья армия под Сарыкамышем, население Восточной Бухары и полтора миллиона человек, к чьей гибели он имел прямое отношение.
Сегодня Энвер дает тюркскому фашизму лицо, молодость, статус зятя халифа и героя революции 1908 года. Он - единственный из их пантеона телеграфистов, прочитавших пару европейских брошюр про "нацию", чью биографию можно постить картинкой, поэтому его и постят. Спорить с этой фотографией бессмысленно. Она и не про историю. Она про то, что канцелярии нужен всадник.
Остаётся добавить одно обстоятельство, которое в юбилейных постах не встречается.
4 августа 1922 года на рассвете у кишлака Чаган эскадрон 8-й отдельной Туркестанской кавбригады накрыл остатки отряда человека, который подписывался «Главнокомандующим всеми войсками ислама, зятем халифа и наместником Пророка». Бригадой командовал Акоп Мелкумян, сын каменщика из села Хырхан Шушинского уезда, увезённый ребёнком в Ашхабад и выучившийся там верховой езде. Через тридцать лет это пригодилось.
Послужной список выглядит так. Сарыкамыш - операция, в которой он лично угробил Третью армию, потеряв за несколько зимних дней десятки тысяч человек, большинство от холода. Кавказская кампания 1918 года - распыление последних сил империи на туранскую фантазию в тот момент, когда фронт в Палестине уже рушился. Ноябрь 1918-го - бегство на немецкой подлодке. 1919-й - заочный смертный приговор стамбульского трибунала. Дальше попытка продаться большевикам в качестве альтернативы Кемалю, отвергнутая после знакомства с «альтернативой» в Москве. Финал – несколько месяцев самопровозглашенным главой басмачей в стране, языка которой он не знал.
Взятие Душанбе в феврале 1922 года советские историки записали на него из желания показать масштаб врага, хотя в те дни он находился у Ибрагим-бека на положении пленника. Локайцы, к которым он убежал от большевиков, видели в нём не вождя джихада, а чужого человека с непонятными амбициями: личное оружие не давали, держали при себе, зато его именем просили винтовки у англичан. Когда он все таки смог утечь и от Ибрагим-бека, самодовольство сработало как обычно – полевые командиры, которых он звал под знамена Турана, уходили навсегда кто после разговора, кто после недели-другой. В итоге Ибрагим-бек ударил по его силам раньше, чем до них добралась Красная армия. Человек, приехавший объединить мусульман Туркестана, не сумел договориться с единственным эффективным вождем басмачей. Всё, к чему он прикасался, заканчивалось разгромом.
При этом он был абсолютно необходим. Геноцид армян организовывали не кавалеристы при орденах и погонах. Его организовывали Талаат - телеграфист, дослужившийся до министра внутренних дел, человек процентных норм расселения; Бахаэддин Шакир и Назым - врачи, партийные идеологи, кабинетная публика «Тешкилят-ы Махсуса»; комитетчики, статистики, составители транспортных распоряжений. Это была работа канцелярии: квоты, маршруты, отчётность. Из такого материала не делается ни плакат, ни годовщина. На депеше о численности депортируемых нельзя построить культ.
У Стругацких есть формула, которую все помнят: где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные. В османском (как впрочем во всех остальных случаях) такой последовательности нет. Талаат никому не расчищал дорогу и никому не уступал места. Утренняя депеша о процентных нормах расселения и была настоящим приказом об уничтожении, подписанным в один и тот же день одной и той же рукой. Серое не предшествует чёрному. Серое - есть то, как чёрное выглядит изнутри канцелярии.
Отсюда и потребность в "кавалеристе". Канцелярия не производит образов и не умеет говорить о себе так, чтобы её слушали, ей нужен кто-то верхом, кому можно приписать замысел, размах и трагедию. Энвер на эту должность подошёл идеально, потому что не годился ни на какую другую. Подставка под мундир, за который заплатили Третья армия под Сарыкамышем, население Восточной Бухары и полтора миллиона человек, к чьей гибели он имел прямое отношение.
Сегодня Энвер дает тюркскому фашизму лицо, молодость, статус зятя халифа и героя революции 1908 года. Он - единственный из их пантеона телеграфистов, прочитавших пару европейских брошюр про "нацию", чью биографию можно постить картинкой, поэтому его и постят. Спорить с этой фотографией бессмысленно. Она и не про историю. Она про то, что канцелярии нужен всадник.
Остаётся добавить одно обстоятельство, которое в юбилейных постах не встречается.
4 августа 1922 года на рассвете у кишлака Чаган эскадрон 8-й отдельной Туркестанской кавбригады накрыл остатки отряда человека, который подписывался «Главнокомандующим всеми войсками ислама, зятем халифа и наместником Пророка». Бригадой командовал Акоп Мелкумян, сын каменщика из села Хырхан Шушинского уезда, увезённый ребёнком в Ашхабад и выучившийся там верховой езде. Через тридцать лет это пригодилось.
В «России в глобальной политике» колонка про голосование против декларации по борьбе со СПИДом, которым мы внезапно гордимся. Сказали «нет» гендерному языку, явили суверенитет духа!
Ок. По гомофобии у нас 5+ . Весь мир в курсе. Пора подтягивать другие предметы. В частности фармацевтику.
Патент раскрывает формулу, но производства сам по себе не даёт. Это ноу-хау, и передаётся оно только по договору. Поэтому в международных документах к передаче технологий приставлены четыре слова «на взаимно согласованных условиях». Делиться правообладатель обязан ровно настолько, насколько сам захочет.
Отсюда цена и география. Препарат от ВИЧ, который колют дважды в год: в США 28000 долларов за год, в Индии его же будут делать по 40. Gilead выбрала шесть заводов, которым можно, и начертила карту, где им разрешено торговать.
Вокруг этих четырёх слов 20 лет идёт война, Конвенция по борьбе со СПИДом – малый эпизод в ней. Латам, Африка, бедная Азия давят на отмену, Штаты и Евросоюз держат оборону. Россия объективно на стороне нападающих: у нас есть производства, есть удачные кейсы обхода патентов, есть что предложить рынкам, где сегодня правит Индия. Отмена оговорки открывает нам экспорт.
С подачи Малави в июле ГА ООН эти четыре слова вычеркнула из Декларации по СПИДу. Евросоюз со Швейцарией и Канадой немедленно отмежевались, понимают, сколько это стоит. Мы отвергли всю декларацию из-за гендерного языка. Записались на войну со словами, забыв и про пациентов, и про собственную отрасль.
Ок. По гомофобии у нас 5+ . Весь мир в курсе. Пора подтягивать другие предметы. В частности фармацевтику.
Патент раскрывает формулу, но производства сам по себе не даёт. Это ноу-хау, и передаётся оно только по договору. Поэтому в международных документах к передаче технологий приставлены четыре слова «на взаимно согласованных условиях». Делиться правообладатель обязан ровно настолько, насколько сам захочет.
Отсюда цена и география. Препарат от ВИЧ, который колют дважды в год: в США 28000 долларов за год, в Индии его же будут делать по 40. Gilead выбрала шесть заводов, которым можно, и начертила карту, где им разрешено торговать.
Вокруг этих четырёх слов 20 лет идёт война, Конвенция по борьбе со СПИДом – малый эпизод в ней. Латам, Африка, бедная Азия давят на отмену, Штаты и Евросоюз держат оборону. Россия объективно на стороне нападающих: у нас есть производства, есть удачные кейсы обхода патентов, есть что предложить рынкам, где сегодня правит Индия. Отмена оговорки открывает нам экспорт.
С подачи Малави в июле ГА ООН эти четыре слова вычеркнула из Декларации по СПИДу. Евросоюз со Швейцарией и Канадой немедленно отмежевались, понимают, сколько это стоит. Мы отвергли всю декларацию из-за гендерного языка. Записались на войну со словами, забыв и про пациентов, и про собственную отрасль.
ЕС повелел помечать тексты, написанные ИИ. Со 2 августа заработала статья 50 AI Act (я о нем писал). Anthropic объяснила, как исполняет требование. Claude по секретному ключу незаметно смещает выбор слов между равнозначными вариантами. Глазом не видно, смысл не меняется, но владелец ключа считает статистику и говорит: текст прошёл через модель. Решение изящное технически и абсолютно бессмысленное практически – буквально установление «подлинности» по соотношению синонимов в тексте.
Смотрим, как это ложится на жизнь.
Врач написал статью, попросил поправить опечатки и согласования. Помечен весь текст.
Переводчик перевел подлинную переписку, чтобы приложить к записке. Помечена переписка.
Кто-то сильно умный и неленивый перетасовал главы, вырезал половину, добавил кусками из другой нейросети. Метка на месте (не одна – а целый слоеный пирог), она сидит в самих словах и читается по любому уцелевшему абзацу.
Человек, который действительно фабрикует переписку, тратит пять минут. Не буду подсказывать – как, достаточно очевидно и без моих советов. Дальше он предъявляет: знака нет, значит писал живой человек.
Метку возьмет тот, кто работал честно. Не возьмет тот, кто сознательно врал.
Проверить нельзя ничего. Алгоритм закрыт, ключ у компании, публичного детектора не существует. Зато будет «Заключение о продукции ИИ». Anthropic сама пишет мелким шрифтом, что наличие метки авторства не доказывает, а отсутствие не доказывает участия человека. Как и в других случаях на мелкий шрифт всем плевать.
У меня недавно пытались снять работу у сотрудницы на одном конкурсе: не по существу, а потому что «это ИИ». Доказательств не было, хватило подозрения. Теперь под подозрение подведут цифру. Не понравилась аналитика, прогнали, нашли знак, «сняли» из рассмотрения. «Слив»: пять минут доступа, просьба «улучшить стиль», и подлинный документ навсегда с клеймом синтетики.
Россия заходит с другой стороны и промахивается. Подписан 243-ФЗ, с сентября вступает в силу, с марта 2027 крупные площадки обязаны дать пользователю возможность помечать ИИ-контент. Плюс реестры «суверенных» и «национальных» моделей. Там метку ставит модель тайно, здесь её ставит пользователь добровольно. Первое ловит невиновных, второе исходит из «признание – царица доказательств».
Но главное не в механике.
Подлинность на глазах переопределяется как «неИИшность». Раньше подлинный документ означал, что автор действительно автор, факты в документе проверяемы, а аргументы интересны. Теперь довольно спросить, касалась ли текста машина, и этот вопрос потихонечку вытесняет все остальные.
Подлинность становится товаром, и цена его растёт ровно с той скоростью, с какой исчезает возможность его получить. Чем труднее подтвердить, что писал человек, тем дороже стоит подтверждение, и тем охотнее его продают те, кто подтвердить ничего не может.
Возникает рынок сертификатов на свойство, которое нельзя достоверно измерить: детекторы, экспертизы, значки «сделано без ИИ», премии за «живое перо». Спрос обеспечен паникой, предложение - невозможностью проверки, и расходятся они тем дальше, чем дольше все делают вид, что вопрос технический.
Между тем документ, сделанный с ИИ, есть отражение того, кто его делал. Дайте одну задачу двум профессионалам с одинаковым доступом к одинаковой модели, получите два разных документа. Разные вопросы, разная рамка, разное понимание того, что нужно на самом деле, разный отбор того, что осталось. А если ответы у двоих совпали, значит задачу и ставить не стоило: она сама была пустой.
Авторство никуда не делось, оно переехало на шаг выше, из подбора слов в постановку вопроса. Вот это и стоило бы обсуждать: что считать вкладом автора, за что платят, чем меряют квалификацию.
Для цирка современной регуляторики это сложно, поэтому занялись ловлей вшей. Искать метку проще, чем признать, что понятие подлинности придётся собирать заново.
Смотрим, как это ложится на жизнь.
Врач написал статью, попросил поправить опечатки и согласования. Помечен весь текст.
Переводчик перевел подлинную переписку, чтобы приложить к записке. Помечена переписка.
Кто-то сильно умный и неленивый перетасовал главы, вырезал половину, добавил кусками из другой нейросети. Метка на месте (не одна – а целый слоеный пирог), она сидит в самих словах и читается по любому уцелевшему абзацу.
Человек, который действительно фабрикует переписку, тратит пять минут. Не буду подсказывать – как, достаточно очевидно и без моих советов. Дальше он предъявляет: знака нет, значит писал живой человек.
Метку возьмет тот, кто работал честно. Не возьмет тот, кто сознательно врал.
Проверить нельзя ничего. Алгоритм закрыт, ключ у компании, публичного детектора не существует. Зато будет «Заключение о продукции ИИ». Anthropic сама пишет мелким шрифтом, что наличие метки авторства не доказывает, а отсутствие не доказывает участия человека. Как и в других случаях на мелкий шрифт всем плевать.
У меня недавно пытались снять работу у сотрудницы на одном конкурсе: не по существу, а потому что «это ИИ». Доказательств не было, хватило подозрения. Теперь под подозрение подведут цифру. Не понравилась аналитика, прогнали, нашли знак, «сняли» из рассмотрения. «Слив»: пять минут доступа, просьба «улучшить стиль», и подлинный документ навсегда с клеймом синтетики.
Россия заходит с другой стороны и промахивается. Подписан 243-ФЗ, с сентября вступает в силу, с марта 2027 крупные площадки обязаны дать пользователю возможность помечать ИИ-контент. Плюс реестры «суверенных» и «национальных» моделей. Там метку ставит модель тайно, здесь её ставит пользователь добровольно. Первое ловит невиновных, второе исходит из «признание – царица доказательств».
Но главное не в механике.
Подлинность на глазах переопределяется как «неИИшность». Раньше подлинный документ означал, что автор действительно автор, факты в документе проверяемы, а аргументы интересны. Теперь довольно спросить, касалась ли текста машина, и этот вопрос потихонечку вытесняет все остальные.
Подлинность становится товаром, и цена его растёт ровно с той скоростью, с какой исчезает возможность его получить. Чем труднее подтвердить, что писал человек, тем дороже стоит подтверждение, и тем охотнее его продают те, кто подтвердить ничего не может.
Возникает рынок сертификатов на свойство, которое нельзя достоверно измерить: детекторы, экспертизы, значки «сделано без ИИ», премии за «живое перо». Спрос обеспечен паникой, предложение - невозможностью проверки, и расходятся они тем дальше, чем дольше все делают вид, что вопрос технический.
Между тем документ, сделанный с ИИ, есть отражение того, кто его делал. Дайте одну задачу двум профессионалам с одинаковым доступом к одинаковой модели, получите два разных документа. Разные вопросы, разная рамка, разное понимание того, что нужно на самом деле, разный отбор того, что осталось. А если ответы у двоих совпали, значит задачу и ставить не стоило: она сама была пустой.
Авторство никуда не делось, оно переехало на шаг выше, из подбора слов в постановку вопроса. Вот это и стоило бы обсуждать: что считать вкладом автора, за что платят, чем меряют квалификацию.
Для цирка современной регуляторики это сложно, поэтому занялись ловлей вшей. Искать метку проще, чем признать, что понятие подлинности придётся собирать заново.
Я убеждённый левый. В развесёлые девяностые состоял в КПРФ по-настоящему, со взносами. В 1996-м понял, что партия про комфорт партийного начальства, а не про Маркса, и перестал. Тридцать лет спустя смотрю на её московскую организацию и вижу, что ошибался только в мягкости формулировки.
Сергей Обухов, пять лет ведший московскую линию партии, идёт в новую Думу внезапно по белгородско-воронежской группе. Из Москвы он ушёл. А главной городской темой партии все эти пять лет было электронное голосование, точнее, требование его отменить раз и навсегда.
Вот здесь и стоит включить марксистскую оптику.
Цифровая инфраструктура города - не декорация и не техническая частность. И даже не инструмент производства политического результата, в чем Обухов с упорством достойным лучшего применения обвинял Москву последнюю пятилетку. Это такое же средство производство, каким для XIX века была фабрика. Марксист, столкнувшись с таким объектом, обязан задать один вопрос: кому он принадлежит и как обобществить владение им. Партия задала другой: как его отменить.
Это луддизм в лабораторно чистом виде. Рабочий, ломающий станок, прав в частности: станок действительно отнимает у него хлеб. Он неправ в целом, потому что принимает форму эксплуатации за её причину. В результате воюет с железом, которое неизбежно выиграет потому что оно эффективнее и приносит считаемый экономический эффект для всех, а не только для гильдии, в которой состоит рабочий. Ту же логику можно было применить к цифровому голосованию. Это такая же часть цифровой архитектуры города вроде ЕМИАС или расписания транспорта в наших смартфонах. И недовольные им должны не "возвращать бумагу", а бороться за проверяемость процедуры такими же технологическими методами. Это была бы позиция класса, претендующего на управление. Требование вернуть прежний порядок - позиция сословия, просящего оставить всё как было. Потому что «как было» давало больше привилегий, чем "как стало".
Дальше следствия выстраиваются сами.
Отвергнув цифровой слой города целиком, партия лишилась языка, на котором город описывает своё развитие, и осталась с тем, что можно потрогать руками. Её опубликованная программа управления тринадцатимиллионным мегаполисом сводится к хронике коммунальных аварий и требованию аудита «Жилищника». Безусловно, все названное там - реальные беды реальных людей. Но это жалоба, а не анализ, и по жанру она возвращает нас в домарксов социализм с трогательным перечислением страданий народных без единого слова о том, кто этими страданиями распоряжается и как их прекратить структурно. Маркс, кстати, потому и начинал не с бедности, а с товара.
Отдельно про людей, которых партия потеряла. Базу достаточно успешной коалиции КПРФ 2021 года в Москве составил образованный городской работник, живущий внутри платформ: он там трудится, потребляет, лечится, спорит со штрафами. Он и есть носитель новых производительных сил, тот самый слой, который должен быть главным адресатом левой политики сегодня. Партия обратилась к нему с предложением вернуть бумажный бюллетень. Собственную коалицию поддержки не раскололи, с ней перестали говорить.
Замечу и то, чего в московском списке нет: один из секретарей горкома, единственный, за кем стоит длинная низовая история в конкретном районе, туда не попал. Городская работа партии в этом городе более никому не поручена. Зато в составе кандидатов внезапно объявилас новосибирская экс-депутатка Вера Ганзя, которая в 2021 объявила об уходе из политики с мотивировкой «народ не тот». Буквально: большинству наплевать на эту борьбу, на все свои права, даже на самих себя и своё будущее.
Ленин описывал буржуазный парламентаризм как право раз в несколько лет решать, какой представитель господствующего класса будет говорить от имени народа. Сейчас процедура обновилась и переехала в приложение. Партия, называющая себя «коммунистической», реагирует на обновление требованием вернуть предыдущую версию интерфейса. Очень мило.
Сергей Обухов, пять лет ведший московскую линию партии, идёт в новую Думу внезапно по белгородско-воронежской группе. Из Москвы он ушёл. А главной городской темой партии все эти пять лет было электронное голосование, точнее, требование его отменить раз и навсегда.
Вот здесь и стоит включить марксистскую оптику.
Цифровая инфраструктура города - не декорация и не техническая частность. И даже не инструмент производства политического результата, в чем Обухов с упорством достойным лучшего применения обвинял Москву последнюю пятилетку. Это такое же средство производство, каким для XIX века была фабрика. Марксист, столкнувшись с таким объектом, обязан задать один вопрос: кому он принадлежит и как обобществить владение им. Партия задала другой: как его отменить.
Это луддизм в лабораторно чистом виде. Рабочий, ломающий станок, прав в частности: станок действительно отнимает у него хлеб. Он неправ в целом, потому что принимает форму эксплуатации за её причину. В результате воюет с железом, которое неизбежно выиграет потому что оно эффективнее и приносит считаемый экономический эффект для всех, а не только для гильдии, в которой состоит рабочий. Ту же логику можно было применить к цифровому голосованию. Это такая же часть цифровой архитектуры города вроде ЕМИАС или расписания транспорта в наших смартфонах. И недовольные им должны не "возвращать бумагу", а бороться за проверяемость процедуры такими же технологическими методами. Это была бы позиция класса, претендующего на управление. Требование вернуть прежний порядок - позиция сословия, просящего оставить всё как было. Потому что «как было» давало больше привилегий, чем "как стало".
Дальше следствия выстраиваются сами.
Отвергнув цифровой слой города целиком, партия лишилась языка, на котором город описывает своё развитие, и осталась с тем, что можно потрогать руками. Её опубликованная программа управления тринадцатимиллионным мегаполисом сводится к хронике коммунальных аварий и требованию аудита «Жилищника». Безусловно, все названное там - реальные беды реальных людей. Но это жалоба, а не анализ, и по жанру она возвращает нас в домарксов социализм с трогательным перечислением страданий народных без единого слова о том, кто этими страданиями распоряжается и как их прекратить структурно. Маркс, кстати, потому и начинал не с бедности, а с товара.
Отдельно про людей, которых партия потеряла. Базу достаточно успешной коалиции КПРФ 2021 года в Москве составил образованный городской работник, живущий внутри платформ: он там трудится, потребляет, лечится, спорит со штрафами. Он и есть носитель новых производительных сил, тот самый слой, который должен быть главным адресатом левой политики сегодня. Партия обратилась к нему с предложением вернуть бумажный бюллетень. Собственную коалицию поддержки не раскололи, с ней перестали говорить.
Замечу и то, чего в московском списке нет: один из секретарей горкома, единственный, за кем стоит длинная низовая история в конкретном районе, туда не попал. Городская работа партии в этом городе более никому не поручена. Зато в составе кандидатов внезапно объявилас новосибирская экс-депутатка Вера Ганзя, которая в 2021 объявила об уходе из политики с мотивировкой «народ не тот». Буквально: большинству наплевать на эту борьбу, на все свои права, даже на самих себя и своё будущее.
Ленин описывал буржуазный парламентаризм как право раз в несколько лет решать, какой представитель господствующего класса будет говорить от имени народа. Сейчас процедура обновилась и переехала в приложение. Партия, называющая себя «коммунистической», реагирует на обновление требованием вернуть предыдущую версию интерфейса. Очень мило.
С понедельника DeepSeek поднимает цены на API, то есть на коммерческое использование своей модели. Не на проценты, а сразу в 12 (!) раз. DeepSeek, который полтора года назад обвалил американские техбумаги одним фактом своего существования и стал главным аргументом в споре «а точно ли эта штука стоит триллион». Пока пострадают все, кто уже встроил модель внутрь своего продукта и посчитал экономику по старой цене. Потом думаю и до физлиц руки дойдут.
DeepSeek был не просто компанией, а аргументом. Он доказывал, что фронтирная модель собирается относительно дёшево, что монополия на дорогое железо не абсолютна и что веса моделей можно просто выложить. На этом выстроили целую идеологическую линию: открытые модели против закрытых, свободный доступ против корпоративного огораживания.
Проблема в том, что деньги берут не за файл. «Открытую модель» действительно можно скачать. И работая с ней обнаружишь, что нужны чипы, которых нет, электричество, которое дорожает, и инженеры, которых не найти. Поэтому подавляющее большинство крупных пользователей открытой модели идут ровно туда же, куда и пользователи закрытой: в чужой дата-центр, по счётчику. «Всякое распределение предметов потребления есть всегда лишь следствие распределения самих условий производства», - дедушка Маркс. Модель ИИ - предмет потребления. Дата-центр - условие производства. Раздать первое «бесплатно», не раздав доступа к второму, означает не раздать ничего.
Мантра последних лет звучала как intelligence too cheap to meter – интеллект в эпоху ИИ настолько дешёвый, что считать его бессмысленно. Формулировку Альтман позаимствовал у Льюиса Штрауса, председателя Комиссии по атомной энергии США, который в 1954-м обещал это про электричество из атома. Обещание не сбылось ни разу. Зато счётчики поставили везде.
Альтман в 2021 году написал эссе, где Маркс не упомянут ни разу, а сказано следующее. Программы, умеющие думать и учиться, будут делать всё больше работы, которую сейчас делают люди. Цена труда упадёт к нулю. Богатство сконцентрируется в двух вещах: в компаниях и в земле, потому что земли фиксированное количество. Сегодня он ведёт на биржу компанию, которая всё это и осуществляет.
Отдельно интересно, что параллельно с повышением цены у «бесплатных» китайцев, «платные» американцы делают ровно противоположное. OpenAI повышает лимиты и раздаёт ChatGPT бесплатно - чтобы увеличить количество пользователей перед осенним размещением. Google выкатывает Gemini Flash вдвое дешевле предыдущего. Anthropic режет прайс. Американцы дешевеют, китаец дорожает.
Отсюда вывод. Дешевизна не была свойством технологии. Она была позицией. Пока требовалось доказать, что американская модель переоценена, китайцы раздавали свое почти даром. Доказали, народец пришел, счётчик включили. Американцам сегодня требуется показать инвестору кривую роста пользователей, и раздают даром уже в Сан-Франциско. Покажут - подорожает и там.
Цена никогда не отражает издержки. Она отражает стадию. Когда один уже начинает выжимать, другой ещё наливает бесплатно. И меняются по очереди. Вопрос то не в щедрости, а в фазе одного и того же процесса. Выжмут досуха и открытые, и закрытые модели, потому что открытость и закрытость это просто наименования способа и подхода к выжиманию.
Всякий, кто сейчас считает экономику своего дела по нынешним ценам на ИИ, пишет вилами по воде. Потому что по сути продают не «интеллект», а право войти в чужой дата-центр тогда. Это рента, которая растет по нашей зависимости. Первое время показывали, как дёшево может быть. Потом будут показывать, как дорого может стать ровно с той скоростью, с какой человечество разучивается работать без ИИ.
DeepSeek был не просто компанией, а аргументом. Он доказывал, что фронтирная модель собирается относительно дёшево, что монополия на дорогое железо не абсолютна и что веса моделей можно просто выложить. На этом выстроили целую идеологическую линию: открытые модели против закрытых, свободный доступ против корпоративного огораживания.
Проблема в том, что деньги берут не за файл. «Открытую модель» действительно можно скачать. И работая с ней обнаружишь, что нужны чипы, которых нет, электричество, которое дорожает, и инженеры, которых не найти. Поэтому подавляющее большинство крупных пользователей открытой модели идут ровно туда же, куда и пользователи закрытой: в чужой дата-центр, по счётчику. «Всякое распределение предметов потребления есть всегда лишь следствие распределения самих условий производства», - дедушка Маркс. Модель ИИ - предмет потребления. Дата-центр - условие производства. Раздать первое «бесплатно», не раздав доступа к второму, означает не раздать ничего.
Мантра последних лет звучала как intelligence too cheap to meter – интеллект в эпоху ИИ настолько дешёвый, что считать его бессмысленно. Формулировку Альтман позаимствовал у Льюиса Штрауса, председателя Комиссии по атомной энергии США, который в 1954-м обещал это про электричество из атома. Обещание не сбылось ни разу. Зато счётчики поставили везде.
Альтман в 2021 году написал эссе, где Маркс не упомянут ни разу, а сказано следующее. Программы, умеющие думать и учиться, будут делать всё больше работы, которую сейчас делают люди. Цена труда упадёт к нулю. Богатство сконцентрируется в двух вещах: в компаниях и в земле, потому что земли фиксированное количество. Сегодня он ведёт на биржу компанию, которая всё это и осуществляет.
Отдельно интересно, что параллельно с повышением цены у «бесплатных» китайцев, «платные» американцы делают ровно противоположное. OpenAI повышает лимиты и раздаёт ChatGPT бесплатно - чтобы увеличить количество пользователей перед осенним размещением. Google выкатывает Gemini Flash вдвое дешевле предыдущего. Anthropic режет прайс. Американцы дешевеют, китаец дорожает.
Отсюда вывод. Дешевизна не была свойством технологии. Она была позицией. Пока требовалось доказать, что американская модель переоценена, китайцы раздавали свое почти даром. Доказали, народец пришел, счётчик включили. Американцам сегодня требуется показать инвестору кривую роста пользователей, и раздают даром уже в Сан-Франциско. Покажут - подорожает и там.
Цена никогда не отражает издержки. Она отражает стадию. Когда один уже начинает выжимать, другой ещё наливает бесплатно. И меняются по очереди. Вопрос то не в щедрости, а в фазе одного и того же процесса. Выжмут досуха и открытые, и закрытые модели, потому что открытость и закрытость это просто наименования способа и подхода к выжиманию.
Всякий, кто сейчас считает экономику своего дела по нынешним ценам на ИИ, пишет вилами по воде. Потому что по сути продают не «интеллект», а право войти в чужой дата-центр тогда. Это рента, которая растет по нашей зависимости. Первое время показывали, как дёшево может быть. Потом будут показывать, как дорого может стать ровно с той скоростью, с какой человечество разучивается работать без ИИ.
История «самого молодого чёрного профессора Кембриджа», которую сегодня одни пишут как «расисты довели человека до самоубийства», а другие как «повестка равноправия воспроизводит ложь, жертвами которой становятся её же собственные бенефициары», началась в 1992 году.
1. Further and Higher Education Act превратил тридцать пять британских техникумов в университеты, среди них Ливерпульский. Вчерашние педучилища обязали производить науку, а не просто училок на рынок труда выбрасывать. Государственное финансирование пошло за объёмом публикаций. Валютой стал вал.
2. Протез нашёлся быстро. Называется он интерпретативным феноменологическим анализом (IPA). Берут четырёх человек, с каждым проводят долгое интервью, расшифровку читают, на полях делают пометки, пометки сводят в «эмерджентные темы», темы группируют, процедуру повторяют для каждого участника, а под конец выискивают «мастер-темы», общие для всех. На выходе связный текст, где цитаты переплетены с интерпретацией исследователя. Ничего, кроме этого текста, не существует: ни массива данных, ни чисел, ни способа воспроизвести результат. Критерий успеха один: читается ли интерпретация убедительно.
3. Стоит всё как диктофон. Ни когорты, ни оборудования, ни доступа к данным, ни бюджета. Для вчерашнего техникума, которому вменили производство науки, идеальное решение: степени идут потоком, капитальных затрат ноль, продукт непроверяем. Малые выборки в науке нормальны, где редко само изучаемое явление. Типа орфанных болезней в медицине. Здесь их применили к самому массовому опыту, какой бывает, к обычной школе и обычному студенту.
4. 2015 год, Ливерпульское экс-педучилище, а ныне целый университет. Диссертация Джейсона Ардея, слепленная по методу IPA на выборке из 4х человек. Специальная программа позже нашла в ней больше сотни фрагментов, совпадающих с чужой диссертацией, защищённой шестью годами раньше в другом британском университете. 2023 год. Кембридж делает его профессором в 37 лет: «самый молодой в истории университета», почётные докторства, эфиры, контракт на мемуары.
5. Тогда же почётный профессор Дэйв Харрис пишет в университет о плагиате, от него отмахиваются. В 2025-м Джек Гроув из профильного СМИ Times Higher Education готовит материал. Материал снимают после письма юридической фирмы, а журналистом занимается полиция. Проректор Кембриджа называет проверку «мерзкой кампанией по подрыву репутации». Защищать Ардея по существу означало прочитать диссертацию, а прочитав, найти и заимствование, и то, что диссертация по методу IPA вообще не может быть наукой с выхлопом в статус Ph.d. Моральный регистр не требует открывать документ вообще.
6. Цвет кожи и околопсихиатрические диагнозы в детстве (на DEI-суржике — «уязвимость»), за которые вознесли нашего профессора, восемь лет работали щитом. Сейчас тема сменилась, и с «корабля современности» сбросили самый дешёвый актив. Конкретного человека. Сомнению при этом не подвергается ничто остальное. Ни IPA в качестве «научного метода». Ни практика затыкать проверяющих через юридические фирмы, годом раньше снявшая материал Гроува. Ни те, кто превратил педучилища в университеты и проституировал саму идею науки в педагогике: билль вносил Кеннет Кларк, с 2020 года барон Кларк Ноттингемский, доводил реформу Джон Паттен, барон Паттен с 1997-го.
7. Параллельно рушится биография. Расследование Guardian не подтвердило ни собранные им пожертвования, ни вооружённого человека в маске в его кабинете, ни свиной головы, присланной родителям. Ответ Ардея журналисту: «Я думал, вы просто мне поверите. Зачем мне врать?». Он делал себе биографию в соответствии с правилами, по которым присваивается Ph.D. в выбранной им сфере деятельности: чтобы по красоте рассказ сходился. 5 августа он ушёл из Кембриджа. 14 августа его нашли мёртвым в Баттерси, 41 год. Мемуар должен был выйти 27-го.
Я это не к тому ведь, что он молодец или "жертва". Я к тому, что в истории этой молодцов вообще нет. А сводить все дело к цвету кожи крайне контрпродуктивно. IPA ведь шагает не только по Британии. У нас тоже - модная темка и источник степеней.
1. Further and Higher Education Act превратил тридцать пять британских техникумов в университеты, среди них Ливерпульский. Вчерашние педучилища обязали производить науку, а не просто училок на рынок труда выбрасывать. Государственное финансирование пошло за объёмом публикаций. Валютой стал вал.
2. Протез нашёлся быстро. Называется он интерпретативным феноменологическим анализом (IPA). Берут четырёх человек, с каждым проводят долгое интервью, расшифровку читают, на полях делают пометки, пометки сводят в «эмерджентные темы», темы группируют, процедуру повторяют для каждого участника, а под конец выискивают «мастер-темы», общие для всех. На выходе связный текст, где цитаты переплетены с интерпретацией исследователя. Ничего, кроме этого текста, не существует: ни массива данных, ни чисел, ни способа воспроизвести результат. Критерий успеха один: читается ли интерпретация убедительно.
3. Стоит всё как диктофон. Ни когорты, ни оборудования, ни доступа к данным, ни бюджета. Для вчерашнего техникума, которому вменили производство науки, идеальное решение: степени идут потоком, капитальных затрат ноль, продукт непроверяем. Малые выборки в науке нормальны, где редко само изучаемое явление. Типа орфанных болезней в медицине. Здесь их применили к самому массовому опыту, какой бывает, к обычной школе и обычному студенту.
4. 2015 год, Ливерпульское экс-педучилище, а ныне целый университет. Диссертация Джейсона Ардея, слепленная по методу IPA на выборке из 4х человек. Специальная программа позже нашла в ней больше сотни фрагментов, совпадающих с чужой диссертацией, защищённой шестью годами раньше в другом британском университете. 2023 год. Кембридж делает его профессором в 37 лет: «самый молодой в истории университета», почётные докторства, эфиры, контракт на мемуары.
5. Тогда же почётный профессор Дэйв Харрис пишет в университет о плагиате, от него отмахиваются. В 2025-м Джек Гроув из профильного СМИ Times Higher Education готовит материал. Материал снимают после письма юридической фирмы, а журналистом занимается полиция. Проректор Кембриджа называет проверку «мерзкой кампанией по подрыву репутации». Защищать Ардея по существу означало прочитать диссертацию, а прочитав, найти и заимствование, и то, что диссертация по методу IPA вообще не может быть наукой с выхлопом в статус Ph.d. Моральный регистр не требует открывать документ вообще.
6. Цвет кожи и околопсихиатрические диагнозы в детстве (на DEI-суржике — «уязвимость»), за которые вознесли нашего профессора, восемь лет работали щитом. Сейчас тема сменилась, и с «корабля современности» сбросили самый дешёвый актив. Конкретного человека. Сомнению при этом не подвергается ничто остальное. Ни IPA в качестве «научного метода». Ни практика затыкать проверяющих через юридические фирмы, годом раньше снявшая материал Гроува. Ни те, кто превратил педучилища в университеты и проституировал саму идею науки в педагогике: билль вносил Кеннет Кларк, с 2020 года барон Кларк Ноттингемский, доводил реформу Джон Паттен, барон Паттен с 1997-го.
7. Параллельно рушится биография. Расследование Guardian не подтвердило ни собранные им пожертвования, ни вооружённого человека в маске в его кабинете, ни свиной головы, присланной родителям. Ответ Ардея журналисту: «Я думал, вы просто мне поверите. Зачем мне врать?». Он делал себе биографию в соответствии с правилами, по которым присваивается Ph.D. в выбранной им сфере деятельности: чтобы по красоте рассказ сходился. 5 августа он ушёл из Кембриджа. 14 августа его нашли мёртвым в Баттерси, 41 год. Мемуар должен был выйти 27-го.
Я это не к тому ведь, что он молодец или "жертва". Я к тому, что в истории этой молодцов вообще нет. А сводить все дело к цвету кожи крайне контрпродуктивно. IPA ведь шагает не только по Британии. У нас тоже - модная темка и источник степеней.
Клепачгейт вчерашний – история интересная и забавная.
В мае Клепач выступил с классическим лоббистским докладом там, где такие доклады и произносят. Через три месяца разошлись четыре абзаца из шестидесяти восьми страниц, все из «ответов на вопросы», а не из доклада. Стенограмма доступна, и она прям совсем про другое.
Доклад - аппаратный документ с одним требованием: сменить макроэкономическую политику с тремя главными пунктами:
1. Рост 2023–2024 исчерпан. 1% в 2025-м, 0,3–0,4% в 2026-м, провальный первый квартал. Это не «циклическая коррекция», как принято формулировать наверху, а результат рассогласованной денежно-кредитной, бюджетной и промышленной политики; половина торможения на счету ЦБ.
2. Экономика раздвоилась: ОПК растёт на 16–20%, гражданская обработка падает на 2%. Драйвер один, и он конечен: оборонные расходы после 2027–2028 начнут сокращаться. Доходы населения того же происхождения, вклад военных выплат вырос с 2% до 7–8%. Плюс навес сбережений образца конца 1980-х: деньги есть, предложения товаров нет. Плюс отставание по НИОКР в 2,5 раза, зарплаты бюджетников на уровне 2013 года, демография падает, Росстат больше не публикует ВВП на душу населения.
3. Война в Заливе дала бюджету 2–2,5 трлн и передышку ровно на год. Пик добычи нефти пройден, а удары по портам, нефтегазу и химии превращаются в макроэкономический барьер роста.
Дальше позитивная программа. Снизить ставку, докапитализировать институты развития на триллион, распечатать 110 млрд из ЗВР на критический импорт и экспортные проекты. Историческая рамка: у США во времена Кореи реальная ставка была нулевой, Вьетнама 1–1,5%, при сопоставимых военных расходах.
Из всего этого в оборот пошла одна фраза про «войну на истощение».
Трогательнее всего тут даже не увольнение, а точка провала. Человек двадцать лет ходил по совещаниям, где, по его же словам, критику просто не докладывают, и погорел не на ЦБ, не на секвестре, не на зарплатах бюджетников. Всё это можно. Погорел на придаточном предложении про соседей.
Причём воспевания там никакого нет. Про Украину: «разрушена», «демографическая катастрофа», «без помощи всё бы рухнуло». Единственное утверждение, что не рухнула. Чистая эмпирика. Безоценочность у нас технически недоступна. Он это понимал и подстелил соломки: «как бы мне самому это ни было неприятно».
Отдельно про "отстанем" и "проигрываем конкуренцию". Глаголы требуют, чтобы когда-то не отставали и выигрывали. А когда? Паритет был один раз, года до 60-го, военно-технический, куплен изъятием у остальной экономики. В гражданской электронике, станках, химии, фармакологии его не было никогда. Он сам называет цифру: восьмое место по сводному индикатору. Ровно та группа, где страна и сидит десяти если не столетиями. Но «мы на восьмом месте» есть состояние, которое ничего не требует. А «отстаём» есть процесс, под него можно просить.
Он и просит. Дайте денег в правильные точки и уберите оттуда товарища майора. Мечта советского интеллигента об умном Берии: анклав с ресурсом, но без изъятия, без разнарядки и (добавлю от себя) без ответственности. Такой анклав живёт изъятием у всех прочих.
Вышел он дёшево. 67 лет, кафедра, репутация единственного, кто "сказал вслух". А что сказал, всем плевать, никто не читает. Увольнение репутацию зафиксировало почти нотариально. Прогноз застрахован с обеих сторон одной фразой: экономически не рухнем, но отставание будет нарастать. Не рухнет – "я и говорил". А отставание было, есть и будет. Просто потому, что референт для системы – "коварная вандербилдиха", с которой она вечно за непонятным рожном соревнуется. Язык, которым система разговаривает сама с собой и с податными людишками, есть язык вечного отставания и его героического, за большие деньги и с большими жертвами, преодоления.
В мае Клепач выступил с классическим лоббистским докладом там, где такие доклады и произносят. Через три месяца разошлись четыре абзаца из шестидесяти восьми страниц, все из «ответов на вопросы», а не из доклада. Стенограмма доступна, и она прям совсем про другое.
Доклад - аппаратный документ с одним требованием: сменить макроэкономическую политику с тремя главными пунктами:
1. Рост 2023–2024 исчерпан. 1% в 2025-м, 0,3–0,4% в 2026-м, провальный первый квартал. Это не «циклическая коррекция», как принято формулировать наверху, а результат рассогласованной денежно-кредитной, бюджетной и промышленной политики; половина торможения на счету ЦБ.
2. Экономика раздвоилась: ОПК растёт на 16–20%, гражданская обработка падает на 2%. Драйвер один, и он конечен: оборонные расходы после 2027–2028 начнут сокращаться. Доходы населения того же происхождения, вклад военных выплат вырос с 2% до 7–8%. Плюс навес сбережений образца конца 1980-х: деньги есть, предложения товаров нет. Плюс отставание по НИОКР в 2,5 раза, зарплаты бюджетников на уровне 2013 года, демография падает, Росстат больше не публикует ВВП на душу населения.
3. Война в Заливе дала бюджету 2–2,5 трлн и передышку ровно на год. Пик добычи нефти пройден, а удары по портам, нефтегазу и химии превращаются в макроэкономический барьер роста.
Дальше позитивная программа. Снизить ставку, докапитализировать институты развития на триллион, распечатать 110 млрд из ЗВР на критический импорт и экспортные проекты. Историческая рамка: у США во времена Кореи реальная ставка была нулевой, Вьетнама 1–1,5%, при сопоставимых военных расходах.
Из всего этого в оборот пошла одна фраза про «войну на истощение».
Трогательнее всего тут даже не увольнение, а точка провала. Человек двадцать лет ходил по совещаниям, где, по его же словам, критику просто не докладывают, и погорел не на ЦБ, не на секвестре, не на зарплатах бюджетников. Всё это можно. Погорел на придаточном предложении про соседей.
Причём воспевания там никакого нет. Про Украину: «разрушена», «демографическая катастрофа», «без помощи всё бы рухнуло». Единственное утверждение, что не рухнула. Чистая эмпирика. Безоценочность у нас технически недоступна. Он это понимал и подстелил соломки: «как бы мне самому это ни было неприятно».
Отдельно про "отстанем" и "проигрываем конкуренцию". Глаголы требуют, чтобы когда-то не отставали и выигрывали. А когда? Паритет был один раз, года до 60-го, военно-технический, куплен изъятием у остальной экономики. В гражданской электронике, станках, химии, фармакологии его не было никогда. Он сам называет цифру: восьмое место по сводному индикатору. Ровно та группа, где страна и сидит десяти если не столетиями. Но «мы на восьмом месте» есть состояние, которое ничего не требует. А «отстаём» есть процесс, под него можно просить.
Он и просит. Дайте денег в правильные точки и уберите оттуда товарища майора. Мечта советского интеллигента об умном Берии: анклав с ресурсом, но без изъятия, без разнарядки и (добавлю от себя) без ответственности. Такой анклав живёт изъятием у всех прочих.
Вышел он дёшево. 67 лет, кафедра, репутация единственного, кто "сказал вслух". А что сказал, всем плевать, никто не читает. Увольнение репутацию зафиксировало почти нотариально. Прогноз застрахован с обеих сторон одной фразой: экономически не рухнем, но отставание будет нарастать. Не рухнет – "я и говорил". А отставание было, есть и будет. Просто потому, что референт для системы – "коварная вандербилдиха", с которой она вечно за непонятным рожном соревнуется. Язык, которым система разговаривает сама с собой и с податными людишками, есть язык вечного отставания и его героического, за большие деньги и с большими жертвами, преодоления.
Годовщина. Давайте про ГКЧП.
Ельцина не арестовали в ночь с 18 на 19 августа. Это была единственная операция, которая что-то решала, и вроде бы элементарная по исполнению. Письменного приказа на штурм дальше не подписал никто. «Путчисты» заранее знали, что его не выполнят, и не стали пытаться. Система, чьи операторы умеют предсказать неисполнение и перестают отдавать распоряжения, уже мертва.
Легитимность в том числе - распределённое ожидание исполнения. Каждый в цепочке подчиняется не потому, что боится отдающего приказ, а потому что уверен: подчинятся остальные. Поэтому она переворачивается скачком, когда полковник смотрит на другого полковника и не верит, что тот выполнит приказ. У общего знания промежуточных состояний не бывает.
Очевидное возражение: «система была мертва, поэтому приказ не исполнили» - значит дважды сказать одно и то же. Нужны признаки, датируемые до ГКЧП.
Итак.
Республики перестали перечислять налоги в союзный бюджет весной; государство, не собирающее денег, уже не государство. Война законов шла с 90го, шестая статья ушла в марте.
В январе Вильнюс и Рига: сила применена, политического результата нет, отдававший распоряжение от него отрёкся. Исполнитель ставит не на того, кто приказывает, а на то, что структура завтра его прикроет. В январе система показала своим, что не прикрывает.
У ГКЧП не оказалось двух действующих полковников с кадрированным батальоном. Планка унизительно низкая, и результат по ней не «мало», а ноль. При миллионах в партии и под ружьём за трое суток от Бреста до Камчатки не нашлось никого, кто был готов совершить необратимое действие в пользу своей Родины.
Отсюда видно, чего стоит популярное объяснение про людей, которых якобы «завлек» Запад и которые предпочли джинсы великой державе.
Доступа к Западу у населения не было. Ни паспортов, ни валюты. Ездили и покупали те, кто потом конвертировал должность в собственность; первый легальный частный капитал в стране сделал ЦК ВЛКСМ.
Дефицит был распределительным: доступ решался статусом. Существовали «Берёзка», закрытые распределители, пайки. Государство объявило импортную вещь маркером близости к власти. Обвинять людей в том, что они правильно прочли ежедневно подаваемый начальством сигнал - идиотизм.
В марте 91 спросили на референдуме: три четверти проголосовали за сохранение Союза. В декабре не спросили никого. Претензия «выбрали джинсы» переносит ответственность с тех, кто был обязан по должности, на тех, кто ничего не решал.
Правопреемство СССР - место в Совете Безопасности, долги, ядерный арсенал - принято Россией в 1991ом. Конституция 93го: архитектура жива сегодня, поправки 2020 изменили детали, не конструкцию. Режим собственности, созданный приватизацией: отчасти сменился состав владельцев, зато способ владения прежний - собственность условна и зависит от близости к власти. Механизм передачи власти через назначение с ратификацией голосованием - изобретение 90х, у советской системы аналога нет. Протест против расширения НАТО, разворот над Атлантикой, Приштина, союзное государство с Белоруссией, многополярность – всё заявлено до 2000х.
С законами о политических преступлениях та же картина. 58 статья сталинского кодекса - «контрреволюционные преступления» - наследника не имеет. Как и 70ая хрущёвского, «антисоветская агитация и пропаганда».
Зато Закон о печати 1991 с понятием «злоупотребления свободой массовой информации». Зато 13 и 29 статьи Конституции 1993 с запретом "разжигания розни". Без этого невозможны ни 282 статья, ни иноагентство, ни «фейки».
Мы живём в мире победителей 1991.
Последнее. Мне было четырнадцать. Перестройка началась, когда мне было семь. Сравнивать степени несвободы было не с чем. В 1991 я увидел не снятие правила, а установку нового.
Объявили, что «пугояз побеждён» и ура-ура. Значит, усомниться в победе может только тот, кого победили. Так я впервые в сознательной жизни понял, что нужно не говорить, что думаешь.
Ельцина не арестовали в ночь с 18 на 19 августа. Это была единственная операция, которая что-то решала, и вроде бы элементарная по исполнению. Письменного приказа на штурм дальше не подписал никто. «Путчисты» заранее знали, что его не выполнят, и не стали пытаться. Система, чьи операторы умеют предсказать неисполнение и перестают отдавать распоряжения, уже мертва.
Легитимность в том числе - распределённое ожидание исполнения. Каждый в цепочке подчиняется не потому, что боится отдающего приказ, а потому что уверен: подчинятся остальные. Поэтому она переворачивается скачком, когда полковник смотрит на другого полковника и не верит, что тот выполнит приказ. У общего знания промежуточных состояний не бывает.
Очевидное возражение: «система была мертва, поэтому приказ не исполнили» - значит дважды сказать одно и то же. Нужны признаки, датируемые до ГКЧП.
Итак.
Республики перестали перечислять налоги в союзный бюджет весной; государство, не собирающее денег, уже не государство. Война законов шла с 90го, шестая статья ушла в марте.
В январе Вильнюс и Рига: сила применена, политического результата нет, отдававший распоряжение от него отрёкся. Исполнитель ставит не на того, кто приказывает, а на то, что структура завтра его прикроет. В январе система показала своим, что не прикрывает.
У ГКЧП не оказалось двух действующих полковников с кадрированным батальоном. Планка унизительно низкая, и результат по ней не «мало», а ноль. При миллионах в партии и под ружьём за трое суток от Бреста до Камчатки не нашлось никого, кто был готов совершить необратимое действие в пользу своей Родины.
Отсюда видно, чего стоит популярное объяснение про людей, которых якобы «завлек» Запад и которые предпочли джинсы великой державе.
Доступа к Западу у населения не было. Ни паспортов, ни валюты. Ездили и покупали те, кто потом конвертировал должность в собственность; первый легальный частный капитал в стране сделал ЦК ВЛКСМ.
Дефицит был распределительным: доступ решался статусом. Существовали «Берёзка», закрытые распределители, пайки. Государство объявило импортную вещь маркером близости к власти. Обвинять людей в том, что они правильно прочли ежедневно подаваемый начальством сигнал - идиотизм.
В марте 91 спросили на референдуме: три четверти проголосовали за сохранение Союза. В декабре не спросили никого. Претензия «выбрали джинсы» переносит ответственность с тех, кто был обязан по должности, на тех, кто ничего не решал.
Правопреемство СССР - место в Совете Безопасности, долги, ядерный арсенал - принято Россией в 1991ом. Конституция 93го: архитектура жива сегодня, поправки 2020 изменили детали, не конструкцию. Режим собственности, созданный приватизацией: отчасти сменился состав владельцев, зато способ владения прежний - собственность условна и зависит от близости к власти. Механизм передачи власти через назначение с ратификацией голосованием - изобретение 90х, у советской системы аналога нет. Протест против расширения НАТО, разворот над Атлантикой, Приштина, союзное государство с Белоруссией, многополярность – всё заявлено до 2000х.
С законами о политических преступлениях та же картина. 58 статья сталинского кодекса - «контрреволюционные преступления» - наследника не имеет. Как и 70ая хрущёвского, «антисоветская агитация и пропаганда».
Зато Закон о печати 1991 с понятием «злоупотребления свободой массовой информации». Зато 13 и 29 статьи Конституции 1993 с запретом "разжигания розни". Без этого невозможны ни 282 статья, ни иноагентство, ни «фейки».
Мы живём в мире победителей 1991.
Последнее. Мне было четырнадцать. Перестройка началась, когда мне было семь. Сравнивать степени несвободы было не с чем. В 1991 я увидел не снятие правила, а установку нового.
Объявили, что «пугояз побеждён» и ура-ура. Значит, усомниться в победе может только тот, кого победили. Так я впервые в сознательной жизни понял, что нужно не говорить, что думаешь.
Матиас Депфнер – миллиардер из «Аксель Шпрингера» (Bild, Welt. Politico и т.д.) , претендующий на то, чтобы быть главным голосом право-консервативного центра, разразился эссе, анонс которого вынесен аж на обложку Spectator. Запад в опасности! К оружию! Время всё спасти ещё есть! Депфнер - мужик немолодой и не сказать чтоб оригинальный мыслитель. Не Тиль, не Карп, не Андриссен. Этим и интересен. Он написал реферат, под которым мог бы подписаться коллективный Мерц о том, как видит проблему пожилой правый консерватор без любых изысков.
А видит он её так.
Мигрант. Он прибывает, как вода. Безличные слова: поток, давление, контроль. Откуда взялся спрос на приезжих, не спрашивается. Ни одной цифры рождаемости, ни слова о демографии, хотя цифр в эссе вообще-то много: и про ВВП, и про военные бюджеты, и про проценты свободы. Что 30 лет европейская промышленность работала на удешевление рабочих рук и что у миграции есть бенефициар – нет такой буквы.
Дочь. Внутренний враг внезапно. Социализм поддерживают не нуждающиеся, а «дочери высших классов». Бедные в эссе появляются ровно один раз, чтобы сообщить, что они не с левыми, и исчезают навсегда. Сыновей тоже нет. Зато женский пол задаёт тон как в 19ом веке: мужчина придерживается взглядов, женщина им подвержена. Барышня с брошюрами, которую надо перетерпеть. Текст стоит на праве сказать «нет», как отличие «западных обществ» от незападных. Но когда «нет» говорит женщина, это уже каприз.
Антисемит. Антисемитов не любит никто, поэтому они гордо стоят в центре конструкции врагов. Конструкция называется «треугольник несвободы»: антиамериканизм, антисемитизм, антикапитализм. Два угла - про ненависть к людям и к системе, третий про мнение об устройстве собственности. Так несогласие с системой распределения богатства становится предрассудком "из прошлого", с которым бессмысленно спорить.
Китай. Закрывает две дыры: идейный враг и причина деиндустриализации. Виноват, значит, дважды. И можно не спрашивать, кто именно выводил немецкие заводы в Китай. Договор ВТО выводил, буквально, пролоббированный и подписанный видимо тоже как бы сам собой. При этом Китай ломает главный довод эссе, построенный на Геродоте. «Свободные воюют лучше рабов» цитирует автор древних греков, а через пять абзацев сообщает, что демократические экономики слабеют, недемократические усиливаются и ИИ лидерство Китая вопрос времени.
Россия. Ей приписаны два достижения: раскол Запада и исчерпание его арсеналов. Классика: приписывание последствий собственных решений чужой воле. Описать «исчерпание собственных арсеналов» через сознательную злую волю противника – круто и напоминает старый анекдот про мерседес и каток: «рассказывай, как обгонял, как подрезал».
У "врагов" общее не идеология, а отсутствие внятной причины. Мигрант причины не имеет вовсе. Он - мы помним - явление природы. Дочь имеет психиатрическую – расстройство личности. Антисемит вечную: он не возникает, он просыпается в самых диких слоях общества. У Китая причина вынесена наружу в азиатское коварство. Россия израсходовала об себя западный арсенал из вредности. Враги - не сообщества с интересами, находящиеся в отношениях с другими сообществами. Нет, они буквально заводятся сами в тепле и сырости, как мышь в копне соломы у Аристотеля.
Так как враги самозародились, элиты Запада как бы и не причем. Не выводили производство, не удешевляли труд, не завозили рабочие руки, не принимали решений по ограничениям свобод и ревизии собственного общественного договора, не партнерствовали с диктатурами. Это отказ от ответственности посильнее, чем наше любимое "нас обманули". У нас хотя бы предполагается сделка и контрагент. Пусть и подлый.
Отсюда и то, чего в эссе нет ни одной строчки: рекомендаций. И нигде не сказано, как выглядит победа "ценностей Запада". Рассказано только, как выглядит поражение. "Баба, мигрант, русский и китаец забыли свое место. Так препоясаем же мечом чресла, братия, и загоним их под шконку во имя Афин, Рима, Иерусалима и Просвещения". Впечатление сокрушительное. У техномиллиардеров хотя бы позитивная программа есть, пусть и людоедская.
А видит он её так.
Мигрант. Он прибывает, как вода. Безличные слова: поток, давление, контроль. Откуда взялся спрос на приезжих, не спрашивается. Ни одной цифры рождаемости, ни слова о демографии, хотя цифр в эссе вообще-то много: и про ВВП, и про военные бюджеты, и про проценты свободы. Что 30 лет европейская промышленность работала на удешевление рабочих рук и что у миграции есть бенефициар – нет такой буквы.
Дочь. Внутренний враг внезапно. Социализм поддерживают не нуждающиеся, а «дочери высших классов». Бедные в эссе появляются ровно один раз, чтобы сообщить, что они не с левыми, и исчезают навсегда. Сыновей тоже нет. Зато женский пол задаёт тон как в 19ом веке: мужчина придерживается взглядов, женщина им подвержена. Барышня с брошюрами, которую надо перетерпеть. Текст стоит на праве сказать «нет», как отличие «западных обществ» от незападных. Но когда «нет» говорит женщина, это уже каприз.
Антисемит. Антисемитов не любит никто, поэтому они гордо стоят в центре конструкции врагов. Конструкция называется «треугольник несвободы»: антиамериканизм, антисемитизм, антикапитализм. Два угла - про ненависть к людям и к системе, третий про мнение об устройстве собственности. Так несогласие с системой распределения богатства становится предрассудком "из прошлого", с которым бессмысленно спорить.
Китай. Закрывает две дыры: идейный враг и причина деиндустриализации. Виноват, значит, дважды. И можно не спрашивать, кто именно выводил немецкие заводы в Китай. Договор ВТО выводил, буквально, пролоббированный и подписанный видимо тоже как бы сам собой. При этом Китай ломает главный довод эссе, построенный на Геродоте. «Свободные воюют лучше рабов» цитирует автор древних греков, а через пять абзацев сообщает, что демократические экономики слабеют, недемократические усиливаются и ИИ лидерство Китая вопрос времени.
Россия. Ей приписаны два достижения: раскол Запада и исчерпание его арсеналов. Классика: приписывание последствий собственных решений чужой воле. Описать «исчерпание собственных арсеналов» через сознательную злую волю противника – круто и напоминает старый анекдот про мерседес и каток: «рассказывай, как обгонял, как подрезал».
У "врагов" общее не идеология, а отсутствие внятной причины. Мигрант причины не имеет вовсе. Он - мы помним - явление природы. Дочь имеет психиатрическую – расстройство личности. Антисемит вечную: он не возникает, он просыпается в самых диких слоях общества. У Китая причина вынесена наружу в азиатское коварство. Россия израсходовала об себя западный арсенал из вредности. Враги - не сообщества с интересами, находящиеся в отношениях с другими сообществами. Нет, они буквально заводятся сами в тепле и сырости, как мышь в копне соломы у Аристотеля.
Так как враги самозародились, элиты Запада как бы и не причем. Не выводили производство, не удешевляли труд, не завозили рабочие руки, не принимали решений по ограничениям свобод и ревизии собственного общественного договора, не партнерствовали с диктатурами. Это отказ от ответственности посильнее, чем наше любимое "нас обманули". У нас хотя бы предполагается сделка и контрагент. Пусть и подлый.
Отсюда и то, чего в эссе нет ни одной строчки: рекомендаций. И нигде не сказано, как выглядит победа "ценностей Запада". Рассказано только, как выглядит поражение. "Баба, мигрант, русский и китаец забыли свое место. Так препоясаем же мечом чресла, братия, и загоним их под шконку во имя Афин, Рима, Иерусалима и Просвещения". Впечатление сокрушительное. У техномиллиардеров хотя бы позитивная программа есть, пусть и людоедская.
Интеллектуальная мода сезона: ставить гендер на место позиции на социальной лестнице. Буквально, сиськи вместо кошелька, диплома, должности и списка прочитанного.
Вчера этим щеголял правый Дёпфнер, которого мы здесь разбирали и объяснял, что сторонники социализма сейчас не из нуждающихся, а из дочерей высших классов. Слово «дочери» не объясняет ничего, оно задаёт несерьезный тон. Сегодня то же самое, хотя и с противоположного конца спектра исполняет родной и глубокоуважаемый блог Толкователь. Комментирует исследование РГСУ где опрашивали 6280 мужчин: половина жалуется на стресс, 49% ходят на диспансеризацию реже раза в год, 47% неправильно питаются, 43% работают ненормированный день, 41% мало двигается. Вывод: мужчинам тяжело, наукой они заброшены, И потому - "Россия худшее место для мужчины".
Начнём с анкеты, потому что она прекрасна. 41% мало двигается. Это жалоба монтажника? Человека, кладущего шпалы? А ненормированный рабочий день вообще не самочувствие, а статья 101 ТК: особый режим, который вписывают в договор по перечню должностей. Перечень везде один: начальники и специалисты. У станка режим другой. Нормированный день там не подарок природы, а сто лет профсоюзной борьбы. Про вахту в анкете, разумеется, ни слова. Как и про вредность, про травматизм и прочее, что по настоящему убивает. Зато есть стресс, "некогда на диспансеризацию" и мало овощей. Это список недомоганий офиса. Квоты, кстати, в анкете заданы по возрасту и размеру населённого пункта. Занятость не контролируется никак, в стотысячном городе есть и завод, и отделение банка.
Настоящая же работающая переменная известна. Смертность мужчин 30–54 лет с высшим образованием в 2,8 раза ниже, чем у ровесников без диплома; в группе 30–34 разрыв четырёхкратный. Внутримужской разрыв по «диплому» того же порядка, что и весь хвалёный "разрыв между полами". В исследовании фактически опрошен слой с самой низкой мужской смертностью, взыскующий правильного питания, а выводы распространены на слой с самой высокой.
В пересказе Толкователя появляется трогательная дилемма: денег на медицину не хватает, и мужчина жертвенно выбирает лечить не себя, а жену и детей. Особенно зубы, они нынче дорогие. В исследовании РГСУ нет ни про деньги, ни про стоматологию, ни про выбор кого лечить. Зато 49% респондентов назвали условием сохранения здоровья дешёвую и качественную медицину, то есть предъявили счёт государству. В пересказе счёт предъявлен жене. «Дорогой» во всех смыслах.
Прелесть приёма в цене. Про доход неприлично, про образование пришлось бы открывать таблицу и так далее вплоть до нетривиальной мысли, может у нас в стране что-то помимо дефицита подвижности происходит в последние лет пять, что мужскую смертность растит. Но это считай сразу статья, зато пол бесплатен.
Немецкий миллиардер-издатель и русский почвенник. Ни одного общего тезиса, но прием один на двоих. Оба на самом деле говорят про власть и про право на кусочек этой власти. У Дёпфнера решается, чей голос вообще засчитывается как политическое мнение. У Толкователя - кому положена доля в общественном внимании, в бюджете здравоохранения, в сочувствии. И оба объясняют, почему женщин из очереди за этим кусочком надо бы подвинуть.
Вопросу 150 лет. Аргументы тогда были солиднее: нет образования, нет собственности, не служит, слишком чувствительна для серьезных дел. От всего арсенала осталось два довода. Один: дурында малолетняя просто тупая от избытку сытости, чего её слушать. Второй: жена своей дорогой челюстью мешает мужику дойти до флюорографии. А так бы жил и жил. Спор так то продвинулся. Сто лет назад доказывали, что женщина не человек. Теперь объясняют, что она дорого обходится в стоматологии.
Вчера этим щеголял правый Дёпфнер, которого мы здесь разбирали и объяснял, что сторонники социализма сейчас не из нуждающихся, а из дочерей высших классов. Слово «дочери» не объясняет ничего, оно задаёт несерьезный тон. Сегодня то же самое, хотя и с противоположного конца спектра исполняет родной и глубокоуважаемый блог Толкователь. Комментирует исследование РГСУ где опрашивали 6280 мужчин: половина жалуется на стресс, 49% ходят на диспансеризацию реже раза в год, 47% неправильно питаются, 43% работают ненормированный день, 41% мало двигается. Вывод: мужчинам тяжело, наукой они заброшены, И потому - "Россия худшее место для мужчины".
Начнём с анкеты, потому что она прекрасна. 41% мало двигается. Это жалоба монтажника? Человека, кладущего шпалы? А ненормированный рабочий день вообще не самочувствие, а статья 101 ТК: особый режим, который вписывают в договор по перечню должностей. Перечень везде один: начальники и специалисты. У станка режим другой. Нормированный день там не подарок природы, а сто лет профсоюзной борьбы. Про вахту в анкете, разумеется, ни слова. Как и про вредность, про травматизм и прочее, что по настоящему убивает. Зато есть стресс, "некогда на диспансеризацию" и мало овощей. Это список недомоганий офиса. Квоты, кстати, в анкете заданы по возрасту и размеру населённого пункта. Занятость не контролируется никак, в стотысячном городе есть и завод, и отделение банка.
Настоящая же работающая переменная известна. Смертность мужчин 30–54 лет с высшим образованием в 2,8 раза ниже, чем у ровесников без диплома; в группе 30–34 разрыв четырёхкратный. Внутримужской разрыв по «диплому» того же порядка, что и весь хвалёный "разрыв между полами". В исследовании фактически опрошен слой с самой низкой мужской смертностью, взыскующий правильного питания, а выводы распространены на слой с самой высокой.
В пересказе Толкователя появляется трогательная дилемма: денег на медицину не хватает, и мужчина жертвенно выбирает лечить не себя, а жену и детей. Особенно зубы, они нынче дорогие. В исследовании РГСУ нет ни про деньги, ни про стоматологию, ни про выбор кого лечить. Зато 49% респондентов назвали условием сохранения здоровья дешёвую и качественную медицину, то есть предъявили счёт государству. В пересказе счёт предъявлен жене. «Дорогой» во всех смыслах.
Прелесть приёма в цене. Про доход неприлично, про образование пришлось бы открывать таблицу и так далее вплоть до нетривиальной мысли, может у нас в стране что-то помимо дефицита подвижности происходит в последние лет пять, что мужскую смертность растит. Но это считай сразу статья, зато пол бесплатен.
Немецкий миллиардер-издатель и русский почвенник. Ни одного общего тезиса, но прием один на двоих. Оба на самом деле говорят про власть и про право на кусочек этой власти. У Дёпфнера решается, чей голос вообще засчитывается как политическое мнение. У Толкователя - кому положена доля в общественном внимании, в бюджете здравоохранения, в сочувствии. И оба объясняют, почему женщин из очереди за этим кусочком надо бы подвинуть.
Вопросу 150 лет. Аргументы тогда были солиднее: нет образования, нет собственности, не служит, слишком чувствительна для серьезных дел. От всего арсенала осталось два довода. Один: дурында малолетняя просто тупая от избытку сытости, чего её слушать. Второй: жена своей дорогой челюстью мешает мужику дойти до флюорографии. А так бы жил и жил. Спор так то продвинулся. Сто лет назад доказывали, что женщина не человек. Теперь объясняют, что она дорого обходится в стоматологии.
23 августа 1943 года взяли Харьков, и Курская битва «официально» закончилась. Вспоминают её обычно как танковое сражение или как пример успешной контрстратегии. Мне всегда интереснее было смотреть на неё как на задачу о выборе из тех, что решаются не только генералами.
Немецкое наступление перенесли с мая на июль. Причина выглядела разумно: накопить новую технику. «Тигры», «Пантеры», «Фердинанды» - ставка на то, что качество отдельных образцов решит задачу, которую не решает наличная масса. Перенос выглядел как сохранение возможностей. Он оказался их растратой . За два месяца ожидания на Курской дуге мы дорыли восемь полос обороны глубиной до трёхсот километров, вывезли население, пристреляли артиллерию, расставили резервы.
При этом по цифрам немцы «Цитадель» скорее выиграли. Советские потери были сильно выше, под Прохоровкой Пятая гвардейская танковая была выбита, а Ротмистров попал под расследование комиссии ГКО. Но 12 июля, когда «Цитадель» ещё шла, началось наступление под Орлом. 3 августа под Белгородом. Отвечать было нечем. Степной фронт стоял нетронутым в резерве; немецкого Степного фронта не существовало.
Проиграно оказалось не сражение. Проиграна была возможность следующего хода.
То же самое на другом поле.
Больница. Пациент, которому плохо, а чем именно плохо - пока непонятно. Анализы говорят, что болезнь из быстрых: такие убивают за дни. Врач может начать лечить сегодня, наугад, по вероятной догадке. Может дождаться исследований, получить точный ответ через два-три дня и лечить прицельно. Может сказать самую распространённую фразу медицины: давайте понаблюдаем.
Обычно это неверно описывают как выбор между решительностью и осторожностью.
Лечить наугад значит купить время ценой ясности: часть картины смажется, разбираться с первопричиной потом придётся в худших условиях. Ждать точности - купить ясность ценой времени, причём времени не своего: пока идёт очередь на исследование и работает лаборатория, болезнь идёт своим ходом. Врач соревнуется ведь не с болезнью, а с пропускной способностью учреждения. Бесплатного варианта нет вообще, ровно как не было на Войне. «Понаблюдаем» не третий вариант. Это отказ от хода, замаскированный под ход, а платит за него не тот, кто его делает. Назначенное лекарство, если оно ошибочно, видно в карте и в разборе. Наблюдение следов не оставляет: пациенту стало хуже само. Врач сохранил свои возможности, не ошибся. Сузились возможности у пациента.
Пример попроще. Всякий, кто занимался избирательными кампаниями, знает: посредственная полиграфия, розданная в срок, стоит бесконечно дороже безупречной, приехавшей после дня голосования. В штабах спорят при этом о качестве - макет, бумага, фото. Или о «наблюдении» - «давайте ещё раз подумаем».
Отсюда две оси, на которых стоит всякий кризис.
1. У любого решения есть цена, включая решение не решать.
2. Цену хода нельзя измерить в момент хода, потому что измеряется она возможностями для следующего хода. Иногда дешевый ход, закрывающий три следующих, дороже дорогого, открывающего пять. А иногда без «дешевого хода» - без особых затей дать стероиды в острую фазу неконтролируемого воспаления - не будет всех остальных. Пациент не доживет. Ковид это прям отлил в граните. Выигрывает не тот, кто нашёл лучшее решение, а тот, у кого поле возможностей в каждый момент времени оказывается шире.
И тогда вопрос перестаёт быть стратегическим и делается институциональным. Врач, который наблюдает, ведёт себя разумно в системе, где наказывают за назначение и не наказывают за выжидание. Штаб, который переносит операцию, ведёт себя разумно там, где карают за поражение, а не за упущенное время. В результате инерция всегда оказывается на выходе дороже любого из обсуждавшихся вариантов.
Ну и проигрывает не тот, у кого кончились ресурсы. Проигрывает тот, у кого кончились ходы. Это разные виды банкротства. Еще один герой 23 августа - Пригожин - не даст соврать.
Немецкое наступление перенесли с мая на июль. Причина выглядела разумно: накопить новую технику. «Тигры», «Пантеры», «Фердинанды» - ставка на то, что качество отдельных образцов решит задачу, которую не решает наличная масса. Перенос выглядел как сохранение возможностей. Он оказался их растратой . За два месяца ожидания на Курской дуге мы дорыли восемь полос обороны глубиной до трёхсот километров, вывезли население, пристреляли артиллерию, расставили резервы.
При этом по цифрам немцы «Цитадель» скорее выиграли. Советские потери были сильно выше, под Прохоровкой Пятая гвардейская танковая была выбита, а Ротмистров попал под расследование комиссии ГКО. Но 12 июля, когда «Цитадель» ещё шла, началось наступление под Орлом. 3 августа под Белгородом. Отвечать было нечем. Степной фронт стоял нетронутым в резерве; немецкого Степного фронта не существовало.
Проиграно оказалось не сражение. Проиграна была возможность следующего хода.
То же самое на другом поле.
Больница. Пациент, которому плохо, а чем именно плохо - пока непонятно. Анализы говорят, что болезнь из быстрых: такие убивают за дни. Врач может начать лечить сегодня, наугад, по вероятной догадке. Может дождаться исследований, получить точный ответ через два-три дня и лечить прицельно. Может сказать самую распространённую фразу медицины: давайте понаблюдаем.
Обычно это неверно описывают как выбор между решительностью и осторожностью.
Лечить наугад значит купить время ценой ясности: часть картины смажется, разбираться с первопричиной потом придётся в худших условиях. Ждать точности - купить ясность ценой времени, причём времени не своего: пока идёт очередь на исследование и работает лаборатория, болезнь идёт своим ходом. Врач соревнуется ведь не с болезнью, а с пропускной способностью учреждения. Бесплатного варианта нет вообще, ровно как не было на Войне. «Понаблюдаем» не третий вариант. Это отказ от хода, замаскированный под ход, а платит за него не тот, кто его делает. Назначенное лекарство, если оно ошибочно, видно в карте и в разборе. Наблюдение следов не оставляет: пациенту стало хуже само. Врач сохранил свои возможности, не ошибся. Сузились возможности у пациента.
Пример попроще. Всякий, кто занимался избирательными кампаниями, знает: посредственная полиграфия, розданная в срок, стоит бесконечно дороже безупречной, приехавшей после дня голосования. В штабах спорят при этом о качестве - макет, бумага, фото. Или о «наблюдении» - «давайте ещё раз подумаем».
Отсюда две оси, на которых стоит всякий кризис.
1. У любого решения есть цена, включая решение не решать.
2. Цену хода нельзя измерить в момент хода, потому что измеряется она возможностями для следующего хода. Иногда дешевый ход, закрывающий три следующих, дороже дорогого, открывающего пять. А иногда без «дешевого хода» - без особых затей дать стероиды в острую фазу неконтролируемого воспаления - не будет всех остальных. Пациент не доживет. Ковид это прям отлил в граните. Выигрывает не тот, кто нашёл лучшее решение, а тот, у кого поле возможностей в каждый момент времени оказывается шире.
И тогда вопрос перестаёт быть стратегическим и делается институциональным. Врач, который наблюдает, ведёт себя разумно в системе, где наказывают за назначение и не наказывают за выжидание. Штаб, который переносит операцию, ведёт себя разумно там, где карают за поражение, а не за упущенное время. В результате инерция всегда оказывается на выходе дороже любого из обсуждавшихся вариантов.
Ну и проигрывает не тот, у кого кончились ресурсы. Проигрывает тот, у кого кончились ходы. Это разные виды банкротства. Еще один герой 23 августа - Пригожин - не даст соврать.
28 августа Москва проводит онлайн-голосование о переносе памятника Пушкину. Вопрос частный, механизм интереснее вопроса.
Градостроительные и подобные решения в России проходят через публичные слушания. Механизм придумали в нулевые, и с тех пор его взломали с обеих сторон. Зал вмещает двести человек, район насчитывает сто тысяч. Заседание идёт в будний день, значит прийти может тот, кого отпустили с работы или кому за это заплатили. Дальше начинается соревнование мобилизаций: с одной стороны бюджетники, присланные заполнить помещение, с другой организованная группа, которая заранее собрала список выступающих и по итогам объявляет себя голосом всех жителей.
Обе стороны при этом уверены, что представляют горожан. Проверить это нельзя, потому что механизм не рассчитан на измерение. Он рассчитан на протокол.
Цифровой референдум снимает ровно эту проблему. Верифицированная учётная запись с постоянной регистрацией означает, что голосует тот, кто здесь живёт, а не тот, кого привезли. Платформа спрашивает не двести человек, а всех, кто захотел ответить. «Активный гражданин» с 2014 года приучил город к тому, что опрос — рутина, а не событие.
Цифровая легитимность моя любимая тема, и собирается она из комфорта и надёжности платформы. Человек доверяет голосованию так же, как банковскому приложению: вход занимает три секунды, интерфейс не подводит, система не падает. Зрелость инфраструктуры дошла до состояния, при котором прямой опрос горожан обходится дешевле и даёт более честную картину, чем зал со стульями. Остаётся сделать результат обязывающим, и тогда слушания можно закрывать за ненадобностью.
🗿 Почему я проголосую против
Инициатива Михалкова строится на том, что памятник стоит на месте снесённой колокольни, и перенос восстановит историческую справедливость. Про успокоение души Александра Сергеевича режиссёр высказался отдельно, тут я комментировать не берусь.
Аргумент про занятое сакральное место в большом городе не работает. Тверскую расширяли в тридцатые за счёт снесённых и передвинутых домов. Новый Арбат прорубили через Собачью площадку. Любая московская точка для кого-то была занята чем-то важным, и монастырь XVII века тоже поставили не на пустоте.
Дом в Сокольниках, где я вырос, стоит в лесу, который до вятичей населяли меря и мещера. Лесом у них распоряжается Вирява, мать леса. Если прежняя сакральность становится основанием для переноса нынешнего, до Вирявы очередь тоже дойдёт, вопрос в порядке.
Дальше, вернуть на историческое место нельзя. Монастыря, к которому памятник был обращён, нет с 1937 года. Развернувшись на 180 градусов, Пушкин будет смотреть на кинотеатр и фонтан. Восстанавливается координата, композиции больше нет.
И арифметика. На Тверском бульваре памятник простоял семьдесят лет, с 1880 по 1950. На нынешнем месте стоит семьдесят шесть. По сроку давности нынешнее место не менее историческое чем прежнее. Так что зайду и проголосую против.
Градостроительные и подобные решения в России проходят через публичные слушания. Механизм придумали в нулевые, и с тех пор его взломали с обеих сторон. Зал вмещает двести человек, район насчитывает сто тысяч. Заседание идёт в будний день, значит прийти может тот, кого отпустили с работы или кому за это заплатили. Дальше начинается соревнование мобилизаций: с одной стороны бюджетники, присланные заполнить помещение, с другой организованная группа, которая заранее собрала список выступающих и по итогам объявляет себя голосом всех жителей.
Обе стороны при этом уверены, что представляют горожан. Проверить это нельзя, потому что механизм не рассчитан на измерение. Он рассчитан на протокол.
Цифровой референдум снимает ровно эту проблему. Верифицированная учётная запись с постоянной регистрацией означает, что голосует тот, кто здесь живёт, а не тот, кого привезли. Платформа спрашивает не двести человек, а всех, кто захотел ответить. «Активный гражданин» с 2014 года приучил город к тому, что опрос — рутина, а не событие.
Цифровая легитимность моя любимая тема, и собирается она из комфорта и надёжности платформы. Человек доверяет голосованию так же, как банковскому приложению: вход занимает три секунды, интерфейс не подводит, система не падает. Зрелость инфраструктуры дошла до состояния, при котором прямой опрос горожан обходится дешевле и даёт более честную картину, чем зал со стульями. Остаётся сделать результат обязывающим, и тогда слушания можно закрывать за ненадобностью.
🗿 Почему я проголосую против
Инициатива Михалкова строится на том, что памятник стоит на месте снесённой колокольни, и перенос восстановит историческую справедливость. Про успокоение души Александра Сергеевича режиссёр высказался отдельно, тут я комментировать не берусь.
Аргумент про занятое сакральное место в большом городе не работает. Тверскую расширяли в тридцатые за счёт снесённых и передвинутых домов. Новый Арбат прорубили через Собачью площадку. Любая московская точка для кого-то была занята чем-то важным, и монастырь XVII века тоже поставили не на пустоте.
Дом в Сокольниках, где я вырос, стоит в лесу, который до вятичей населяли меря и мещера. Лесом у них распоряжается Вирява, мать леса. Если прежняя сакральность становится основанием для переноса нынешнего, до Вирявы очередь тоже дойдёт, вопрос в порядке.
Дальше, вернуть на историческое место нельзя. Монастыря, к которому памятник был обращён, нет с 1937 года. Развернувшись на 180 градусов, Пушкин будет смотреть на кинотеатр и фонтан. Восстанавливается координата, композиции больше нет.
И арифметика. На Тверском бульваре памятник простоял семьдесят лет, с 1880 по 1950. На нынешнем месте стоит семьдесят шесть. По сроку давности нынешнее место не менее историческое чем прежнее. Так что зайду и проголосую против.