Выходит вал статей по влиянию LLM на инфраструктуру официальной науки(спойлер – рвущее в клочья).

По западным грантовым фондам число заявок выросло на две трети с запуска ChatGPT, по отдельным направлениям (медицина, например) в два-три раза. В США объявили что заявки, написанные ИИ, рассматриваться не будут. Британский медицинский совет сделал интервью обязательными для всех шорт-листников.


В наиболее продвинутых ВУЗах создаются лучшие модели для генерации заявок. Их обучают на корпусе уже одобренных грантов конкретного фонда. У элитных университетов они есть, у остальных нет. Это уже не «ИИ против человека». Это непреодолимое структурное преимущество условного Гарварда над провинциальным колледжем, обналиченное в долларах грантового финансирования.

Зрелая схоластика тринадцатого–пятнадцатого веков это не «ритуал вместо знания», как излагают в школе. Это система, в которой воспроизводство позиции внутри института стало важнее производства знания. Институт сложился, ставки внутри него выросли, внешние проверки ослабли - теология не «падает», в отличие от моста, скажем.

Диспуты, цепочки авторитетов, комментарий на комментарий – базово умные инструменты, ставшие самоценным навыком. Карьера строилась на виртуозном владении формой. Параллель прозрачная, но с поправкой. В классической схоластике производство формы стоило труда, сопоставимого с производством содержания. Чтобы написать приличный комментарий на «Сентенции» Петра Ломбардского, надо было реально знать Сентенции и уметь складывать слова в предложения.

С LLM корреляция рвётся. Стоимость формы обвалилась почти до нуля. Индекс Хирша, импакт-фактор, число публикаций, формальные критерии заявок были несовершенными, но всё-таки прокси чего-то. Сейчас они становятся шумом, производимым почти бесплатным инструментом.

Ритуал перестал быть даже фильтром трудолюбия.

Сломал в итоге схоластику не гуманизм, как опять же нас в школе учили. Ее снесла инфраструктура: печатный станок, возврат к первоисточникам, княжеские дворы как альтернативная система патронажа. Менялись не методы, менялись сети распределения денег.

Сегодня мы наблюдаем тот же сдвиг. Палантировский Meritocracy Fellowship – структурный сигнал. Компания на 200 млрд рыночной капитализации публично заявляет: дипломы Гарварда, Принстона и Йеля внутри неё ничего не значат. Платят 5500 дол в месяц десяткам ребят с высоким школьным выпускным балом, четыре месяца семинаров по американской истории и основам Запада (патриотов же растят!), дальше работа на реальных проектах.

Тиль 15 лет платит 100 тыс лучшим студентам за то, чтобы бросить университет. Растут частные лаборатории, прямые контракты под результат, военные исследовательские программы под конкретный продукт — параллельный контур, в котором ритуал не оплачивается, потому что заказчик платит за работающую модель, а не за статью. Другие бигтехи делают тоже самое, но без обличительного пафоса и не напоказ.

Здесь стоит вспомнить «Темное просвещение» Ярвина с понятием «Собор» - единый идеологический комплекс университетов, прессы, фондов и бюрократии, монополизировавший производство легитимного знания и ставший самовоспроизводящимся. Тиль и Карп делают именно это - вынимают деньги, талант и валидацию из университетско-журнальной системы и переносят в реальный мир.

А что у нас? Чёрт знает.

Те же грантовые заявки, написанные моделями, монополия элитных институтов на гранты через качество заявки и связей. Нет данных о том, сколько диссертаций защищено по покупным текстам. Нет данных о том, какая часть публикаций в ваковских журналах оплачена напрямую или прошла через посредников. Нет данных о том, какая доля заявок в госфонды написана языковыми моделями. Раньше существовала индустрия накрутки индексов цитирования по российскому периметру; никуда она не делась, просто переключилась на внутренние базы и стала ещё менее видимой.

Один Собор виден. Другой - в тишине, буквально "катакомбная церковь". У первого есть Тиль, Карп и Ярвин - которые знают, что делают. У нас и этого нет. Единственная важная мысль для нас во всей истории.

Прочитал у коллег, что будущий омбудсмен Лантратова взялась за компьютерные игры. Полез смотреть первоисточник - классика жанра, лабораторно чистая.

Сверху - стандартный антиигровой набор. Скулшутеры, ЛГБТ-пропаганда, террористы из «Крокуса». Либо поддержи, либо ты на стороне детоубийц.

Если выключить сигнал с надрывом и смотреть предложения, картина меняется. Запретов практически нет. Зато: прокатные удостоверения по аналогии с кино; суверенная возрастная маркировка, акциз на каждую копию иностранной игры, перечисление 10% оборота в специализированный фонд поддержки отечественных видеоигр, освобождение от акцизов для разработчиков с "традиционными ценностями».

По сути - новая регуляторная вертикаль с денежным потоком и распределительной функцией. Орган, выдающий удостоверения. Орган, ведущий реестр. Фонд, принимающий 10% от оборота с иностранцев. Комиссия, распределяющая гранты.

Чтобы такое продать, нужна упаковка. «Национальная безопасность» - универсальный ключ, открывающий финансирование, ускоряющий согласования и, главное, переводящий обсуждение из плоскости «эффективно или нет» в плоскость «лоялен или нет». Проект перекладывается из одной бюрократической категории в другую, более полномочную.

Дальше начинается то, что делает всю конструкцию заранее обречённой. Прокатное удостоверение работает в кино, потому что у фильма локализованный канал - кинотеатр, ТВ, лицензированный стриминг. У игры дистрибуция распределённая: Steam, торренты, мобильные магазины, региональные обходы, серверы за пределами юрисдикции.

Самый сильный пример самой Лантратовой её же модель и ломает - пользовательская карта «Крокуса» в Counter-Strike. Контент создан после выпуска игры, лежит на сервере вне РФ, никакой лицензией базового продукта не покрывается, даже если бы она и была. Предлагаемый инструмент не достаёт и не может достать до объекта, который спикер назначил главной угрозой.

Но регулятор обязан производить деятельность. И поскольку до настоящих скулшутерских серверов на чужих хостах он не дотягивается, давить будет туда, где дотянется - по крупным легальным издателям. Их будут штрафовать (и уже штрафуют), требовать переэкспертизы, придираться к маркировке. Базовая траектория любого регулятора с ошибочной целевой функцией: бить по доступному и отчитываться "выбитым из доступного" как результатом победы над угрозой.

Типовая история российского регулирования последних лет. Сначала диагностируется угроза с некой как бы фактурой. Потом постулируется смежность с какой-нибудь индустрией, причём без выстроенной причинной цепочки - через близость предметов в общественном сознании. Потом упаковывается в национальную безопасность. Потом проектируется орган с входным фильтром и распределительной кассой. Потом принимается. Потом не работает по заявленной цели, но зато производит штатные расписания, отчёты, ренту с тех, кто не может уйти и обещания примерно наказать таки всех, кто ушел от этого счастья.

Закон о суверенизации Рунета собран по этой схеме: фактура киберугроз, оборудование ТСПУ, Центр мониторинга, постоянный процесс, при том, что VPN-обходы как работали, так и работают. Маркировка ЛГБТ-контента, регулирование рекомендательных алгоритмов, локализация персональных данных - всё построено в той же последовательности шагов и с абсолютной слепотой к фактическому объекту регулирования.

Игры - новая аудитория для отлаженной формы. Шаблон не требует, чтобы инструмент решал заявленную проблему. Шаблон требует, чтобы орган существовал, имел денежный поток и мог отчитываться деятельностью. Эти три условия выполнены, остальное вторично.

Очевидно, таких контор будет ещё много, и каждая следующая будет описана тем же языком с риторическим усилением, всегда необходимым чтобы продвинуть новый продукт на насыщенном рынке. Другое дело, что количество переходит в качество и в какой-то момент щедро оплаченные усилия перестают обогревать воздух и нет-нет да и сломают что-то из реальной жизни. Впрочем, это другая история, происходящая все чаще и со все более неприятными для доверия к государству последствиями.

Интересная тема как «мэр-социалист» в НЙ борется с «финансовым капитализмом». Скандал последних дней: Мамдани деанонимизировал пентхауз одного сверхкрупного хеджфондовского насоса по имени Гриффин. Вот, говорит, жильё за четверть миллиарда, в котором никто не живёт. Мы такие хаты обложим спецналогом. 51 млн просмотров ролика сделали его самым популярным контентом Мамдани в истории.

Дальше начинается собственно интересное: две риторические конструкции, через которые правый Нью-Йорк объясняет народу, какой Мамдани ужасный.

Первая конструкция: исход богачей. Социалист в мэрии прогонит налогооблагаемую базу. Богатые уедут в Палм-Бич, корпорации — в Даллас, Нью-Йорк превратится в Детройт.
Опровергать лень. Один факт. Гриффин с конторой своей переехал в Майами за три года до того, как Мамдани вообще задумался про выборы. Тезис «исхода» нужен правому Нью-Йорку для того, чтобы списать на "проклятого коммуниста" десятилетия корпоративных решений, принятых до него. Мамдани тут не причина, а удобный козёл отпущения. Рынок недвижимости и число сделок в люкс-сегменте в НЙ продолжают тем временем бить рекорды.

Вторая конструкция интереснее: персонализация политики. Называть имена миллиардеров — «безответственно» в эпоху политического насилия. Сам Гриффин сравнивает ролик с обстановкой, в которой убили CEO UnitedHealthcare (крупнейший страховщик здравоохранения США) и стреляли в Трампа. Чемпионов экономического роста убивает атмосфера ненависти, мол.

Аргумент ещё менее релевантен, чем разговоры про «исход». Социология: GenLab по студентам колледжей — 45% сочувствуют Манджионе (убийце), 17% — застреленному CEO, 37% — отказ. Среди тех, у кого четкая позиция — 73 на 27 в пользу убийцы. YouGov: подсудимый за политическое убийство популярнее у молодых американцев, чем избранный глава государства. Среди американцев, которым страховая отказывала в покрытии — 33% позитивно к Манджионе. Среди тех, кому не отказывала, — около 9%. Опыт системного отказа конвертируется в одобрение акта насилия в 3,5 раза.

Краудфандинг на адвокатов Манджионе — миллион с гаком. Одобрение UnitedHealthcare упало с 48% до 35% — минимум за всю историю наблюдений. Симпатия к стрелявшему оказывается устойчивее, чем компания, в которую он стрелял.

Говорящие «нельзя персонализировать политику» требуют продолжения старой нормы, в которой топ-менеджер защищён моральным консенсусом. Этот консенсус полностью прекратил существование в когорте 18–45 лет. Десятилетиями он звучал так: «они руководят сложной системой, и, если что-то идёт не так — это вина системы, а не лиц, ведь они стараются для общей пользы». В обмен общество получало плоды роста и обещание мобильности. Этот тезис мертв. Мамдани, в отличие от своих критиков, читает социологию, а не передовицы уважаемых СМИ. Он понимает, что в обществе, где работает современный популизм, моральный иммунитет корпоративного начальства исчерпан. Назвать имя и показать адрес - не "эскалация". Это согласование риторики с уже произошедшим.

Мира, существовавшего до 2008-го и находившегося в переходном положении до кризиса стоимости жизни 20-х, больше нет. В том мире богатые ещё могли «уйти», потому что вместе с ними уходил капитал. В том мире персонализация политики работала на консолидацию против атакующего, потому что общество защищало жертву. В нынешнем мире капитал УЖЕ ушёл туда, где он зарабатывает. Жертва-CEO больше не получает бонуса общественной защиты от того, что её убили, ведь защита стала вопросом политическим, а не моральным.

История эта не только и не столько про США. На повестке везде новая классовая борьба, где класс - не совокупность «занятых» в неких отраслях или имеющих определённый уровень образования и доходов, а поколенческая совокупность, совокупность получающих определённые виды информации и испытывающих определённый набор эмоций по этому поводу. Мамдани это понимает, а вот «нью-йоркские богатые» очевидно нет.

В немецких бестселлерах плотно сидит книга фон Редекер "Эта тяга к жёсткости. О новом фашизме". Тонкая образованная немка из старой профессорской фамилии, наследница Франкфуртской школы объясняет немцам, что в мире происходит.

Идея у неё простая. Правые мобилизуются не вокруг реальной собственности, а вокруг претензий на то, что собственностью быть не может: "моя нация", "моя жена", "моя традиция", "мой бензиновый двигатель", "моё право обзывать соседа". На любое сопротивление этим претензиям со стороны феминисток, мигрантов, экоактивистов  включается рефлекс "у меня крадут моё". Дальше образ врага, чрезвычайное положение, желание врага уничтожить. Это и есть новый фашизм.

Фирменный приём ее школы. Хоннет в своё время провернул то же самое с классовой борьбой - заменил на "борьбу за признание". У него люди борются не за то, чтобы с голоду не сдохнуть, а за Anerkennung — за то, чтобы их видели и признавали. У фон Редекер тот же манёвр, только с собственностью: люди защищают свои нарциссические претензии на обладание. В результате получается мир, где политика - спор моральных интуиций, фашизм - досадный коммуникативный сбой и всё это в принципе лечится более качественной коммуникацией плюс чуть более щедрой социальной политикой.

Но есть вопросы. Если фашизм - это "защита присвоенного через насилие против бессильных", то на каком основании вообще проводится граница между ним и любым другим режимом? Саудовская монархия защищает "свою страну, своих женщин, свой ислам" через государственное насилие - это что? Россия делает то же самое со своей версией традиции. Турция Эрдогана. Венгрия. Польша. Италия, где Мелони вращая глазами верещит "Roma" на митингах с факелами? Под определение фон Редекер подпадает любое государство, защищающее то, что считает "своей базой" через принуждение. То есть просто всякое государство как таковое, потому что присвоение и есть база господства и любая власть начинается с того, что отбирает у тебя что-то и называет это "нашим".

Чем именно отличается режим, который под уголовными санкциями запрещает ЛГБТ-пропаганду, от режима, который под уголовными санкциями принуждает к её принятию, штрафует за неправильное местоимение, увольняет профессоров за неправильные взгляды? Структурно — ничем. Это два направления одного вектора государственно-нормативного насилия. И там, и там "защита фантомного обладания" — правильная гендерная норма vs. традиционная семья. И там, и там бессильный враг. И там, и там моральная паника и чрезвычайные меры. Если применить рамку фон Редекер последовательно, Берлин 2026 вполне попадает под её определение "нового фашизма".

Получается, что книга не столько про то, что происходит, сколько про идеологию старого немецкого образованного среднего класса: фон в фамилии, биохоф детства, маршрут Тюбинген-Кембридж-Гумбольдт, читают Zeit, сортируют мусор, едят овощи, голосуют за Зелёных с лёгким отклонением к либералам. Мораль, на которой построена книга, — это их мораль: универсалистская, эмпатичная, антирасистская, экологическая. Сословный образ мышления и жизни выдается за общечеловеческий, и аудитория с радостью узнавания читает: "да-да, это про нас, мы хорошие, плохие — там, за углом".

А этот класс прямо сейчас сжимается с двух сторон. Снизу — мигранты, прекариат, провинция, AfD-избиратель, все, кто отказывается признавать культурное превосходство Берлина-Гамбурга-Мюнхена. Сверху - техно-олигархи, которые автоматизируют производство текстов, концептов и образов, обесценивая культурный капитал, бывший поколениями единственной валютой образованного слоя. Между ними академическая левизна сидит и пишет книги о том, что во всём виноваты плохие моральные наклонности у плохих людей.

Смотреть на это смешно и грустно одновременно

На этой неделе испанское региональное правительство (Канары) отказало центральному в приёме круизного корабля с хантавирусом, который так всех перепугал. Риск ничтожный (вирус не аэрозольный, передача редкая, смерти уже произошли до этого театра). Клавихо, президент Канар, просто сказал: не приму, потому что могу. Неделю велись переговоры, в итоге судно пришло в Тенерифе, когда вспышка очевидно иссякла.
Это копирует Diamond Princess (Япония, 2020) и еще несколько кейсов с «ковид-круизами». Различие одно: в 2020 система ещё хоть как-то работала, сейчас уже нет.

Что в 2020.
Была общая рамка. ВОЗ издала 80 документов за три месяца. IHR (Международные санитарные правила) внезапно начали работать как норма, хотя полтора десятилетия лежали мёртвым грузом. Страны слушали друг друга, было напряжение, но была коммуникация. Наконец, врачи общались, статьи писались, происходило совместное накопление опыта на низовых уровнях. Была система. Теперь США вышли из ВОЗ (январь 2025). Аргентина вышла из ВОЗ (март 2026), обвинив в политизации того хантавируса, который убьет троих в международных водах всего через месяц). Есть как минимум четыре параллельных региональных каркаса: ЕС + UK + Канада; Китай + Восточная Азия; Бразилия + МЕРКОСУР; Россия. Они не разговаривают.

Почему произошёл откат.
COVID произвёл три факта:
1. богатые страны взяли себе все вакцины, бедные получили остатки;
2. локдауны сломали экономики развивающихся стран, в развитых перераспределили деньги от среднего класса наверх;
3. ВОЗ оказалась бессильна.

Результат: страны, которые видели обещание "универсальной системы защиты", получили "универсальное распределение потерь".
Россия и Индия производили вакцины и отправляли их везде - выглядели вменяемо. США и ЕС брали себе, давили на других, санкционировали страны, если те не подчинялись любым их искрометным идеям.
От такой системы логично отвернуться. Теперь "глобальное здравоохранение" звучит как "глобальное принуждение". И на это мало кто скажет "да, вот это нам нужно".

Что это значит.
В 2020 ВОЗ выдаст рекомендацию - она (отчасти) работает. В 2026 ВОЗ выдаст рекомендацию = её проигнорируют. В 2030, когда придёт реальный кейс (хантавирус мутирует в 2–3 точках, пойдёт аэрозолью, вероятность ~15% в 10-летнем горизонте), каждый регион будет валить на соседей, центральные правительства окажутся в конфликте с региональным, страны – друг с другом, ВОЗ выдаст красивое заявление о "моральном обязательстве", и системы не будет даже в ковидном варианте.

Это прямая экстраполяция от Канар к следующему кейсу. Клавихо сделал логичное: его земля пострадала от COVID, теперь он защищает свои интересы. Никакого заговора, просто логика.

Главное зафиксированное как правило новое:  паралич идёт не по линии "национальные интересы vs глобальные", а по линии "региональные интересы vs национальные". Клавихо (Канары) валит на Санчеса (Мадрид) так же, как Санчес валил бы на Брюссель, а Брюссель на ВОЗ. Каждый уровень защищается вниз. Это – в потенциале – даже не система из хабов, это система из четырёхсот микро-углов, каждый со своей логикой выживания.

Итого.
Человечество умеет учиться в технологиях (вакцины за 6 месяцев) и в личной боли (помним свои потери). В системах учиться не умеет, потому что это требует признать: система сломана там, где власть. Для ВОЗ — "у нас нет реального мандата". Для США — "мы должны делиться в том числе технологиями и патентами". Для Европы — "наши ценности локальны, не универсальны". А после кризиса – все вместе: «давайте разберемся, где наши ошибки, узкие места или коррупция». Никто этого не скажет.

COVID оказался тестом архитектуры отката в региональные углы. Следующий вирус увидит эту архитектуру в действии. Вирусам вообще без разницы. В этом смысле они по- настоящему «суверенны», не чета национальным правительствам.

🛳 с 8 случаями редкой болезни идёт в Тенерифе. Глава ВОЗ лично летит встречать. 22 страны координируют эвакуацию. Live updates на всех крупных мировых медиа. Случай по медицинским параметрам - рутинный: штамм описан, передача между людьми происходит только при близком контакте, риск для широкой публики низкий, в самой Аргентине в этом году уже больше 100 случаев этой дряни, на которые плевать было всем.

Удобный материал, чтобы посмотреть, что случилось с "качественной журналистикой" как жанром.

В 1970-х уотергейтских журналист стоял отдельно и выше политика. Вопрос был не "что произошло", а "кому это выгодно и кто врёт".

Премьер объявляет чрезвычайку, смотрим, что с рейтингом, какие полномочия он расширяет. Региональный лидер отказывает судну - кто его избиратель, какую позу "защитника местных против центра" он занимает.

Журналист - третья сила. Не стенографист и не комментатор. Он разбирает структуру интересов и проверяет факт против заявления.
Эта модель в массе мертва.

Что ее убило?   Распределительная логика платформ. Google News, Twitter trends, Apple News, лента Facebook, охват Telegram-канала — все оптимизированы под одно: свежесть и плотность. Чем чаще выходишь, тем выше тебя видят. Чем горячее формулировка, тем больше переходов. Live updates выходят все время, в каждом есть крючок для следующего обновления.

Издания, которые в COVID попробовали продолжать в старом формате, потеряли трафик. Издания, перешедшие на live updates, его собрали. К 2024 даже те, кто на словах сохранял аналитическую идентичность, на практике - ленты обновлений с дежурным "больше деталей в основной статье".

О технике: как чрезвычайность собирается из слов
Есть — корабль, 147 человек, 8 случаев лихорадки, 3 смерти пожилых людей от быстротекущей  пневмонии. В нарративе - планетарная катастрофа.

Нарратив определяется выбором слов:
"Случай",
"эвакуация",
"отслеживание контактов в 22 странах", "положительный" как синоним больному.

Слова формируют чрезвычайность не из-за чрезвычайности ситуации, а потому что дают плотность под алгоритм.

Выгодно это примерно всем. Центральная власть: Чрезвычайность оправдывает прямой канал в 22 МИДа, межведомственные штабы, личный контакт с главой ВОЗ.

Региональная оппозиция. Симметрично: чрезвычайность позволяет занять позу против центра. Чем она шумнее, тем плотнее присвоение роли "своего против чужих".

Международные институты. Личное присутствие генерального директора ВОЗ в кадре - восстановление репутации после COVID. Каждый "скоординированный" кейс — аргумент в пользу мандата. Все действуют добросовестно в своем контуре.

Побочным продуктом системы становится состояние аудитории.
Live updates тренируют тревогу. Каждый час приходит обновление, каждое обновление содержит крючок, каждый крючок предполагает, что ситуация развивается и за ней нужно следить. Тревога становится фоновым состоянием, а не реакцией.

Второй слой: алгоритм устроен на мультипликацию. Все крупные издания одновременно крутят одну горячую тему, потому что она даёт трафик; отдельные сюжеты умирают в выдаче. Возникает ощущение, что в мире сейчас одна тема -  сегодня корабль с хантавирусом, завтра выборы, послезавтра очередная война. Это не отражение реальности, это отражение того, на чём сошёлся алгоритмический отбор за последние двенадцать часов.

Сложить два слоя = постоянно тревожное общество, внимание которого в каждый момент сфокусировано на одной заданной повестке. Невротизированный читатель в потоке обновлений  реагирует, а не думает. И его реакцию легко вести — достаточно поменять повестку, на которую идут обновления.

Что исчезло?
В мире Уотергейта государство врёт, журналист разоблачает, аудитория узнаёт правду. Был враг, был герой, был сюжет.

Сейчас врага нет. Герой невозможен. Сюжет распался на фракции по градусу тревожной истеричности.

Это даже не пропаганда. Здесь все факты на месте, цифры не врут, события происходят. Манипуляция — в том, что выделено, как названо и в каком формате подано. А выделено, названо и подано именно так, потому что иначе алгоритм не возьмёт.

Британцы обновили санкционный список и внесли в него весь персонал одного российского PR-агентства. 49 человек поимённо. Не руководство, не бенефициары, а люди, которых британский МИД в собственном пресс-релизе описывает как "авторов, переводчиков и производителей видео", обозначены как угроза демократии и национальной безопасности.

Если посмотреть на эмпирическую результативность агентств такого типа, картина простая. Они существуют десять с лишним лет, прошли через несколько крупных электоральных циклов в США и ЕС, через смену канцлеров, президентов, парламентов. В утёкших внутренних документах, опубликованных немцами в 2024 году  видны их собственные целевые показатели: поднять поддержку условной партии до целевого процента, довести индекс тревоги до целевого уровня, поляризовать общество. Ни одна из этих метрик не привязана напрямую лишь к активности агентства. "Альтернатива для Германии" действительно растёт, но растёт она от инфляции и миграции, а не от клонов западных газет с подменёнными доменными зонами. Трамп побеждает, но не потому, что бот-аккаунты что-то распространяют. Серьёзные исследования, проведенные RAND демонстрируют эффект от такой интернет-активности, близкий к нулю.

Зато стабильно производится один результат. Объём доказательной базы, которого хватает, чтобы Брюссель, Вашингтон и Лондон на каждой следующей итерации внесли в санкционные списки сначала руководство, потом отдельных операторов, теперь весь персонал. Каждое расширение санкций требует свежих оснований, и эти основания генерируются как побочный продукт того самого пиара, который никого не убедил. Иначе говоря, единственная измеримая функция их деятельности - поставка материала для собственного санкционирования.

Это не сбой. Это устойчивое равновесие, в котором обе стороны имеют профессиональный интерес.

С российской: структура финансируемая, у неё есть целевые показатели, штат, распределение проектов, отчёты перед заказчиком: у нас - глобальные операции, мы влияем. Получается перформативный отчёт, в котором факт активности важнее факта результата.

С западной: целая индустрия "противодействия дезинформации". Профильные центры при ЕС, при американских аналитических институтах, при крупных платформах, академические лаборатории, журналистские пулы, правительственные контракты. Эта индустрия нуждается в постоянном потоке "угрозы". Если "угрожающая" активность завтра прекратится, у неё исчезают полномочия, бюджеты, рабочие места. Идеальная для неё конфигурация - угроза достаточно реальная, чтобы оправдать бюджет, но не достаточно мощная, чтобы можно было сказать, что её не сдерживают.

Плюс у британского МИДа, американского Минфина, европейской дипслужбы свои ведомственные интересы, свои показатели, своя необходимость регулярно вносить в списки. Каждое внесение производит пресс-релиз, пресс-релиз производит медийный цикл, медийный цикл укрепляет позицию всех занятых.

Очевидно, клон западной газеты с подменённым доменом, написанный с русским синтаксисом, не убеждает носителя языка. Но клон существует, попадает в скриншоты, возвращается в российский пропагандистский контур как доказательство собственной результативности, и одновременно подхватывается аналитикой угроз как доказательство "российского влияния". Иностранный избиратель, являясь формальной целью, в этой схеме даже не участник.

Фактически, это представление, чья настоящая аудитория - элитные группы в столицах. В Москве представление подтверждает, что государство активно и играет в высшей лиге. В Лондоне, Вашингтоне, Брюсселе представление подтверждает, что Россия - угроза высокого уровня, достойная санкционирования, мониторинга, аналитических докладов и бюджетов. Обе аудитории получают то, что им нужно.

Получается, что 49 авторов и переводчиков, попавшие в санкционный список на этой неделе, в системе ценятся правильно: их работа достигла финальной точки своего назначения. Они стали официальной "проблемой демократии" - что и было настоящим целевым показателем всего проекта.

Вроде бы смешная, но очень показательная история с гадалкой у Ермака, которая фигурировала в телефоне как «Вероника Фэншуй». Ермак отправлял ей даты рождения кандидатов на госдолжности, согласовывал назначения, в декабре 2025-го на фоне обысков сбрасывал фамилии руководителей НАБУ и САП с готовностью «на всё» включая «убийство» в стиле вуду. Гадалка советовала действовать резче, потом бежать.

Ничего специфически украинского в этой истории нет. Ельцин держал генерала Рогозина в первых замах службы безопасности с обязанностью визировать гороскопы, ложившиеся ему на стол; параллельно работала «пси-охрана» Бориса Ратникова, утверждавшая, что считывает подсознание Олбрайт. Киргизский Бакиев годами консультировался с «космоэнергетиком» Алмакан Бековой. Айсултан Назарбаев в январе 2020-го публично обвинял мать Даригу в применении против него магии; в феврале 2026-го следующий внук Назарбаева заговорил о «вибрациях бога». Гульнара Каримова обвиняла младшую сестру в колдовстве в 2013-м. Паттерн один в множестве стран навскидку, разных поколениях, разных режимных типах в постсоветское время.

Привычное объяснение «марксизм-ленинизм провалился, мракобесие вернулось» не работает. Партшкола никогда не была философским факультетом. Она была школой правильной идеологической речи: компетенцией производить нужные формулировки в нужных контекстах. Параллельно с диаматом советский аппаратчик нёс с собой нутряную эпистемологию: конспирологическую, персоналистскую, подозрительную к знанию как таковому, наследующую дореволюционной русской традицию власти-через-мистиков от масонов до Распутина. Атеизм был административным, не мировоззренческим. В 1991-м исчезла дисциплинирующая идеологическая рамка. Под ней оказалось ровно то, что было под тогдашней рамкой в романовской России.

Почему гадалка?

1. Закрывает выбор под провиденциалистской неопределённостью, смещает агентность при морально тяжёлых решениях («звёзды показали», а не «я подписал»)

2. Доверие в условиях тотальной паранойи (гадалка институционально невесома, у неё нет политической амбиции, она доверенее профессионала именно потому, что не конкурирует за ресурс).

3. Замещает отсутствующие институты коллегиальной верификации (дата рождения, отправленная гадалке, делает то что в работающей системе делало бы слушание в комитете).

И главное. Комиссар был секулярной заменой шаману: не через откровение, а через текст. Тексты классиков-партийных-резолюций работали ровно как сакральные со жрецами, ересями (троцкизм, «уклоны»), иконографией (портреты вождей) и паломничествами по ленинским местам. Чапаев-Фурманов каноническая архетипическая фиксация этой пары.

Воин не легитимирует сам себя, т.к. насилие генерирует страх, а не согласие; нужен внешний референт, и Фурманов им и становится. Он не воюет, у него очки и книги, руки чистые, тело пухлое, практически «женское», он мыслит, валидирует и в крайнем случае может Чапаева сместить.

Это работало, пока корпус святых текстов работал. К концу 1980-х перестал. Функция при этом не исчезает, она деградирует как набор инструментов. Когда комиссару нечего больше цитировать у него остаётся частная мистическая консультация.

Отдельный слой: родовая травма позднесоветских кадров. Селекция «по рабоче-крестьянскому происхождению»: интеллигент не свой. Руки чистые, в окопе не лежал, у станка не стоял, «опять штабной, прислали б лучше водки». Сверху - государственный культ силы: войска, ракеты, чекисты как единственный образец «правильного интеллектуала».

Марксизм-ленинизм умер в том числе от накопленного классового по сути презрения к его носителям. Построить новый стало не на ком и некому: кадры по принципу «свой-чужой» прошли отрицательный отбор именно по способности к интеллектуальной работе. Гадалка по телефону - форма «текста», которая ничего от начальника не требует: не унижает грамотностью, не цитирует авторитетов, не оспаривает. Только верифицирует.

Так что все вероники фэншуй от Киева и Москвы через Среднюю Азию к суфиям Алиева буквально пост-Ленин - святой текст, ужавшийся от собрания сочинений до телефонного разговора.

Anthropic на прошлой неделе опубликовал исследовательскую повестку своего внутреннего исследовательского института TAI.
Четыре направления:
- как ИИ меняет экономику,
- какие угрозы он создаёт,
- как он меняет людей и общества,
- как он ускоряет собственное развитие.

Это единственный проект такого рода среди крупных компаний отрасли. У всех остальных либо декларации о намерениях облагодетельствовать общество или грантовые программы для покупки лояльности внешних исследовательских институтов. Тут внутренний орган с опубликованной повесткой, который смотрит на мир с позиции инсайдера и обязуется говорить об этом публично.
И сама повестка информативна.

Список вопросов, которые TAI считает важными, точно совпадает со списком вопросов, которые важны для бизнеса Anthropic.
Что происходит с рынком труда — как меняется концентрация занятости, что случается с профессиями, где младшие сотрудники традиционно служили сырьём для выращивания старших, кто вообще выиграет от диффузии ИИ географически. Это определяет регуляторное давление.

Какие угрозы создаёт ИИ в кибербезопасности и биологии - насколько «наступательные возможности» ИИ опережают оборонительные, как закрыть разрыв между темпом угрозы и темпом ответа. Как гармонизировать броню со снарядом таким образом, чтобы вместо «таблетки от рака» мы не получили биооружие в руках террористов.

Как автономные агенты взаимодействуют с правовыми системами, какие нормы возникают, когда агенты начинают взаимодействовать друг с другом, как встроить их в существующие режимы ответственности. Это определяет юридические риски.

Как ИИ ускоряет собственное развитие, есть ли архитектура для измерения скорости использования ИИ для улучшения самого, что вообще служило бы ранним сигналом сбоя траекторий рекурсивного самоулучшения. Это определяет конкурентную позицию и переговорные возможности с регуляторами.

Повестка читается как карта рисков компании, переведённая в язык общественно полезных исследовательских вопросов. Это не упрёк совсем. Компания честно изучает то, что ей важно знать. И делает это лучше, чем кто-либо другой в отрасли.

Но есть вопросы, которых в повестке нет. ❓

Что происходит с грамотностью детей в странах, где голосовые помощники появились раньше, чем закрепился навык чтения и письма. Как меняется способность к самостоятельному суждению у людей, которые с подросткового возраста делегируют формулировку мыслей языковой модели. Какие когнитивные навыки исчезают в первом поколении, выросшем с ИИ-ассистентами, и исчезают ли они навсегда или восстановимы.

Эти вопросы не в повестке, не потому что они неважны. А потому что ответы на них не нужны компании для принятия решений и потому что часть ответов могла бы указывать на то, что определённые продукты не стоит делать безусловно доступными. 

Компания, производящая гербициды, может открыть лабораторию по лечению видов рака, которые её продукты вызывают и работать в ней честно и профессионально. И мы такие случаи знаем. Такая лаборатория будет делать реальную науку и приносить реальную пользу. Вопрос о том, стоит ли производить онкогенные гербициды, она поставить не может, потому что финансирование идёт от продаж гербицидов.

Регулятора с мандатом на неудобные вопросы в ИИ не существует. Независимое финансирование для по-настоящему некоммерческих исследований полевых, долгосрочных, с контрольными группами в реальных школах реальных бедных (да и богатых) стран не существует. Государства, которые могли бы это организовать, либо сами заинтересованы в проникновении ИИ, либо не имеют методологического потенциала, либо и то и другое.

В результате, антропиковский TAI лучшее из того, что есть. Повестка института показывает не только то, что изучается. Она показывает форму того, что изучать в нынешней конфигурации невозможно.

Гегель: "если факты не соответствуют теории тем хуже для фактов". Сегодня это рабочий принцип, на котором стоят чуть менее чем все управленческие системы.

В очередной раз получил втык за прогноз, который сбылся.
— Я ведь предупреждал, что так и будет. И объяснял почему.
— Надо было не умничать, а стараться лучше, чтобы KPI достичь.
Абсолютная норма целого слоя.

Старая школа от прусского Генштаба до американских корпораций середины XX века исходила из того, что реальность первична, а задача управления в том, чтобы привести план в соответствие с ней. Управленец, игнорирующий данные, противоречащие плану, считался плохим менеджером.

Современная логика инвертировала иерархию. Реальность теперь переменная, которую должен подстроить под себя план. Данные не соответствуют KPI? Проблема в данных или способе измерения. Избиратели голосуют не так? Рейтинги не на высоте? Проблема не в политике, а в дезинформации, в искажениях, которые надо "исправить".

Усиливающих контуров несколько.

Метрический. KPI задумывались как способ привязать решения к фактам, но превратились в противоположность. Закон Гудхарта: когда метрика становится целью, она перестаёт быть мерой. А дальше - метрика становится определением реальности.

Нарративный. В эпоху непрерывной коммуникации управление становится управлением восприятием. Лидер, признавший ошибку, теряет рейтинг быстрее, чем лидер, удваивающий ставку на провальную стратегию. Рациональная стратегия: не признавать столкновения с реальностью, но переформулировать его как успех или происки врагов. В коротком цикле работает. В длинном - накапливает катастрофические долги.

Идеологический. Любая большая система оперирует в условиях, когда учредительный нарратив должен быть морально безупречен. ЕС не может признать провал миграционной политики - это атакует идею Европы. США не могли признать афганского поражения, это атакует идею американской исключительности. Признание реальности становится не технической корректировкой, а символическим самоуничтожением.

Психологический. Современная управленческая элита это 3-4 поколение людей, никогда не сталкивавшихся с физическим провалом своих решений. Они принимают решения, последствия которых разворачиваются далеко в пространстве и далеко во времени, через 5-20 лет. Личная связь между решением и его эффектом разорвана.

В этих условиях вырабатывается особый тип сознания. Не столько циничный, сколько солипсический. Реальность - то, что описывают мои документы и подтверждают мои подчинённые. Всё остальное - шум, помехи, чужие нарративы, "вбросы" и "посевы".

В современной управленческой жизни обратная связь либо сильно отсрочена, либо опосредована теми же нарративными контурами, через которые принимались решения.

Отсюда характерное удивление, с которым встречают прорывающуюся реальность. "Никто не мог предвидеть" не лицемерие, а искренний возглас.

Добавляется новый слой вот прямо сейчас. ИИ-системы работают с тем, что описано в текстах, и склонны генерировать гладкое продолжение нарратива, а не описывать правду. Они идеально производят ровно тот тип знания, который современным управленческим системам нужен: связное, легитимирующее, без неудобных разрывов. Когда такие системы массово встроятся в управленческие контуры слепые зоны сильно расширятся.

Признаков, что современные системы способны учиться, нет. Каждый обвал переживается как уникальное событие, "чёрный лебедь". Что это структурно одно и то же явление, повторяющееся в разных декорациях, вывод не делается. Сделать его, значит признать, что проблема в самой архитектуре управленческого сознания. Эту территорию институциональное мышление не может занять, оставаясь институциональным.

Наступила эпоха, в которой большие системы одновременно вошли в режим "тем хуже для реальности", и реальность одновременно начала предъявлять счета. Войны повсеместно, миграционный коллапс в Европе, демографическая катастрофа в Восточной Азии, кризис увеличивающегося неравенства, коллапс среднего класса, технологический разрыв разные грани одного процесса: накопленный долг систем, отказавшихся видеть.

Постлиберализм сейчас в большой моде, и полезно понимать, откуда он приехал. Корни у него почтенные - реакция против Просвещения, линия Бёрка и де Местра, которые 200 лет назад объясняли, что рационализм и права человека разъедают традицию.

В 2010-х католические традиционалисты завели блог The Josias, где разрабатывали интегрализм - учение о слиянии политической и духовной власти. К ними примкнули несколько уважаемых гарвардских юристов и политологов, которые придали всему этому академический лоск. В 2018-м вышла книга Денена «Почему либерализм провалился» -бестселлер, который вывел постлиберализм в мэйнстрим. Дальше National Conservatism, паломничества к Орбану, журнал First Things, в 20х - интеллектуальная мода правого фланга.

И вот выходит книжка, называется внезапно «Why Postliberalism Failed» за авторством католиков Паттерсона и Хоуза, вполне лояльных идее. Постлиберализм толком нигде не победил, а ему уже собственные изобретатели выписывают свидетельство о смерти. Повод хороший, чтобы разобраться, по кому, собственно, поминки.

Суть постлиберализма: умные консервативные люди посмотрели вокруг, увидели атомизацию, разводы, одиночество, торговые центры вместо церквей, и сделали вывод: виноват либерализм и принцип нейтрального государства, которое не лезет в вопросы частной жизни. Лекарство предлагается соответствующее - пусть государство в эти вопросы полезет. Возглавит, так сказать, духовное возрождение. Что характерно, предлагают это люди, которые в других местах своих текстов очень убедительно объясняют, почему чиновнику нельзя доверять даже школьную программу.

Авторы книги выкладывают на стол историю. Раз постлиберализм так по идее хорош, давайте посмотрим, где его уже пробовали. Достают Виши и Салазара. Достают бразильских интегралистов, которые ездили к Муссолини опытом обмениваются. Оказывается, идею «государство прививает населению правильную духовность сверху» в XX веке реализовывали неоднократно с неизменным результатом.

Орбан. Образцовый постлиберальный проект: церковь, семья, нация, суды, медиа и избирательная система мобилизованные на защиту «правильных ценностей». Витрина, на которую молились все, кому надоел Брюссель. Взял и проиграл выборы. Причём проиграл не потому, что мало давил, а потому что под всей высокой риторикой об общем благе обнаружилось ровно то, что всегда обнаруживается под неограниченной властью, риторически занятой спасением души народа. Народ, которому 15 лет устанавливали добродетель сверху, при первой возможности проголосовал за то, чтобы его оставили в покое.

Соавторы смотрят на это и говорят своим же адептам неприятное: ребята, вы цитируете Аристотеля и Фому Аквинского, но переворачиваете их с ног на голову. У классиков сначала семья, потом община, потом полис, и государство этим сообществам служит. У вас государство идёт первым и берётся эти сообщества производить. То есть вы не наследники традиции, вы банальные этатисты с большими планами на чужую жизнь.

Тут стоит добавить то, чего в книжке нет, но что объясняет, почему всё это в принципе не взлетает. Салазару было с чем работать. Португалия 30х - реально католическая, аграрная, с живым приходом. Он обновлял то, что было. А нынешний постлиберал работает с обществом, где приходов нет, веры нет, семья ровно в том состоянии, на которое он и жалуется. Реставрировать нечего. Значит, придётся не восстанавливать, а собирать с нуля. Отсюда и весь жанр: бесконечные тексты о том, каким должен быть органический порядок, написанные людьми, у которых органического порядка под рукой нет.

Кончается всё предсказуемо. Любой проект, где государству поручают изготовить правильного человека хоть справа, хоть слева, упирается в один и тот же вопрос: кто именно сядет в кресло и начнёт определять, какая жизнь благая. И в кресле почему-то всегда оказывается не король-философ с томиком Аквината, а чиновник, которому досталась необычно большая дубинка.

❗️❗️"А мужики-то не знают". Вчера я стал локальным героем армянских телеграм-каналов, которые наперебой ссылаются на "расследование" центра "Досье", где я показан ни много ни мало "политическим архитектором антипашиняновского проекта". В нагрузку — тайное членство в масонской ложе Гарибальди и авторство движения "Мер дзевов". Профиль - богатый. Сам бы себе позавидовал, если бы это было правдой.
Отвечу за себя, а не за всех, кого авторы свалили в одну кучу.

Начну с того, на чём держится вся конструкция. Я не связан с ЭИСИ никакими трудовыми или контрактными отношениями и не связан уже давно. За то, что делает или не делает ЭИСИ, пусть отвечает ЭИСИ. Я отвечу за то, что делаю я. О том что я покинул ЭИСИ кстати писала пресса, это информация открыта и ищется в один клик.

Про сами "документы". Это причудливая смесь: настоящие бумаги разных лет, написанные разными людьми, фабрикации и вольные пересказы того и другого. Верификация чужих утечек не мое. Моя задача скромнее: показать, где в этом коллаже действительно я, а где выдумка про меня. Выдумки больше.

Отдельно умиляет фирменный почерк "расследований" такого рода: что ни текст, то главная улика - семья. Про семью так про семью. Да, моя жена армянка. А еще - она гражданка Армении. Её семья родом из Мартуни — как и семья Армана Татояна. Мы знакомы много лет. Когда Арман пошёл в политику, я действительно сделал ему список англоязычной литературы. С помощью искусственного интеллекта, да. Конкретно — Claude. Вот она, "агентурная сеть и вмешательство": политолог через двадцать лет жизни внутри огромной армянской семьи подарил родственнику список английских книжек, сгенерированный чат-ботом. Неисчислимы преступления политологов...

Теперь к настоящему — к тому, во что я действительно верю. И вот тут вся история про "архитектора кремлёвского проекта" рассыпается окончательно, потому что взгляды у меня ровно противоположные тому, что приписывает мне досье.

Я не связан обязательствами ни с Кремлём, ни с какой из армянских сил. По Армении у меня есть и экспертиза, и собственное мнение — двадцать лет внутри армянской семьи дают и то, и другое.

Мнение такое: армянская политика зажата между олигархами, которые покупают, и властью, которая давит. Для Армении и армян будет плохо, и если нынешняя власть переизберется, и если от расклада выиграют "бывшие". А олигархи успеха на госслужбе никогда не имеют.

Теперь сопоставьте это с обвинением. Мне приписывают авторство «Мер дзевов» — проекта Карапетяна. При этом в той же статье меня цитируют как человека, который этот проект критиковал: называл выдвижение Карапетяна саморазрушением, писал, что у движения нельзя найти сторонников вне его же бизнес-структур. Так кто я по версии «Досье» — архитектор проекта или его  критик? Определитесь. В одном тексте быть и тем, и другим не выходит.

Я никогда не работал ни на одну из перечисленных политических сил. Не потому, что не сложилось, а потому что для меня это морально неприемлемо. Поэтому фразы про "архитектора" и про "человека, придумавшего Мер дзевов" — это не просто неправда. Это неправда оскорбительная: и для меня, и для моей большой семьи, которую в этих текстах используют как декорацию.

Как я отношусь к происходящему в российско-армянских отношениях - Ежу понятно.

Если кому-то из СМИ действительно интересно разобраться, а не пересказать чужую методичку — я готов ответить на любые вопросы.

P.S. Большой привет дорогому другу и Брату Андрею Богданову, главе российских масонов, кстати.

Армянское радио спрашивают: правда ли, что академик Амбарцумян выиграл в лотерею десять тысяч рублей? Правда. Только не академик Амбарцумян, а кочегар Акопян. И не выиграл, а проиграл. И не в лотерею, а в карты. И не десять тысяч, а трешку.

Лучшее описание процесса современного "независимого расследования". Для создания неясного ощущения героического срывания покровов используется пять основных технологий, все в комплексе обеспечивающие тот уровень доверия, который и нужен обществу с синдромом рассеянного внимания: "Похоже ж", "Чего нет то".

1⃣ Метаданные. "Нам в руки попал файл, и по свойствам он принадлежит Пиписькину". Поле "автор" в документе правится за секунду и без следов, кто угодно вписывает туда что угодно. Реальные метаданные человека могут быть и вовсе другие. Если файл при этом добыт взломом, цепочка хранения разорвана: никто не подтвердит, что свойства не проставили задним числом уже после получения. Метаданные годятся, когда файлы изымаются легально и это фиксируется. Доказательством авторства они не бывают никогда. Тот, кто предъявляет их как доказательство, либо не понимает, что такое метаданные, либо понимает слишком хорошо.

2⃣ Игры со временем. "Пиписькин работает в "Рогах и копытах", значит, имеет доступ, значит, данные его". Вся конструкция висит на одном глаголе. Сдвиньте его в прошедшее, "работал до 2015 года", и связь рвётся в основании. Доступ к массиву больше не следует из статуса. Зато устойчивым остаётся образ: "Пиписькин, контора, что-то плохое". Образ к временам глаголов нечувствителен, читатель запоминает именно его. Опровержение тайминга приходит позже и тише.

3⃣ Игры с адресатом. Переписку двух равных исполнителей переописывают как доклад наверх или команду вниз. Один и тот же текст обслуживает противоположные выводы, всё решает приписанное направление стрелки. "Доложил руководству" означает, что наверху знали и санкционировали. "Поступило указание" означает, что наверху инициировали. А кто кому начальник берётся из внешнего знания, которое читателю не показывают. Так из горизонтальной болтовни равных бесплатно добывается причастность первых лиц или доказательство преступного приказа.

4⃣ Игры со статусом документа. Самый прибыльный приём, потому что бьёт по самому факту события. Бумагу о намерении выдают за свидетельство свершившегося. Проект, заявка, "предлагается" , "потребуется" переописываются в изъявительное прошедшее: "потрачено", "сделано". План всегда крупнее результата, в проекте рисуют максимум. Выдав план за факт, получаешь готовую инфляцию масштаба, и притом "подтверждённую документом". Проверяется одним вопросом: где парная бумага-замыкание? Смете положен акт, проекту отчёт о реализации. Если предъявлена только левая половина, а правую дорисовали слова "расследователя" - вранье.

5⃣ Вывод, который надо доказывать, превращается в преамбулу. Это объединяет предыдущие четыре. Спорное утверждение, которое следовало бы доказывать в выводе, тихо переносят в посылку и подают фоном, как данность. "Широко известно, что Пиписькин курировал направление рогов в "Рогах и копытах", и дальше из этого "известно" строится вся цепочка, хотя само "курировал" никто не доказал. Читатель проглатывает преамбулу не глядя: спорят ведь о выводе, а не о фоне. Доказывать аксиому не нужно, её достаточно произнести уверенным тоном в первом абзаце. Ловится только рамка, которую авторы оставляют за кадром. Проверять надо не только байты (а во время ИИ фальсификация документа на 20 страниц стоит столько сколько электричество за 2 минуты), а четыре вещи: время глагола, атрибуция статуса, направление информации и наклонение документа.

И отдельный вопрос, на котором сыпется большинство таких материалов: уберите документ, выдаваемый за "слив со стола огого кого" целиком. Что останется? Если самостоятельная конструкция из независимых, проверяемых посторонними руками источников (воспроизводимость так называемая в науке), материал серьёзный. Если без файла рассыпается всё, кроме нарратива, то все, как всегда.

Почти неделю с нарастающим недоумением читал комментарии к папской "энциклике про искусственный интеллект": "Папа велел разоружить ИИ", "Папа против биг-теха", "на презентации был человек из Anthropic". Очевидно, документ за пределами пресс-релизов мало кто читал, хотя стоило бы.

1⃣ Вся социальная доктрина католической церкви от Льва XIII стояла на молчаливой схеме: есть капитал, есть труд, есть государство-арбитр, к которому можно апеллировать в интересах гармонизации противоречий. Лев XIV эту схему хоронит прямым текстом. В 71 параграфе: высший уровень в цифровом мире - не государство, а крупные технологические игроки, осуществляющие фактическую власть над условиями повседневной жизни. На вершине частный актор без обязанности перед общим благом и без механизма подотчётности. Комментаторы прочли это как жалобу на корпорации. Это не жалоба. Это признание, что арбитра больше нет, сделанное институтом арбитража так то.

2⃣ Параграф 98. Современные системы ИИ "скорее выращиваются, чем строятся". Разработчики создают рамку, внутри которой интеллект растёт, и внутренние процессы этих систем неизвестны даже их создателям. Из этого Лев делает ход, который для богословского жанра серьёзнее, чем кажется: раз артефакт непрозрачен даже автору, ответственность переносится с использования на проектирование. Вопрос "хорошо ли мы это применяем" заменяется вопросом "кто ответственен за критерии проекта".

3⃣ "Разоружить" прочли буквально, как про автономное оружие. В параграфе 110 сказано другое: разоружить ИИ значит освободить его от логики вооружённой конкуренции, которая сегодня не военная, а экономическая и когнитивная. Гонка за всё более мощными алгоритмами и большими датасетами ради коммерческого и геополитического доминирования. И тут же отрицание императива Долины, состоящего в том что техническая мощь автоматически даёт право управлять. Там - способность построить приравнена к праву устанавливать правила. Папа против.

4⃣ Параграф 106 легитимирует замедление как позицию. Призыв к более медленному темпу внедрения ИИ Лев отдельно оговаривает: это не противодействие прогрессу, а ответственность. Тезис неудобный: между скоростью технического роста и медленным созреванием норм, институтов и самого общественного осознания есть разрыв, и закрывать его надо не ускорением второго, а торможением первого. Иногда правильно притормозить, и это не трусость перед будущим.

5⃣ Параграфы 67 и 108 заводят данные, алгоритмы и обучающие корпуса под старейший принцип доктрины про всеобщее назначение благ, где у Отцов Церкви частная собственность никогда не была абсолютной. Прямая формулировка: собственность на данные не может оставаться исключительно в частных руках, данные есть продукт многих и должны управляться как общее благо.

6⃣ Параграф 109 про скрытых, часто эксплуатируемых работников, поддерживающих алгоритмические системы. Разметчики, модераторы, кликворкеры. Единственное место, где их хоть кто-то заметил кроме таблоидных статей "кенийских тестировщиков заставляют смотреть порно, на котором учат ИИ". Не уволенные автоматизацией, которых обсуждают все, а невидимый труд внутри самой машины.

Раздражение "технооптимистов" объяснимо, если читать энциклику не как памфлет про роботов. Антропологическое ядро документа прямо противоречит базе.  Лев пишет, что строить ради общего блага значит принимать пределы и слабость человека, не считая их ошибкой, подлежащей исправлению. Для проектов, чья религия — преодоление конечности, смерти и биологического предела - это отрицание главного.

Вот и различие самого Льва с предшественником Франциском. Франциск спрашивал: справедливо ли это распределено и бережём ли мы общий дом. Лев спрашивает: кто здесь автор, кому он подотчётен и не присваивает ли он себе право быть Богом. Вопрос о власти и об идолопоклонстве. Образ Вавилонской башни против "восстановления Иерусалима", на котором держится весь текст, не про технологию. Он про того, кто и с какими идеями берётся "достроить до неба" и чьим именем списываются "необходимые жертвы".

Вчера Абелардо де ла Эсприэлья по прозвищу "Эль Тигре" выиграл первый тур президентских выборов в Колумбии: Иван Сепеда, наследник уходящего левого президента Густаво Петро, второй. Разрыв около 600 тысяч. Второй тур 21 июня.

5 вещей, которые в горячих разборах проскакивают мимо.

1⃣ Палома Валенсия — первая женщина, выигравшая праймериз "Демократического центра", партии Альваро Урибе, двадцать лет бывшей хребтом колумбийской правых. Официальный наследник урибизма собрал меньше 7%. Почему? в 2025-м убит Мигель Урибе Турбай, кандидат в президенты и эмоциональный лидер правых. Его смерть открыла ящик Пандоры, кампания шла на фоне убийства журналиста, расстрела двух работников штаба Эсприэльи и 48 массовых убийств за четыре месяца. Страх искал самого громкого ястреба, и интеллигентная Валенсия на эту роль не годилась. Бренд урибизма целиком перетёк к адвокату без партии.  Партийная правая политика умерла, уцелело только её настроение.

2⃣ Эсприэлья — костеньо из Барранкильи (costeño — житель карибского побережья). Экспрессивная карибская культура в противовес более сдержанному андскому стилю Боготы и Медельина. Его громкий конфронтационный стиль — часть этого типажа. И при этом его родное Атлантическое побережье проголосовало за Сепеду. Кандидат с яркой идентичностью проиграл свой регион.  Региональная логика выборов уступает место классово-идеологической: бедная периферия и образованная столица налево, предпринимательские и экономически активные зоны направо.

3⃣ Аналитики звали Эсприэлью бумажным тигром: медийный пузырь без партийной инфраструктуры и машины, который должен был выдохнуться. Он выиграл первый тур на чистой алгоритмической медийности. За Сепедой — "Пакто Историко": профсоюзы и государственный аппарат, умеющий приводить людей на участки руками, а не алгоритмом. Во втором туре, где всё решает явка, это оружие работает на полную. Возьмёт Тигр и второй тур - похоронит подход "партийная инфраструктура и полевая работа решает всё". Не возьмёт — шестисоттысячный отрыв на медийной волне испаряется при встрече с организованной мобилизацией.

4⃣ У алгоритма есть условие - он не делает вирусность из ничего, он разгоняет контент, у которого она уже есть. Ему нужен субстрат: яркость, конфликт, скандал, тело. Соберите под Сепеду или Валенсию все бигтехи мира — не выйдет ничего, потому что зануде нечего скармливать ленте. Эсприэлья со своими музыкальными клипами, оскорблениями журналистов и показным мачизмом — идеальное сырьё для разгона. Вывод неприятный для всего политического класса: технологическое чудо доступно не каждому, ему нужен политик особой породы.

5⃣ Тут же - катастрофа социологии.
"Тигра" ждали в коридоре 25–30%, он взял 43,7%. Катастрофу Паломы такого масштаба (меньше 7%) не предсказывал никто. Так не ошибаются, так не успевают. Опросная индустрия настроена на избирателя, который определяется неделями и мобилизуется машиной. Медиа-нативный избиратель собирается лавиной за последние буквально часы, и цикл опроса её физически не догоняет. Плюсом - социально-приемлемые ответы: сказать социологу, что идёшь за человеком, показывающим на ширинку в ответ на вопрос о женском электорате, социально дорого. Опросы аккуратно замерили состояние, которого к воскресенью уже не было. Держим это в голове, когда выйдут первые цифры по второму туру.
Где развернется интереснейшая битва "партийная машина" vs алгоритмы.

Мировой рынок видеоигр — это около $197 млрд  в 2025 году и примерно 3,6 млрд игроков, почти 1/2 человечества. По деньгам это одна из крупнейших индустрий развлечений на планете — больше мирового кинопроката. И это давно не "игрушки": это рынок интеллектуальной собственности, технологий и экспорта.

Российский геймдев в этой картине существовал всегда, спасибо сильной программистской и математической школе. Первый по-настоящему глобальный игровой феномен, тетрис, вообще вышел из СССР. Талант был. Проблема была в другом: страна десятилетиями экспортировала не продукты, а людей. Студии переезжали, разработчики уходили на аутсорс и делали топовые западные тайтлы под чужими брендами, авторы уезжали. Тот же тетрис принёс автору деньги спустя годы и совсем не там, где был придуман.

Что экспортировать в креативной экономике - вопрос вопросов. Вывезти программиста или студию легко. Продать миру именно продукт - игру со своим брендом, сюжетом, узнаваемым лицом - задача на порядок сложнее. История эта не про код, а про культуру, вкус и интеллектуальную собственность.

Поэтому то, что происходит вокруг проекта Московского кластера видеоигр, мне интересно. Слежу я за этим давно, потому что сам играю в компьютерные игры и знаю его как покупатель, видевший сотни релизов.

В Москве сосредоточено 45% российских игровых компаний и почти половина специалистов сферы, а выручка московского геймдева за 2024 год — 104 млрд рублей, больше половины всего рынка страны. В 2025-м студии при поддержке города заключили 36 экспортных контрактов на сумму свыше миллиарда рублей.
Под это построена инфраструктура - кластер в "Сколково", открытый мэром в ноябре 2025-го: полный цикл от идеи до релиза, самый большой экран в стране, мокап-студия, киберарена, льготы. Сейчас там почти 170 проектов в работе.

Есть вещи на культурном коде — "Киберслав" в славянском фэнтези, сказочная "Царевна", "Разведка 1944" про Великую Отечественную. А есть то, что продаётся на экспорт именно потому, что оно небанальное: вроде шутера GRIMPS с монстрами в узнаваемой Москве.

И ровно здесь начинается то, о чём в пресс-релизах не пишут. Главная уязвимость политического свойства. Представьте: GRIMPS выходит, по московским улицам в нём бродят твари — и условный депутат заявляет, что чудовищам в городе Парада Победы не место. Дальше по накатанной: заголовок, запрос "на чьи деньги сделано", требование лишить студию резидентства и переписать игру под "правильные ценности". Я этот заголовок почти вижу.

Это постоянный фон. Хороший культурный продукт всегда заметен и  неоднозначен, поэтому его легко назначить мишенью — "оскорбление", "растление", "неуважение к памяти". И закономерность жёсткая: чем успешнее игра продаётся за границей, тем выше шанс, что внутри кто-то построит на ней свою повестку.

Поэтому функция города тут далеко не только витрина: фестивали в Сан-Паулу и Сеуле, инвестиции, аренда, площадки. Есть вторая функция, без которой первая не работает, защита. Готовность администрации удержать панику в рамках, не дать одному выступлению стать кампанией и публично объяснить, что хоррор - жанр, а не идеологическая диверсия. Не снимать поддержку по первому требованию и не переписывать чужие игры в ручном режиме.

Тут мяч на стороне Собянина. Он понимает суть современной экономики, а она давно держится не только на стройке и сырье. Она про талант, креативный экспорт и внимание аудитории. Игровая студия в этой логике — такой же экономический актив, как завод, только легче в вывозе за рубеж. И относится к ней имеет смысл как к отрасли, в которую вкладываются и которую прикрывают. Это редкое для управленца качество — видеть деньги и стратегию там, где другие видят развлечение для подростков. И оно у мэра есть.

Вчерашние колонка Татьяны Ким (WB) в Коммерсанте об экономике доверия и ее же панель на ПМЭФ о платформенном суверенитете дают общий сюжет. Крупные платформы перестают доказывать свою полезность потребителю - она уже подтверждена - и начинают формулировать предложение государству.
Это другой жанр: идея обменять масштаб на статус, сыграть роль не объекта регулирования, а партнёра и стратегического актива. Имеет смысл разобрать из чего это предложение складывается и где у него слабые швы. Колонка регистра не скрывает: платформенная экономика названа в ней «лучшим, что могло случиться с нами», а создание экономики доверия — «не социальной или этической задачей, а вопросом огромного экономического роста». Буквально деловая оферта, а не манифест.

Из чего состоит предложение

1. Эффективность и доверие. Базовый тезис: платформа снижает транзакционные издержки и повышает доверие между незнакомыми сторонами, а это напрямую конвертируется в рост. В колонке: «Доверие — это новая нефть экономики, а цифровые платформы — инструмент её добычи», а сама платформа объявлена главным архитектором доверия. За тезисом стоят и цифры, прозвучавшие на панели: более восьми миллионов квадратных метров логистики, около 230 тысяч пунктов выдачи, 13,2 трлн рублей оборота электронной торговли и порядка 21,5% всей розницы. Уязвимость: Эффект подаётся как чистый, замещение традиционной розницы и распределение выигрыша между платформой и участниками в предложении не посчитаны.

2. Суверенитет. Россия названа одной из немногих стран со своими конкурентоспособными платформами, наряду с США и Китаем, причём не догоняющей, а находящейся в паритете. Уязвимость: рамка суверенитета работает в обе стороны — стратегические активы государство склонно контролировать, а не только защищать.

3. Несырьевой экспорт и мягкая сила. Платформа предлагается как канал вывода российских производителей вовне и инструмент влияния: «Одно окно» РЭЦ, выход в Африку, поставки российских товаров в Китай, перспектива Глобального Юга. Уязвимость: трансграничный электронный документооборот и межправсоглашения — это не то, что платформа даёт государству, а то, что она у него просит. Часть предложения по факту является запросом.

4. Регионы и занятость. Платформа описывается как механизм развития территорий: региональные бренды, витрины «Сделано в…», рабочие места, возврат экономической активности в малые города. Колонка называет это «эффектом кругов на воде»: на доходах платформенных занятых, по её формулировке, вырастает «второй слой» предпринимательства, который реинвестируется в регион. Уязвимость: характер занятости (склад, пункты выдачи) и устойчивость этого «второго слоя» в предложении не раскрываются.

5. Связность страны. Самый сильный политически пункт прозвучал на панели: маркетплейсы «цементируют» единый рынок и снимают экономическую обособленность регионов, работая против центробежных тенденций. Уязвимость: этот же тезис переводит предложение в регистр безопасности и территориальной целостности, а это поднимает ставку. Чем важнее платформа политически, тем меньше резона оставлять её вне контроля.

Есть и еще один важный момент:
Асимметрия сделки. Платформы просят статус института - защиту, право на язык суверенитета при самоописании, доступ на внешний рынок через государство, но у полноценных институтов есть и обязанности: недискриминация, пределы комиссий, ограничения приоритезации собственного товара. Чем убедительнее доказано, что платформа есть системная инфраструктура, тем прочнее основание регулировать её как инфраструктуру. А платформы именно с этим подходом и не согласны.

Предложение сделано всерьёз и на высоком уровне, и государство может принять его в двух разных режимах. Первый - «партнерский». Статус института вместе с обязательствами. Второй - «покровительство». Защита в обмен на лояльность и управляемость. Какой режим реализуется, зависит не от качества риторики, а от того чью цену государство в итоге примет - платформ или затронутых ими сторон (банки, розница и т.д.). Пока на столе лежит оферта платформ. Торг начнётся, когда к столу сядут остальные.

Пока серьезные люди считают танцующих в кокошниках роботов символом технологического лидерства, в разлагающемся мире чистогана происходит свои небезынтересные процессы.

В мае Лев XIV выпустил «Magnifica Humanitas» - энциклику об искусственном интеллекте, и на её представлении среди приглашённых оказался человек от Anthropic. Технологический комментариат прочёл это как великое знамение. «Церковь освятила повестку безопасности, два авторитета – моральный и технологический - встали рядом».  

4 июня Anthropic выкладывает собственный манифест о том самом "ответственном замедлении", о котором публично грезит Папа. Если текстов не читать, складывается трогательная картина. Лаборатория идёт за понтификом, повторяя за ним про ответственность и паузу. Но тексты мы читаем. Из них следует обратное. Служка, которого в мае фотографировали у алтаря, за пару недель поднялся на амвон и принялся писать устав прихода.

1⃣ Папа написал, что наверху цифровой пирамиды теперь частный игрок без обязанности перед общим благом и без внешнего контроля. И тут же по инерции должности принялся звать государство обратно: регулируйте жёстче. Одновременно отпевание модели «государство, как арбитр», и попытка ее реанимации.
Anthropic реанимировать не пытается. Anthropic занимает освободившееся место. Решение о тормозе по их идее принимают между собой несколько богатых лабораторий, с взаимной проверкой, что все честно «встали». Государства тоже приглашены на «разговоры», которые компания обещает созвать в ближайшие месяцы. Буквально курятник проводит совещание по технике безопасности. Основные докладчики - лисы, куры подтянутся к прениям.

2⃣ Лев сказал: вершина теперь частная и бесконтрольная. Anthropic не спорит, а демонстрирует предлагая документ, где замедление устраивают компании, проверяют компании, а бывшего суверена сажают сбоку послушать. Церковь нарисовала пустой трон с подобающей скорбью и зарыдала о грехах человечества. Лаборатория на него присела и достала из кармана регламент, очевидно заготовленный заранее.

3⃣ У Папы долг не зависит от поведения соседа: похвально и душеспасительно притормозить, даже если другие гонят. У Anthropic замедление условное. Остановимся, если остальные остановятся проверяемым образом. На входе мораль, на выходе торг лавочников, каждый из которых боится закрыть лавку первым. Anthropic предлагает сравнение с договором о РСМД и сам признает, что прятать тут легче, чем ракетную шахту: тренировку модели скрыть проще, а соблазн тихо смошенничать огромен.

4⃣ Anthropic пишет, что остаётся первым в гонке и зовёт к торможению в забеге, который возглавляет. «Давайте все разом и под протокол замрём» из уст лидера - просьба сделать фото в момент, когда ты на полкорпуса впереди и придать снимку силу финишного протокола. Текст появился через считаные дни после заявки на размещение акций при оценке вокруг триллиона. Воззвание о готовности себя ограничить публикуется в минуту, когда привлекают максимум денег. Это не совпадение, а жанр. «На серьезных щах» нынче идёт отдельной строкой в смете и продаётся как платная опция «этичной компании» к основному продукту.

5⃣ В результате, вся история начинает выглядеть по-другому. Лаборатория одолжила Ватикану свой словарь, Ватикан вернул его освящённым, и теперь лаборатория занимает кафедру, на которую метила Церковь. Буквально богословие сдали на подряд в конструкторское бюро, бюро прислало смету.

А если серьезно, весь сюжет упирается не в то, замедлят ли. Он упирается в то, кто будет судьёй. Папа честно не знает и предлагает набор гипотез разной степени эсхатологичности. Anthropic знает твёрдо. Судьёй станет тот, кто соберёт «переговоры» и напишет правила проверки. Пустой престол пустует всегда недолго, и занимает его обычно не тот, кто громче скорбел, а тот, кто принёс свой стул. И это точно не государство, но и не Церковь, как возможно рассчитывал Папа.

The Economist посвятил последний номер тревоге: молодёжь голосует за социалистов. Журнал поставил диагноз «Gen-Z socialism» и призвал научиться с этим бороться. Буквально принял разорванный контракт за дурные манеры и сел сочинять, как вернуть манеры. О контракте на «государство всеобщего благосостояния» ни слова.

1️⃣ Лучшее время в истории. The Economist приписывает недовольство поколению («эпохе тиктока»), то есть определяет по возрасту, чтобы не определять по причине. «Болезнь, подхваченная через экран» с непроговариваемой надеждой – перерастут. Главный довод: никогда ещё не жилось так хорошо. Но есть нюанс. Так хорошо, как никогда, живётся читателю The Economist. На той же неделе, что вышел номер, вышла немецкая статистика по доходам и расходам: в Германии за год на 11,1% больше миллионеров, их самый верхний ярус – «сверхбогатые» - растет быстрее всех. При этом немецкий индекс потребительских настроений - на двухлетнем дне, а склонность к сбережению — на максимуме с кризиса 2008-го. Половина этих самых миллионеров – не работает. Лучшее время в истории, чтобы родиться владельцем активов.

2️⃣ Эгоизм бедных. Недовольство ростом цен журнал переименовал в «me-first», в нарциссизм и жадность. Аппетит миллиардера, оптимизирующего доходность, по-прежнему зовётся рациональностью рынка. Стремление иметь крышу над головой названо «болезнью желания». Подзаголовок они придумали отличный: «жадность хороша, если это моя жадность». Чего журнал не видит в упор, что речь не про аппетит, а про подчинение. Человек не «хочет больше». Цену его жилья назначает кто-то другой, цену его труда кто-то другой, а его профессию отменяет чей-то чужой ИИ. Он не владеет ничем в мире, все буквально «по доверенности» с постоянно растущей ценой. Он перестает справляться и испытывает чувство бессилия. Позиция «me-first» - опыт переживания господства, когда у человека отобрали слова, чтобы его назвать.

3️⃣ Газа. Из всех «больших тем» журнал оставил массе одну - Газу. С очевидной мыслью, что «тикток социалисты» не просто жадные и неблагодарные, а еще и антисемиты. И тут же проделал фокус, переписав Газу в домашнюю обиду: правительство, мол, тратит на чужих. Но бедный смотрит на Газу и узнаёт себя не через историю конфликта, которую снизу никто не разбирает, а через расклад силы. Все сильные на одной стороне, позиция «против единодушной силы» - вынужденное структурное место бесправного. Газа - то же господство, показанное без анестезии: подавляющая сила против тех, у кого нет защиты, а сверху лекция, что беда слабых их дело и их вина.

4️⃣ Лечение рекламой. Рецепт The Economist: защищать капитализм и «выигрывать спор» - провести рекламную кампанию прогресса для тех, кто живёт хуже и хуже, зная при это, что богаче не станет, сколько ни работай. Но против квитанции за квартиру, которую человек видит каждый месяц, реклама бессильна. Журнал зовёт к «смелости» в защите экономического либерализма, не говоря, в чём она. Допишу за них. Смелость - сказать вслух, что мир принадлежит капиталу, а проблемы бедных - это проблемы бедных. Пока в рамках послевоенного контракта на социальное государство так говорить неприлично.

5️⃣ Стихийный марксизм необразованных. Последняя печаль журнала: масса недостаточно образована, чтобы оценить своё счастье. Перевернём. Эти люди не верят в профсоюзы, не считают, что нужны коллективные действия, Маркс для них мем про бородатого мужика. Такое чувство без теории интересно тем, что оно ничьё: та же ежедневная обида кормит и Мамдани с Меланшоном, и правого погромщика мигрантов. Конкуренция идёт за то, кто первым назовёт рану убедительно и опишет альтернативу.

Чтобы понять, что произошло в Армении, нужны не опросы, а антропология. Понимание общества. В преддверии неизбежной дискуссии геополитиков об итогах выборах, пара замечаний и терминов, которые могли бы в ней помочь.

«Белый турок». Старая армянская формула: русский ведёт себя с Арменией как турок на самом деле. Контролирует, торгует судьбой, разговаривает как с колониальной окраиной. Десятилетия она лежала на обочине, будучи нарративом крайних националистов. Потом за несколько страшных лет выяснилось, что спаситель больше не спасает так как от него ожидали, и формула ожила. За последние недели ее принялись наполнять свежими иллюстрациями с неожиданным энтузиазмом.

Антропологический сдвиг. За тридцать лет эмиграции страну покинули прежде всего те, кто легче срывается с места и идёт на риск: самые горячие, самые активные. Они уезжают первыми, в любой прослойке. Остаётся середина - спокойная, часто с высшим образованием и на госслужбе, обязательно при доме и семье. Внешний едет за горячим кавказцем, бедным и злым, а застаёт расслабленного прагматика, который вечером в будний день преспокойно сидит в кафе и рассуждает обо всем подряд.

Дальше — три рефлекторных приёма, отполированных полутора тысячами лет жизни без своего государства.

Жалоба. Сильный сосед должен думать, что у нас всё плохо. Поэтому любой армянин при первом случае расскажет про нищету, развал и уезжающую молодёжь. Анекдот в тему. Встречаются ереванец и армянин из Сан-Франциско. «Как дела?» — «Хорошо». — «Брат, не понял. Это новый способ жаловаться?»

Поддакивание. Русский говорит про ужасы революции, про «Карабах сдали из-за Запада», про общую веру - армянин кивает, соглашается. Тост за вековую дружбу обязательный. Гость уезжает счастливый. Армянин идёт голосовать за «Гражданский договор».

Недовольство. Армянин всегда недоволен своей властью, потому что власть для него по определению чужая. Но это недовольство почти никуда не конвертируется. Можно десять часов крыть Пашиняна за кухонным столом и пойти за него голосовать. Покритиковал и душе легче, дело сделано.

Сложите всё это глазами внешнего эксперта. Ему жалуются на нищету. С его тезисами соглашаются. Вокруг громко, аргументированно и без умолку ругают власть. Вывод напрашивается сам: режим вот-вот рухнет. Эксперту показывают пустеющие сёла и грустных стариков (слабость показать выгодно), но он не замечает строительный бум в городах и новый BYD, на котором сын везет грустного старика в аэропорт, чтобы отправить повидать внуков может в Москву, может в Париж.

Гонцы. Тут есть отдельный механизм, который замыкает круг. После 2018 года из Армении в Москву переехала волна политическая эмиграции: окружение прежней власти, обиженные, проигравшие. Они не врут сознательно. Они добросовестно заблуждаются, ровно как кубинцы в Майами в шестидесятые, искренне уверенные, что Кастро вот-вот падёт. Или наша «белая эмиграция» в 20-х. Человек из этой среды каждый день рассказывает всем подряд, что Пашинян висит на волоске, и сам в это свято верит. Круг замкнулся: страна, конечно, не та, зато «инсайдеры» приносят ровно ту картинку, которую от них ждут.

Произошло то, что должно было произойти. Недовольный жалобщик пришел и проголосовал наоборот тому, что говорил гостям за столом. И был искренен в обоих случаях. Просто необходимость выживания нации установила прямую зависимость т.н. «правды» не от того, что человек себе думает, а от того, кому он это говорит.

Ну и в сторону. Лучший способ не разочаровываться помимо не очаровываться – это изучать и знать. А не жить в пространстве собственных мифологических конструкций о «другом».