❗️❗️"А мужики-то не знают". Вчера я стал локальным героем армянских телеграм-каналов, которые наперебой ссылаются на "расследование" центра "Досье", где я показан ни много ни мало "политическим архитектором антипашиняновского проекта". В нагрузку — тайное членство в масонской ложе Гарибальди и авторство движения "Мер дзевов". Профиль - богатый. Сам бы себе позавидовал, если бы это было правдой.
Отвечу за себя, а не за всех, кого авторы свалили в одну кучу.

Начну с того, на чём держится вся конструкция. Я не связан с ЭИСИ никакими трудовыми или контрактными отношениями и не связан уже давно. За то, что делает или не делает ЭИСИ, пусть отвечает ЭИСИ. Я отвечу за то, что делаю я. О том что я покинул ЭИСИ кстати писала пресса, это информация открыта и ищется в один клик.

Про сами "документы". Это причудливая смесь: настоящие бумаги разных лет, написанные разными людьми, фабрикации и вольные пересказы того и другого. Верификация чужих утечек не мое. Моя задача скромнее: показать, где в этом коллаже действительно я, а где выдумка про меня. Выдумки больше.

Отдельно умиляет фирменный почерк "расследований" такого рода: что ни текст, то главная улика - семья. Про семью так про семью. Да, моя жена армянка. А еще - она гражданка Армении. Её семья родом из Мартуни — как и семья Армана Татояна. Мы знакомы много лет. Когда Арман пошёл в политику, я действительно сделал ему список англоязычной литературы. С помощью искусственного интеллекта, да. Конкретно — Claude. Вот она, "агентурная сеть и вмешательство": политолог через двадцать лет жизни внутри огромной армянской семьи подарил родственнику список английских книжек, сгенерированный чат-ботом. Неисчислимы преступления политологов...

Теперь к настоящему — к тому, во что я действительно верю. И вот тут вся история про "архитектора кремлёвского проекта" рассыпается окончательно, потому что взгляды у меня ровно противоположные тому, что приписывает мне досье.

Я не связан обязательствами ни с Кремлём, ни с какой из армянских сил. По Армении у меня есть и экспертиза, и собственное мнение — двадцать лет внутри армянской семьи дают и то, и другое.

Мнение такое: армянская политика зажата между олигархами, которые покупают, и властью, которая давит. Для Армении и армян будет плохо, и если нынешняя власть переизберется, и если от расклада выиграют "бывшие". А олигархи успеха на госслужбе никогда не имеют.

Теперь сопоставьте это с обвинением. Мне приписывают авторство «Мер дзевов» — проекта Карапетяна. При этом в той же статье меня цитируют как человека, который этот проект критиковал: называл выдвижение Карапетяна саморазрушением, писал, что у движения нельзя найти сторонников вне его же бизнес-структур. Так кто я по версии «Досье» — архитектор проекта или его  критик? Определитесь. В одном тексте быть и тем, и другим не выходит.

Я никогда не работал ни на одну из перечисленных политических сил. Не потому, что не сложилось, а потому что для меня это морально неприемлемо. Поэтому фразы про "архитектора" и про "человека, придумавшего Мер дзевов" — это не просто неправда. Это неправда оскорбительная: и для меня, и для моей большой семьи, которую в этих текстах используют как декорацию.

Как я отношусь к происходящему в российско-армянских отношениях - Ежу понятно.

Если кому-то из СМИ действительно интересно разобраться, а не пересказать чужую методичку — я готов ответить на любые вопросы.

P.S. Большой привет дорогому другу и Брату Андрею Богданову, главе российских масонов, кстати.

Армянское радио спрашивают: правда ли, что академик Амбарцумян выиграл в лотерею десять тысяч рублей? Правда. Только не академик Амбарцумян, а кочегар Акопян. И не выиграл, а проиграл. И не в лотерею, а в карты. И не десять тысяч, а трешку.

Лучшее описание процесса современного "независимого расследования". Для создания неясного ощущения героического срывания покровов используется пять основных технологий, все в комплексе обеспечивающие тот уровень доверия, который и нужен обществу с синдромом рассеянного внимания: "Похоже ж", "Чего нет то".

1⃣ Метаданные. "Нам в руки попал файл, и по свойствам он принадлежит Пиписькину". Поле "автор" в документе правится за секунду и без следов, кто угодно вписывает туда что угодно. Реальные метаданные человека могут быть и вовсе другие. Если файл при этом добыт взломом, цепочка хранения разорвана: никто не подтвердит, что свойства не проставили задним числом уже после получения. Метаданные годятся, когда файлы изымаются легально и это фиксируется. Доказательством авторства они не бывают никогда. Тот, кто предъявляет их как доказательство, либо не понимает, что такое метаданные, либо понимает слишком хорошо.

2⃣ Игры со временем. "Пиписькин работает в "Рогах и копытах", значит, имеет доступ, значит, данные его". Вся конструкция висит на одном глаголе. Сдвиньте его в прошедшее, "работал до 2015 года", и связь рвётся в основании. Доступ к массиву больше не следует из статуса. Зато устойчивым остаётся образ: "Пиписькин, контора, что-то плохое". Образ к временам глаголов нечувствителен, читатель запоминает именно его. Опровержение тайминга приходит позже и тише.

3⃣ Игры с адресатом. Переписку двух равных исполнителей переописывают как доклад наверх или команду вниз. Один и тот же текст обслуживает противоположные выводы, всё решает приписанное направление стрелки. "Доложил руководству" означает, что наверху знали и санкционировали. "Поступило указание" означает, что наверху инициировали. А кто кому начальник берётся из внешнего знания, которое читателю не показывают. Так из горизонтальной болтовни равных бесплатно добывается причастность первых лиц или доказательство преступного приказа.

4⃣ Игры со статусом документа. Самый прибыльный приём, потому что бьёт по самому факту события. Бумагу о намерении выдают за свидетельство свершившегося. Проект, заявка, "предлагается" , "потребуется" переописываются в изъявительное прошедшее: "потрачено", "сделано". План всегда крупнее результата, в проекте рисуют максимум. Выдав план за факт, получаешь готовую инфляцию масштаба, и притом "подтверждённую документом". Проверяется одним вопросом: где парная бумага-замыкание? Смете положен акт, проекту отчёт о реализации. Если предъявлена только левая половина, а правую дорисовали слова "расследователя" - вранье.

5⃣ Вывод, который надо доказывать, превращается в преамбулу. Это объединяет предыдущие четыре. Спорное утверждение, которое следовало бы доказывать в выводе, тихо переносят в посылку и подают фоном, как данность. "Широко известно, что Пиписькин курировал направление рогов в "Рогах и копытах", и дальше из этого "известно" строится вся цепочка, хотя само "курировал" никто не доказал. Читатель проглатывает преамбулу не глядя: спорят ведь о выводе, а не о фоне. Доказывать аксиому не нужно, её достаточно произнести уверенным тоном в первом абзаце. Ловится только рамка, которую авторы оставляют за кадром. Проверять надо не только байты (а во время ИИ фальсификация документа на 20 страниц стоит столько сколько электричество за 2 минуты), а четыре вещи: время глагола, атрибуция статуса, направление информации и наклонение документа.

И отдельный вопрос, на котором сыпется большинство таких материалов: уберите документ, выдаваемый за "слив со стола огого кого" целиком. Что останется? Если самостоятельная конструкция из независимых, проверяемых посторонними руками источников (воспроизводимость так называемая в науке), материал серьёзный. Если без файла рассыпается всё, кроме нарратива, то все, как всегда.

Почти неделю с нарастающим недоумением читал комментарии к папской "энциклике про искусственный интеллект": "Папа велел разоружить ИИ", "Папа против биг-теха", "на презентации был человек из Anthropic". Очевидно, документ за пределами пресс-релизов мало кто читал, хотя стоило бы.

1⃣ Вся социальная доктрина католической церкви от Льва XIII стояла на молчаливой схеме: есть капитал, есть труд, есть государство-арбитр, к которому можно апеллировать в интересах гармонизации противоречий. Лев XIV эту схему хоронит прямым текстом. В 71 параграфе: высший уровень в цифровом мире - не государство, а крупные технологические игроки, осуществляющие фактическую власть над условиями повседневной жизни. На вершине частный актор без обязанности перед общим благом и без механизма подотчётности. Комментаторы прочли это как жалобу на корпорации. Это не жалоба. Это признание, что арбитра больше нет, сделанное институтом арбитража так то.

2⃣ Параграф 98. Современные системы ИИ "скорее выращиваются, чем строятся". Разработчики создают рамку, внутри которой интеллект растёт, и внутренние процессы этих систем неизвестны даже их создателям. Из этого Лев делает ход, который для богословского жанра серьёзнее, чем кажется: раз артефакт непрозрачен даже автору, ответственность переносится с использования на проектирование. Вопрос "хорошо ли мы это применяем" заменяется вопросом "кто ответственен за критерии проекта".

3⃣ "Разоружить" прочли буквально, как про автономное оружие. В параграфе 110 сказано другое: разоружить ИИ значит освободить его от логики вооружённой конкуренции, которая сегодня не военная, а экономическая и когнитивная. Гонка за всё более мощными алгоритмами и большими датасетами ради коммерческого и геополитического доминирования. И тут же отрицание императива Долины, состоящего в том что техническая мощь автоматически даёт право управлять. Там - способность построить приравнена к праву устанавливать правила. Папа против.

4⃣ Параграф 106 легитимирует замедление как позицию. Призыв к более медленному темпу внедрения ИИ Лев отдельно оговаривает: это не противодействие прогрессу, а ответственность. Тезис неудобный: между скоростью технического роста и медленным созреванием норм, институтов и самого общественного осознания есть разрыв, и закрывать его надо не ускорением второго, а торможением первого. Иногда правильно притормозить, и это не трусость перед будущим.

5⃣ Параграфы 67 и 108 заводят данные, алгоритмы и обучающие корпуса под старейший принцип доктрины про всеобщее назначение благ, где у Отцов Церкви частная собственность никогда не была абсолютной. Прямая формулировка: собственность на данные не может оставаться исключительно в частных руках, данные есть продукт многих и должны управляться как общее благо.

6⃣ Параграф 109 про скрытых, часто эксплуатируемых работников, поддерживающих алгоритмические системы. Разметчики, модераторы, кликворкеры. Единственное место, где их хоть кто-то заметил кроме таблоидных статей "кенийских тестировщиков заставляют смотреть порно, на котором учат ИИ". Не уволенные автоматизацией, которых обсуждают все, а невидимый труд внутри самой машины.

Раздражение "технооптимистов" объяснимо, если читать энциклику не как памфлет про роботов. Антропологическое ядро документа прямо противоречит базе.  Лев пишет, что строить ради общего блага значит принимать пределы и слабость человека, не считая их ошибкой, подлежащей исправлению. Для проектов, чья религия — преодоление конечности, смерти и биологического предела - это отрицание главного.

Вот и различие самого Льва с предшественником Франциском. Франциск спрашивал: справедливо ли это распределено и бережём ли мы общий дом. Лев спрашивает: кто здесь автор, кому он подотчётен и не присваивает ли он себе право быть Богом. Вопрос о власти и об идолопоклонстве. Образ Вавилонской башни против "восстановления Иерусалима", на котором держится весь текст, не про технологию. Он про того, кто и с какими идеями берётся "достроить до неба" и чьим именем списываются "необходимые жертвы".

Вчера Абелардо де ла Эсприэлья по прозвищу "Эль Тигре" выиграл первый тур президентских выборов в Колумбии: Иван Сепеда, наследник уходящего левого президента Густаво Петро, второй. Разрыв около 600 тысяч. Второй тур 21 июня.

5 вещей, которые в горячих разборах проскакивают мимо.

1⃣ Палома Валенсия — первая женщина, выигравшая праймериз "Демократического центра", партии Альваро Урибе, двадцать лет бывшей хребтом колумбийской правых. Официальный наследник урибизма собрал меньше 7%. Почему? в 2025-м убит Мигель Урибе Турбай, кандидат в президенты и эмоциональный лидер правых. Его смерть открыла ящик Пандоры, кампания шла на фоне убийства журналиста, расстрела двух работников штаба Эсприэльи и 48 массовых убийств за четыре месяца. Страх искал самого громкого ястреба, и интеллигентная Валенсия на эту роль не годилась. Бренд урибизма целиком перетёк к адвокату без партии.  Партийная правая политика умерла, уцелело только её настроение.

2⃣ Эсприэлья — костеньо из Барранкильи (costeño — житель карибского побережья). Экспрессивная карибская культура в противовес более сдержанному андскому стилю Боготы и Медельина. Его громкий конфронтационный стиль — часть этого типажа. И при этом его родное Атлантическое побережье проголосовало за Сепеду. Кандидат с яркой идентичностью проиграл свой регион.  Региональная логика выборов уступает место классово-идеологической: бедная периферия и образованная столица налево, предпринимательские и экономически активные зоны направо.

3⃣ Аналитики звали Эсприэлью бумажным тигром: медийный пузырь без партийной инфраструктуры и машины, который должен был выдохнуться. Он выиграл первый тур на чистой алгоритмической медийности. За Сепедой — "Пакто Историко": профсоюзы и государственный аппарат, умеющий приводить людей на участки руками, а не алгоритмом. Во втором туре, где всё решает явка, это оружие работает на полную. Возьмёт Тигр и второй тур - похоронит подход "партийная инфраструктура и полевая работа решает всё". Не возьмёт — шестисоттысячный отрыв на медийной волне испаряется при встрече с организованной мобилизацией.

4⃣ У алгоритма есть условие - он не делает вирусность из ничего, он разгоняет контент, у которого она уже есть. Ему нужен субстрат: яркость, конфликт, скандал, тело. Соберите под Сепеду или Валенсию все бигтехи мира — не выйдет ничего, потому что зануде нечего скармливать ленте. Эсприэлья со своими музыкальными клипами, оскорблениями журналистов и показным мачизмом — идеальное сырьё для разгона. Вывод неприятный для всего политического класса: технологическое чудо доступно не каждому, ему нужен политик особой породы.

5⃣ Тут же - катастрофа социологии.
"Тигра" ждали в коридоре 25–30%, он взял 43,7%. Катастрофу Паломы такого масштаба (меньше 7%) не предсказывал никто. Так не ошибаются, так не успевают. Опросная индустрия настроена на избирателя, который определяется неделями и мобилизуется машиной. Медиа-нативный избиратель собирается лавиной за последние буквально часы, и цикл опроса её физически не догоняет. Плюсом - социально-приемлемые ответы: сказать социологу, что идёшь за человеком, показывающим на ширинку в ответ на вопрос о женском электорате, социально дорого. Опросы аккуратно замерили состояние, которого к воскресенью уже не было. Держим это в голове, когда выйдут первые цифры по второму туру.
Где развернется интереснейшая битва "партийная машина" vs алгоритмы.

Мировой рынок видеоигр — это около $197 млрд  в 2025 году и примерно 3,6 млрд игроков, почти 1/2 человечества. По деньгам это одна из крупнейших индустрий развлечений на планете — больше мирового кинопроката. И это давно не "игрушки": это рынок интеллектуальной собственности, технологий и экспорта.

Российский геймдев в этой картине существовал всегда, спасибо сильной программистской и математической школе. Первый по-настоящему глобальный игровой феномен, тетрис, вообще вышел из СССР. Талант был. Проблема была в другом: страна десятилетиями экспортировала не продукты, а людей. Студии переезжали, разработчики уходили на аутсорс и делали топовые западные тайтлы под чужими брендами, авторы уезжали. Тот же тетрис принёс автору деньги спустя годы и совсем не там, где был придуман.

Что экспортировать в креативной экономике - вопрос вопросов. Вывезти программиста или студию легко. Продать миру именно продукт - игру со своим брендом, сюжетом, узнаваемым лицом - задача на порядок сложнее. История эта не про код, а про культуру, вкус и интеллектуальную собственность.

Поэтому то, что происходит вокруг проекта Московского кластера видеоигр, мне интересно. Слежу я за этим давно, потому что сам играю в компьютерные игры и знаю его как покупатель, видевший сотни релизов.

В Москве сосредоточено 45% российских игровых компаний и почти половина специалистов сферы, а выручка московского геймдева за 2024 год — 104 млрд рублей, больше половины всего рынка страны. В 2025-м студии при поддержке города заключили 36 экспортных контрактов на сумму свыше миллиарда рублей.
Под это построена инфраструктура - кластер в "Сколково", открытый мэром в ноябре 2025-го: полный цикл от идеи до релиза, самый большой экран в стране, мокап-студия, киберарена, льготы. Сейчас там почти 170 проектов в работе.

Есть вещи на культурном коде — "Киберслав" в славянском фэнтези, сказочная "Царевна", "Разведка 1944" про Великую Отечественную. А есть то, что продаётся на экспорт именно потому, что оно небанальное: вроде шутера GRIMPS с монстрами в узнаваемой Москве.

И ровно здесь начинается то, о чём в пресс-релизах не пишут. Главная уязвимость политического свойства. Представьте: GRIMPS выходит, по московским улицам в нём бродят твари — и условный депутат заявляет, что чудовищам в городе Парада Победы не место. Дальше по накатанной: заголовок, запрос "на чьи деньги сделано", требование лишить студию резидентства и переписать игру под "правильные ценности". Я этот заголовок почти вижу.

Это постоянный фон. Хороший культурный продукт всегда заметен и  неоднозначен, поэтому его легко назначить мишенью — "оскорбление", "растление", "неуважение к памяти". И закономерность жёсткая: чем успешнее игра продаётся за границей, тем выше шанс, что внутри кто-то построит на ней свою повестку.

Поэтому функция города тут далеко не только витрина: фестивали в Сан-Паулу и Сеуле, инвестиции, аренда, площадки. Есть вторая функция, без которой первая не работает, защита. Готовность администрации удержать панику в рамках, не дать одному выступлению стать кампанией и публично объяснить, что хоррор - жанр, а не идеологическая диверсия. Не снимать поддержку по первому требованию и не переписывать чужие игры в ручном режиме.

Тут мяч на стороне Собянина. Он понимает суть современной экономики, а она давно держится не только на стройке и сырье. Она про талант, креативный экспорт и внимание аудитории. Игровая студия в этой логике — такой же экономический актив, как завод, только легче в вывозе за рубеж. И относится к ней имеет смысл как к отрасли, в которую вкладываются и которую прикрывают. Это редкое для управленца качество — видеть деньги и стратегию там, где другие видят развлечение для подростков. И оно у мэра есть.

Вчерашние колонка Татьяны Ким (WB) в Коммерсанте об экономике доверия и ее же панель на ПМЭФ о платформенном суверенитете дают общий сюжет. Крупные платформы перестают доказывать свою полезность потребителю - она уже подтверждена - и начинают формулировать предложение государству.
Это другой жанр: идея обменять масштаб на статус, сыграть роль не объекта регулирования, а партнёра и стратегического актива. Имеет смысл разобрать из чего это предложение складывается и где у него слабые швы. Колонка регистра не скрывает: платформенная экономика названа в ней «лучшим, что могло случиться с нами», а создание экономики доверия — «не социальной или этической задачей, а вопросом огромного экономического роста». Буквально деловая оферта, а не манифест.

Из чего состоит предложение

1. Эффективность и доверие. Базовый тезис: платформа снижает транзакционные издержки и повышает доверие между незнакомыми сторонами, а это напрямую конвертируется в рост. В колонке: «Доверие — это новая нефть экономики, а цифровые платформы — инструмент её добычи», а сама платформа объявлена главным архитектором доверия. За тезисом стоят и цифры, прозвучавшие на панели: более восьми миллионов квадратных метров логистики, около 230 тысяч пунктов выдачи, 13,2 трлн рублей оборота электронной торговли и порядка 21,5% всей розницы. Уязвимость: Эффект подаётся как чистый, замещение традиционной розницы и распределение выигрыша между платформой и участниками в предложении не посчитаны.

2. Суверенитет. Россия названа одной из немногих стран со своими конкурентоспособными платформами, наряду с США и Китаем, причём не догоняющей, а находящейся в паритете. Уязвимость: рамка суверенитета работает в обе стороны — стратегические активы государство склонно контролировать, а не только защищать.

3. Несырьевой экспорт и мягкая сила. Платформа предлагается как канал вывода российских производителей вовне и инструмент влияния: «Одно окно» РЭЦ, выход в Африку, поставки российских товаров в Китай, перспектива Глобального Юга. Уязвимость: трансграничный электронный документооборот и межправсоглашения — это не то, что платформа даёт государству, а то, что она у него просит. Часть предложения по факту является запросом.

4. Регионы и занятость. Платформа описывается как механизм развития территорий: региональные бренды, витрины «Сделано в…», рабочие места, возврат экономической активности в малые города. Колонка называет это «эффектом кругов на воде»: на доходах платформенных занятых, по её формулировке, вырастает «второй слой» предпринимательства, который реинвестируется в регион. Уязвимость: характер занятости (склад, пункты выдачи) и устойчивость этого «второго слоя» в предложении не раскрываются.

5. Связность страны. Самый сильный политически пункт прозвучал на панели: маркетплейсы «цементируют» единый рынок и снимают экономическую обособленность регионов, работая против центробежных тенденций. Уязвимость: этот же тезис переводит предложение в регистр безопасности и территориальной целостности, а это поднимает ставку. Чем важнее платформа политически, тем меньше резона оставлять её вне контроля.

Есть и еще один важный момент:
Асимметрия сделки. Платформы просят статус института - защиту, право на язык суверенитета при самоописании, доступ на внешний рынок через государство, но у полноценных институтов есть и обязанности: недискриминация, пределы комиссий, ограничения приоритезации собственного товара. Чем убедительнее доказано, что платформа есть системная инфраструктура, тем прочнее основание регулировать её как инфраструктуру. А платформы именно с этим подходом и не согласны.

Предложение сделано всерьёз и на высоком уровне, и государство может принять его в двух разных режимах. Первый - «партнерский». Статус института вместе с обязательствами. Второй - «покровительство». Защита в обмен на лояльность и управляемость. Какой режим реализуется, зависит не от качества риторики, а от того чью цену государство в итоге примет - платформ или затронутых ими сторон (банки, розница и т.д.). Пока на столе лежит оферта платформ. Торг начнётся, когда к столу сядут остальные.

Пока серьезные люди считают танцующих в кокошниках роботов символом технологического лидерства, в разлагающемся мире чистогана происходит свои небезынтересные процессы.

В мае Лев XIV выпустил «Magnifica Humanitas» - энциклику об искусственном интеллекте, и на её представлении среди приглашённых оказался человек от Anthropic. Технологический комментариат прочёл это как великое знамение. «Церковь освятила повестку безопасности, два авторитета – моральный и технологический - встали рядом».  

4 июня Anthropic выкладывает собственный манифест о том самом "ответственном замедлении", о котором публично грезит Папа. Если текстов не читать, складывается трогательная картина. Лаборатория идёт за понтификом, повторяя за ним про ответственность и паузу. Но тексты мы читаем. Из них следует обратное. Служка, которого в мае фотографировали у алтаря, за пару недель поднялся на амвон и принялся писать устав прихода.

1⃣ Папа написал, что наверху цифровой пирамиды теперь частный игрок без обязанности перед общим благом и без внешнего контроля. И тут же по инерции должности принялся звать государство обратно: регулируйте жёстче. Одновременно отпевание модели «государство, как арбитр», и попытка ее реанимации.
Anthropic реанимировать не пытается. Anthropic занимает освободившееся место. Решение о тормозе по их идее принимают между собой несколько богатых лабораторий, с взаимной проверкой, что все честно «встали». Государства тоже приглашены на «разговоры», которые компания обещает созвать в ближайшие месяцы. Буквально курятник проводит совещание по технике безопасности. Основные докладчики - лисы, куры подтянутся к прениям.

2⃣ Лев сказал: вершина теперь частная и бесконтрольная. Anthropic не спорит, а демонстрирует предлагая документ, где замедление устраивают компании, проверяют компании, а бывшего суверена сажают сбоку послушать. Церковь нарисовала пустой трон с подобающей скорбью и зарыдала о грехах человечества. Лаборатория на него присела и достала из кармана регламент, очевидно заготовленный заранее.

3⃣ У Папы долг не зависит от поведения соседа: похвально и душеспасительно притормозить, даже если другие гонят. У Anthropic замедление условное. Остановимся, если остальные остановятся проверяемым образом. На входе мораль, на выходе торг лавочников, каждый из которых боится закрыть лавку первым. Anthropic предлагает сравнение с договором о РСМД и сам признает, что прятать тут легче, чем ракетную шахту: тренировку модели скрыть проще, а соблазн тихо смошенничать огромен.

4⃣ Anthropic пишет, что остаётся первым в гонке и зовёт к торможению в забеге, который возглавляет. «Давайте все разом и под протокол замрём» из уст лидера - просьба сделать фото в момент, когда ты на полкорпуса впереди и придать снимку силу финишного протокола. Текст появился через считаные дни после заявки на размещение акций при оценке вокруг триллиона. Воззвание о готовности себя ограничить публикуется в минуту, когда привлекают максимум денег. Это не совпадение, а жанр. «На серьезных щах» нынче идёт отдельной строкой в смете и продаётся как платная опция «этичной компании» к основному продукту.

5⃣ В результате, вся история начинает выглядеть по-другому. Лаборатория одолжила Ватикану свой словарь, Ватикан вернул его освящённым, и теперь лаборатория занимает кафедру, на которую метила Церковь. Буквально богословие сдали на подряд в конструкторское бюро, бюро прислало смету.

А если серьезно, весь сюжет упирается не в то, замедлят ли. Он упирается в то, кто будет судьёй. Папа честно не знает и предлагает набор гипотез разной степени эсхатологичности. Anthropic знает твёрдо. Судьёй станет тот, кто соберёт «переговоры» и напишет правила проверки. Пустой престол пустует всегда недолго, и занимает его обычно не тот, кто громче скорбел, а тот, кто принёс свой стул. И это точно не государство, но и не Церковь, как возможно рассчитывал Папа.

The Economist посвятил последний номер тревоге: молодёжь голосует за социалистов. Журнал поставил диагноз «Gen-Z socialism» и призвал научиться с этим бороться. Буквально принял разорванный контракт за дурные манеры и сел сочинять, как вернуть манеры. О контракте на «государство всеобщего благосостояния» ни слова.

1️⃣ Лучшее время в истории. The Economist приписывает недовольство поколению («эпохе тиктока»), то есть определяет по возрасту, чтобы не определять по причине. «Болезнь, подхваченная через экран» с непроговариваемой надеждой – перерастут. Главный довод: никогда ещё не жилось так хорошо. Но есть нюанс. Так хорошо, как никогда, живётся читателю The Economist. На той же неделе, что вышел номер, вышла немецкая статистика по доходам и расходам: в Германии за год на 11,1% больше миллионеров, их самый верхний ярус – «сверхбогатые» - растет быстрее всех. При этом немецкий индекс потребительских настроений - на двухлетнем дне, а склонность к сбережению — на максимуме с кризиса 2008-го. Половина этих самых миллионеров – не работает. Лучшее время в истории, чтобы родиться владельцем активов.

2️⃣ Эгоизм бедных. Недовольство ростом цен журнал переименовал в «me-first», в нарциссизм и жадность. Аппетит миллиардера, оптимизирующего доходность, по-прежнему зовётся рациональностью рынка. Стремление иметь крышу над головой названо «болезнью желания». Подзаголовок они придумали отличный: «жадность хороша, если это моя жадность». Чего журнал не видит в упор, что речь не про аппетит, а про подчинение. Человек не «хочет больше». Цену его жилья назначает кто-то другой, цену его труда кто-то другой, а его профессию отменяет чей-то чужой ИИ. Он не владеет ничем в мире, все буквально «по доверенности» с постоянно растущей ценой. Он перестает справляться и испытывает чувство бессилия. Позиция «me-first» - опыт переживания господства, когда у человека отобрали слова, чтобы его назвать.

3️⃣ Газа. Из всех «больших тем» журнал оставил массе одну - Газу. С очевидной мыслью, что «тикток социалисты» не просто жадные и неблагодарные, а еще и антисемиты. И тут же проделал фокус, переписав Газу в домашнюю обиду: правительство, мол, тратит на чужих. Но бедный смотрит на Газу и узнаёт себя не через историю конфликта, которую снизу никто не разбирает, а через расклад силы. Все сильные на одной стороне, позиция «против единодушной силы» - вынужденное структурное место бесправного. Газа - то же господство, показанное без анестезии: подавляющая сила против тех, у кого нет защиты, а сверху лекция, что беда слабых их дело и их вина.

4️⃣ Лечение рекламой. Рецепт The Economist: защищать капитализм и «выигрывать спор» - провести рекламную кампанию прогресса для тех, кто живёт хуже и хуже, зная при это, что богаче не станет, сколько ни работай. Но против квитанции за квартиру, которую человек видит каждый месяц, реклама бессильна. Журнал зовёт к «смелости» в защите экономического либерализма, не говоря, в чём она. Допишу за них. Смелость - сказать вслух, что мир принадлежит капиталу, а проблемы бедных - это проблемы бедных. Пока в рамках послевоенного контракта на социальное государство так говорить неприлично.

5️⃣ Стихийный марксизм необразованных. Последняя печаль журнала: масса недостаточно образована, чтобы оценить своё счастье. Перевернём. Эти люди не верят в профсоюзы, не считают, что нужны коллективные действия, Маркс для них мем про бородатого мужика. Такое чувство без теории интересно тем, что оно ничьё: та же ежедневная обида кормит и Мамдани с Меланшоном, и правого погромщика мигрантов. Конкуренция идёт за то, кто первым назовёт рану убедительно и опишет альтернативу.

Чтобы понять, что произошло в Армении, нужны не опросы, а антропология. Понимание общества. В преддверии неизбежной дискуссии геополитиков об итогах выборах, пара замечаний и терминов, которые могли бы в ней помочь.

«Белый турок». Старая армянская формула: русский ведёт себя с Арменией как турок на самом деле. Контролирует, торгует судьбой, разговаривает как с колониальной окраиной. Десятилетия она лежала на обочине, будучи нарративом крайних националистов. Потом за несколько страшных лет выяснилось, что спаситель больше не спасает так как от него ожидали, и формула ожила. За последние недели ее принялись наполнять свежими иллюстрациями с неожиданным энтузиазмом.

Антропологический сдвиг. За тридцать лет эмиграции страну покинули прежде всего те, кто легче срывается с места и идёт на риск: самые горячие, самые активные. Они уезжают первыми, в любой прослойке. Остаётся середина - спокойная, часто с высшим образованием и на госслужбе, обязательно при доме и семье. Внешний едет за горячим кавказцем, бедным и злым, а застаёт расслабленного прагматика, который вечером в будний день преспокойно сидит в кафе и рассуждает обо всем подряд.

Дальше — три рефлекторных приёма, отполированных полутора тысячами лет жизни без своего государства.

Жалоба. Сильный сосед должен думать, что у нас всё плохо. Поэтому любой армянин при первом случае расскажет про нищету, развал и уезжающую молодёжь. Анекдот в тему. Встречаются ереванец и армянин из Сан-Франциско. «Как дела?» — «Хорошо». — «Брат, не понял. Это новый способ жаловаться?»

Поддакивание. Русский говорит про ужасы революции, про «Карабах сдали из-за Запада», про общую веру - армянин кивает, соглашается. Тост за вековую дружбу обязательный. Гость уезжает счастливый. Армянин идёт голосовать за «Гражданский договор».

Недовольство. Армянин всегда недоволен своей властью, потому что власть для него по определению чужая. Но это недовольство почти никуда не конвертируется. Можно десять часов крыть Пашиняна за кухонным столом и пойти за него голосовать. Покритиковал и душе легче, дело сделано.

Сложите всё это глазами внешнего эксперта. Ему жалуются на нищету. С его тезисами соглашаются. Вокруг громко, аргументированно и без умолку ругают власть. Вывод напрашивается сам: режим вот-вот рухнет. Эксперту показывают пустеющие сёла и грустных стариков (слабость показать выгодно), но он не замечает строительный бум в городах и новый BYD, на котором сын везет грустного старика в аэропорт, чтобы отправить повидать внуков может в Москву, может в Париж.

Гонцы. Тут есть отдельный механизм, который замыкает круг. После 2018 года из Армении в Москву переехала волна политическая эмиграции: окружение прежней власти, обиженные, проигравшие. Они не врут сознательно. Они добросовестно заблуждаются, ровно как кубинцы в Майами в шестидесятые, искренне уверенные, что Кастро вот-вот падёт. Или наша «белая эмиграция» в 20-х. Человек из этой среды каждый день рассказывает всем подряд, что Пашинян висит на волоске, и сам в это свято верит. Круг замкнулся: страна, конечно, не та, зато «инсайдеры» приносят ровно ту картинку, которую от них ждут.

Произошло то, что должно было произойти. Недовольный жалобщик пришел и проголосовал наоборот тому, что говорил гостям за столом. И был искренен в обоих случаях. Просто необходимость выживания нации установила прямую зависимость т.н. «правды» не от того, что человек себе думает, а от того, кому он это говорит.

Ну и в сторону. Лучший способ не разочаровываться помимо не очаровываться – это изучать и знать. А не жить в пространстве собственных мифологических конструкций о «другом».

Удивительным образом Сечин (в докладе на ПМЭФ недавнем) и Маск в выступлениях последнего года проводят очень похожие и вполне претендующие на новую идеологию линии. Назову её "энергетическим материализмом". Сама себя она зовёт проще - реализмом.

Буквально: Реальна только реальность. Энергия и есть настоящая валюта, деньги печатают, а энергию нет.

1⃣ Экономика физична. Богатство создается способностью совершать работу: двигать массу, греть, гнать ток, кормить. Деньги, кредит, капитализация, бренд, "интеллект" - претензия на эту способность. Когда претензия расходится с базой, побеждает база.

2⃣ Энергия - основание оснований. Любое превращение вещества стоит энергии, поэтому главный предел любой экономики - доступ к полезной энергии. Силу страны честнее мерить тем, что она способна запитать, а не тем сколько ее активы стоят на биржах.

3⃣ Нарратив реален, но он не "база". История, вера, рыночные оценки, идеологии двигают людей и капитал. Но это претензии, которые меряются физикой, а те, что не проверяются ей - обваливаются. Зелёный переход был нарративом. Бум ИИ - нарратив. Доллар - нарратив. Реалист проверяет каждый нарратив джоулями и тоннами.

4⃣ Кто держит базу. Не у кого красивее история, выше оценка, заразительнее идеология, а кто на деле добывает, двигает и применяет энергию и вещество. В столкновении системы, богатой нарративом с системой, плотной физически, ставь на физику в средне- и долгосрочной перспективе.

5⃣ Вера необязательна. Не нужно верить в технологию, валюту или идею, чтобы ее использовать в своих интересах, нужно верно прочесть реальность. Реалист благоговеет перед реальностью и презирает рассказы о ней. Профану нужна вера, реалисту хватает зрения.

На первых пяти пунктах Маск и Сечин неразличимы. Дальше – пункты расхождения.

6⃣ Вопрос предела энергии. Предел энергии-в-принципе невообразимо далёк: солнце за час даёт больше, чем человечество тратит за год. Предел реального развёртывания энергетической инфраструктуры мягкий и отступающий: упираешься в темп стройки и ограничения сети. Предел конкретных веществ близкий и жёсткий: медь, литий, вода, редкоземы. Маск смотрит на энергию-в-принципе и видит изобилие. Сечин смотрит на вещество и видит дефицит. Содержание ближайшего полувека - гонка между возможностями производить энергию и невозможностью это обеспечить материально.

7⃣ Вопрос господства. Оно достаётся не тому, у кого больше вещества, а тому, кто держит место, через которое вещество обязано пройти. Энергия и материя рассеяны; власть - узкая точка, где рассеянное сходится. Пролив, передел руды, стандарт, сеть. Экономика физична, но власть над ней живёт в горлышках потока. У Византии это был Босфор. Сейчас горло переехало с источника энергии на машину, которая делает из энергии мощность, и это горло теперь не только находят, но и строят. Так Китай построил узел, через который идёт чужой энергопереход – от солнечных панелей до редкоземельных материалов.

Доктрина сильна. Физика действительно связывает, нарратив действительно однажды платит по счёту. Но у реализма есть фирменная проблема. Он путает "в конечном счёте физическое" с "уже определяемым физикой". Доллар "всего лишь" рассказ, но сегодня он по счёту не платит. Церковь пережила все энергоуклады. И люди, десятилетиями обещающими крах доллара, и Маск с его "деньги исчезнут как понятие", одинаково переоценивают скорость, с какой физика отменяет историю.

Чтобы поднять физическую базу - построить АЭС или удержать сырьевую позицию, нужно ровно то, что доктрина зовёт пеной: капитал, легитимность, вера. Так что к реалистической концепции просится второй слой. Да, физика ставит стены возможного, её не переучредишь. Но "комната" внутри стен так велика, что внутри неё почти всё, что важно на человеческом веку. И тут, внутри решает институт, нарратив, вера. Буквально не "или или", а "и – и".

Купил в аэропорту книжку популярного американского историка XX века и дважды пулитцеровского лауреата Хофштадтера "Параноидальный стиль в американской политике", изданную в серии "Современная классика". Книга разбирала радикальную правую повестку своего времени (50-60е) от маккартизма до Общества Джона Бёрча, возводя её к давней традиции антимасонских и антикатолических паник американского общества.

Рассчитывал на музейный экспонат про давнишних чудаков. Зачитался. Оказывается за шестьдесят лет описанное переехало с обочины интеллектуальной истории в центр и говорит оттуда вполне респектабельным голосом.

1⃣ По Хофштадтеру, "параноидальный стиль" не требует, чтобы враг был выдуман. Масоны существовали, с ложами и влиятельными членами; "финансовая власть" Ротшильдов была вполне настоящей. То есть конструирование "паранойи" - взять нечто крупное и непрозрачное и вменить ему единый тотальный замысел, управление и возможности. Нужен настоящий "храм", чтобы повесить на него убедительный заговор.

2⃣ Вся подмена умещается в пяти глаголах, которые стиль смешивает: способен теоретически, может, хочет, готовится, сделает. Первые два дёшевы, приписать их можно кому угодно. "Сделает" дорого и требует доказательства. Фокус в том, чтобы оплатить дорогой вывод дешёвой монетой и проскочить единственные актуальные для анализа вопросы: хочет - готовится.

3⃣ На примере ИИ: "Система теоретически способна выйти из-под контроля" превращается в "ИИ уничтожит человечество к 2027 году" или "модель хорошо обрабатывает текст" в "ИИ заберёт все рабочие места, требующие работы со словом". И стилем этим говорят все, от думеров про вымирание через политиков про фейки до профессионалов творческих профессий про кражу. Каждый оформляет персональный апокалипсис по подписке.

4⃣ У паранойи всегда есть прямой бенефициар. Это тот, кто пугает. На прошлой неделе Anthropic выпустил Claude Fable 5, отрекламировав собственный продукт как потенциально "катастрофический". Через три дня правительство США приняло это буквально и накрыло модель экспортным контролем как оружие. После чего та же компания стала объяснять регулятору, что уязвимость мелкая и давно известная. "Разрушительный эффект" максимален в пресс-релизе и минимален в письме регулятору. А фоном идёт заявка на IPO с оценкой под триллион, и для неё фраза "мы построили нечто столь опасное, что государству пришлось обращаться с ним как с боеприпасом" - доходная строка в проспекте. Запрет сработал рекламой.

5⃣ Похожий двигатель крутился в пандемию. Спор о пропорциональности - что "решает" та или иная мера и по какой цене переписывался в моральную вину за смерть: сомневаешься в закрытии школ, значит, хочешь смерти стариков. Срединную позицию упразднили, сдержанности оставляли две роли на выбор: недооценка или предательство. Зеркало работало исправно: на другом полюсе любая принятая мера записывала тебя в "овцы" и пособники  тирании. Здравый смысл задавили с двух сторон, морализация удобно глушила любой анализ затрат и результатов. Примерно это происходит со всеми феноменами повестки от климата до "неизбежной войны" России с Европой.

6⃣ Как "обочина" Хофштадтера стала центром?  Чудак прошлого печатал памфлеты на ризографе; сегодня алгоритмическая выдача сама отбирает параноидальный аффект, потому что ужас даёт вовлечённость, а вовлечённость продаётся. Маргинальное не стало правдивым или убедительным, его повысили за просмотры. Развести пять глаголов уже некому: прыжок от "мог бы" прямо к "сделает" мгновенен и бесплатен, тогда как различение требует удержанного внимания, которого общество рассеянного внимания лишено.

7⃣ Забавно, что тот самый ИИ, который вот-вот станет богом и "всех убьёт", уже работает, производя алгоритмы формирования лент, которые и кормят этим "ужасомc". Продвигают ИИ-паранойю ровно те,  кто на ней зарабатывает. Угроза настоящая, просто скучная и уже наступившая. Хофштадтер стал "современным классиком" честным способом: человечество доросло до его модели.

Получается, "здравый смысл" первое, что приносят в жертву любому апокалипсису. И неважно, чьему.

Лучший русский перевод названия свежей вэнсовской книги «Communion» это «Соборность», конечно.

Если «Элегия Хиллбилли» была книгой-заявкой на переход из йельского адвоката в политика, говорящего голосом проигравших белых американцев, то «Соборность» это заявка на президентскую номинацию. Прыжок сразу по двум осям: за пределы группы и за пределы уровня рефлексии.

В «Элегии» он говорил за одно племя, за ржавый пояс. В «Соборности» у аудитории больше нет границ. Его финальный список сторонников вмещает всех: живых и мёртвых (Чарли Кирк и папа Франциск - важные персонажи книги), богатых и бедных, «тех, кто голосовал за меня, и тех, кто не голосовал». Из адвоката обиженной группы он переписывает себя в фигуру, которая собирает целое, буквально «вселенское».

«Элегия» была книгой почти социологической: данные, мобильность, статистика зависимостей. Теперь он ставит диагноз цивилизации: грех и благодать, искупление, «по плодам их узнаете их», ссылки на Rerum Novarum, энциклику о социальном учении церкви. Когда целевой избиратель вырастает с одного штата до республиканского праймериз, а потом до всей страны, объяснять приходится уже судьбу Запада. Нравы Миддлтауна для этой роли мелковаты.

Сначала личная часть. Мальчик из Миддлтауна, хиллбилли, дом без отца, бабка вместо родителей. Дальше классическая американская лестница: морпехи, Йель, юрист, венчурный капитал. Он забрался выше некуда и наверху обнаружил пустоту: статус ради статуса, пустой по сути престиж, крысиные бега. Дальше религия. Вэнс всегда молился, вопрос был только в предмете: сначала Айн Рэнд и вера, что умные люди атеисты, потом меритократия, рейтинги, статус, своя религия без Бога с догматами и отлучением. Католичество для него переход из одного храма в другой.

И вот ключевое слово всего вэнсовского проекта: исправление. Согрешил, пошёл на исповедь, поднялся, снова в седло, он буквально так и пишет. Тот же рецепт он прикладывает к стране. Вера, семья, корни чинят человека. Они же, по Вэнсу, должны чинить нацию: Rerum Novarum, рождаемость, возвращённая цена труда,критика платформенного капитализма.

Вэнс описывает две беды либерального порядка. Первое, он не исправляет. Судить он умеет прекрасно: ставит диагнозы, отменяет, исключает из приличного общества, проводит свои инквизиции (ковид, культура отмены). Но обратной дороги нет. Отлучение есть, отпущения нет. У Вэнса всегда наготове исповедь. У секулярной религии наготове только позорный столб.

Второе. Этот порядок держится на удобной лжи. Сюда идеально ложится мюнхенский эпизод. Вэнс в Мюнхене замечает, что Путин популярен, и его немедленно осаживают: выборы у него фальшивые, на самом деле его никто не любит. Да, странностей на российских выборах хватает, отвечает он, но все независимые замеры показывают, что поддержка Путина среди рядовых россиян высокая. Зал самых влиятельных людей мира греет себя сказкой, лишь бы не признавать неудобное.

И это рефлекс целого класса. Зал Мюнхена тридцать лет назад стоял на вершине мира. Признать, что их консенсус не описывает реальность, для них равно признанию зря прожитой жизни. Поэтому они оплакивают мёртвый порядок и убеждают себя, что он жив. А система, которая врёт себе, починить себя не может. Круг замыкается: не исправляет, потому что не признаёт ошибки, не признаёт ошибки, потому что стоит на лжи.
В сухом остатке книга это предвыборная заявка: я умею исправлять то, что другая сторона только стыдит. Технологию Вэнс демонстрирует на себе: задним числом аккуратно берёт назад «бездетных кошатниц», кается за слишком резкие слова во многих ситуациях. Личное исправление заодно работает предвыборной санацией.

Грешник, по расписанию посещающий исповеди перед камерами, объявляет себя готовым чинить нацию. И это неплохо. Доминирующим универсальным нарративом элит последнего времени стала святая вера в собственную непогрешимость. Глоток свежего воздуха тут очень кстати.

22 июня 1941 года. День, с которого вермахт пошёл к катастрофе. Катастрофу объясняют привычным набором: два фронта, русская зима, безумие ефрейтора. Объяснение удобное, и почти всё в нём неверно.

К лету сорок первого Германия сидела в тупике: Англию не достать, долгую войну против потенциальной коалиции не вытянуть, а стратегическое сырьё в рейх шло по сталинским поставкам, по чужой доброй воле. Удар на восток был расчётом игрока, который понял, что осторожная игра тоже ведёт к проигрышу, и поставил на единственное своё преимущество - быстрый разгром на суше. По меркам того июня ставка выглядела трезвой. И поучительна вся история именно этим: об эту ставку разбился штаб более чем компетентный и до того непобедимый.

Летом сорок первого вермахт сделал ровно то, на что рассчитывал. Он разгромил Красную армию, которую видел перед собой. Котлы под Минском, Смоленском, Киевом: сотни тысяч пленных, уничтоженные армии, дорога вглубь открыта. По всем критериям немцы побеждали. Их проблема была в том, что за разгромленной армией стояла другая, которую план не предусматривал, потому что не умел её разглядеть.

Есть августовская запись в дневнике Гальдера. Смысл такой: начиная войну, мы считали у русских около двухсот дивизий, а теперь видим триста шестьдесят. Это не бухгалтерский промах. Это обнаружение, что у противника есть глубина, которую разведка снять не могла в принципе. Дивизии считаются на карте. Способность страны разворачивать новые соединения быстрее, чем ты успеваешь перемалывать старые, на карте не отображается никак.

Вот обо что разбилась Барбаросса. Не о стену - стену немцы проламывали раз за разом. О глубину. О резервы за резервами. И самое скверное для более сильной стороны в таких историях: глубину нельзя разведать заранее, потому что в развёрнутом виде её ещё нет. Она существует потенциалом - мобилизационная ёмкость, незанятые люди, заводы, которые поедут на восток и встанут на Урале. Сильный меряет врага по тому, что выставлено и сосчитано. А глубина это то, что не выставлено. Недооценивает он её систематически. Так устроено стратегическое зрение. Видно развёрнутое. Резерв нет.

Мой дед встретил войну срочником в Свободном, в Амурской области, дальше от фронта некуда. 23 июня их батальон построили и скомандовали: кто закончил среднюю школу, шаг вперёд. Полное среднее тогда было редкостью, и он – номер 2 в пулеметном расчете Максима - шагнул из строя один. Через неделю он уже занимался в офицерской школе в Саратове, через три месяца был офицером на КВ под Москвой. Вот как выглядит мобилизационная ёмкость вблизи: батальон на краю страны, единственный грамотный шаг вперёд, и через сто дней командир тяжёлого танка на решающем направлении. Этого Гальдер сосчитать не мог. Дивизии видны на карте. Школьный аттестат в строю под Свободным нет.

Отсюда и парадокс того страшного лета: немцы выигрывали каждое сражение до смерти. Каждый «блестящий» котёл стоил невосполнимого: моторесурса танков, горючего, времени до распутицы. Стрелки на карте уходили вперёд, а под ними армия истощалась так, что к Москве пришла уже надломленной. И контрудар под Москвой, который спроектировали и реализовали те же люди, что потеряли свою первую армию под Киевом, Минском и Вязьмой навсегда станет памятником цены фатального непонимания сути и смысла противника в большом противостоянии.

И это не про сорок первый год. Кто меряет противника по развёрнутому и видимому неизбежно упрётся в то, чего не видел. Тем больнее, чем убедительнее были прежние победы.

На днях одна страна выиграла сражение, которого не было. Ее глава выдвинул соседу ультиматум: убрать за неделю некие «ретрансляторы». Через несколько дней объявил, что они не работают. Победа зафиксирована. Никто не подтвердил, что ретрансляторы существовали или замолчали. Противник на сражение не явился и являться не собирался, но повёл себя как проигравший. Этого хватило. Интересно почему одна сторона так умеет, а другая не умеет даже тогда, когда ответ лежит на поверхности.

Был такой Артур Уэлсли, герцог Веллингтон. Карьеру он сделал в Индии, где не было правил, а был результат, и вернулся с другой головой. Стал «победителем Наполеона», сначала разгромив на Иберийском полуострове его маршалов, а потом, при Ватерлоо, и его самого. В иберийских войнах прославился тактикой выжженой земли, трёхдневными разграблениями городов союзников, избеганием сражений, в которых не мог выиграть. То, что через год воспроизвёл Кутузов.

Выиграть лучше, чем проиграть. Банально. Но чтобы это применить, надо честно ответить себе, я сейчас выигрываю или проигрываю. И здесь зрелая система ломается. Честный ответ часто несовместим с ролью, с тем, что уже сказано публично, с культурой. «Дряхление империи» понимают демографически или экономически. Но дряхление начинается с когнитивной инфраструктуры - с набора мыслительных операций, которые система считает для себя (не)допустимыми. Чем он жёстче и короче, тем ближе осень.

Патриарх Никон в середине XVII века построил под Москвой Новый Иерусалим, переименовал местную речку в Иордан (сейчас Истра), а холм назвал Голгофой. Логика: воспроизведи форму точно придет и содержание, В его случае - Второе пришествие. Не пришло. Идеальный для нас, лучший чем полинезийские самолёты пример карго-культа. Любой провал в котором означает, что успешный контекст воспроизведён недостаточно точно. Система закрывается для опровержения изнутри. И тот, кто торжественно объявляет себя хранителем правил, публично сокращает список доступных ходов и теперь не может их вернуть, не разрушив рассказ о самом себе.

Кажется, раз инструмент свежий, и держатель не может быть устаревшим, карго-культ ведь несовместим с технологией. Иллюзия. Старая голова с новым инструментом остаётся старой головой, только дороже и с большим влиянием. Каргокульт с бюджетом. Буквально "на стероидах". Современным мышление делает не инструмент, а готовность отказаться от важного ради цели. Евангелие: враги человека - домашние его. Реальный потолок любого игрока не записан в стратегических документах. Это то, что он не может отложить ради результата: репутация, традиция, образ себя, память о предках.

Откуда берутся Веллингтоны? Не из отсутствия биографии. Веллингтон был аристократом с полным набором обязательств. Индия дала прививку: он видел себя проигрывающим достаточно близко и выжил, поняв, что нарушение всех возможных правил и установок не потеря лица. Потеря лица - это когда тебе отрезают голову. Свобода инструмента это про выбор, не про происхождение.

Устоявшиеся системы принято ругать за неэффективность. Но если посмотреть, кто что получает, неэффективности нет, есть сознательное смещение задачи. Неэффективный инструмент прекрасно работает как способ освоить ресурс и отчитаться. Он успешен по той метрике, ради которой создан. Работающий инструмент опаснее: он даёт результат, который трудно контролировать и присвоить. Веллингтон не нужен не потому, что система глупа, а потому, что он непредсказуем не только для внешних врагов. А значит неуправляем.

О прошлом, если ты не историк, нужно знать одно: оно мертво. Культура, которую нельзя отложить в нужный момент, не традиция, а диагноз. Выигрывают не те, у кого есть ресурсы, и не те, кто морально правы. Победа в момент технологического перелома стоит ровно столько, насколько ты готов перестать быть собой вчерашним и позавчерашним.

🥳🎂Сегодня у меня день рождения - поневоле думаешь о том, что изменилось за время жизни. Я родился и вырос в Москве, в Сокольниках. Бабушка с дедушкой жили на Парке культуры, и "от Сокольников до Парка на метро" — маршрут всего моего детства.

🚇 Метро я любил и знал наизусть: мог перечислить станции любой ветки, не глядя на схему. И гордился тем, что жизнь моя связана с маршрутом, с которого метро начиналось в 30-х.

😵‍💫Сейчас я схему метро не узнаю. Незнакомы уже не станции, а целые линии. Тот, кто помнил систему наизусть, сегодня в ней бы заблудился.

Недавно я с некоторым трепетом впервые проехал через "Сокольники" на БКЛ. Для меня, выросшего в "осьминоге"🐙, где из района в район едут через центр, было крайне неожиданно, что родная станция стала пересадочной — точкой входа не на одну ветку, а в целое новое кольцо.

🗺Европа сейчас пытается сделать то, что Москва уже сделала.
🇫🇷Grand Paris Express — крупнейший транспортный проект в истории Европы: 200 км и 68 новых станций, бюджет около €36 млрд. Стартовали в 2015-м, обещали к 2030-му, сроки уехали к 2031 году, а ключевой участок Line 15 South сдвинулся с 2020-го на 2027-й. И самое показательное: эта же парижская линия 15 (около 75 км) должна примерно к 2030 году обойти московскую Большую кольцевую — сегодня самую длинную кольцевую линию метро в мире, обогнавшую прежнего рекордсмена, десятую линию пекинского метро (57,88 км). Париж только подъезжает туда, где Москва уже стоит.

🇬🇧В Лондоне Elizabeth line добавляет станции и км с многолетним переносом сроков и кратным перерасходом.

🗽А Нью-Йорк держит антирекорд: две последние ветки обошлись примерно в $1,3 и $1,6 млрд за километр при мировой медиане около $220 млн — в 20 раз дороже, чем в Сеуле. При этом московское метро — самое загруженное в Европе, парижское идёт вторым.

Дело не в том, что у нас длиннее 😉. Планы есть и были у всех: RER в Париже задумали в 1930-х, БКЛ — в 1947-м, второе кольцо — в 1970-х. Отличие в том, кто свои планы достраивает, а не переносит по десять раз.

За счёт чего это получилось
✅Стройка идёт непрерывно — не "запустили-заморозили", а постоянно, годами, без пауз. Та же логика, что у Китая. Управление собрано в один контур (заказчик и подрядчик), а не размазано по агентствам, на чём буксуют Нью-Йорк и Лондон. Транспорт держат как приоритет с быстрой отдачей: на каждый бюджетный рубль, вложенный в БКЛ, приходится около семи рублей инвестиций. Подвижной состав — свой. И стройку не бросают даже в тощие по доходам годы: когда город оптимизирует бюджет, метро и реновация остаются в защищённых статьях.

Философия в основе
1⃣ 🕸Переход от "осьминога" к сети. Тот самый 🐙, в котором я вырос, устроен центростремительно: радиусы сходятся в ядре, и чтобы попасть в соседний район, едешь через центр. Москва добавила кольца и диаметры — теперь из района в район можно ехать напрямую, а Сокольники из конечной точки одной ветки превращаются в узел. Это ровно то, что называют полицентричной сетью.

2⃣ ⏱Настоящий продукт — это время, а не километры. Главная цифра всей стройки не про длину линий: вдвое меньше людей тратит на дорогу больше часа. Транспортная политика — это перераспределение времени и доступа к городу. Люди получают не "станцию у дома", а другой масштаб жизни.

3⃣ 🏗🛤Самое глубокое. Город держится на движении. Это не здания, а связи между ними: работа, семья, возможности — всё едет по транспортному каркасу. Поэтому каркас строят первым, даже когда это дорого и долго, потому что без него не работает ничего остального.

🎁Так что я рад, что больше не читаю схему московского метро наизусть. Дело не в памяти, дело в том, как сильно вырос город за одну жизнь.

Геккель в XIX веке предложил формулу: онтогенез повторяет филогенез, личное развитие повторяет эволюцию вида. Деткам до сих пор объясняют что-то такое: ты когда-то был рыбкой. Зародыш по дороге к человеку проходит предков: рыбу с жабрами, головастика, и дальше по дереву. В биологии формулу опровергли: Геккель подгонял рисунки, эмбрион не проматывает эволюцию по кадрам. В социологии власти она работает точнее. На этой неделе из Трампа вылез сенатор Маккарти.

Триггер: демократические социалисты ожидаемо взяли праймериз Демпартии в Нью-Йорке. Трамп ответил постом в Truth Social, неотличимым по жанру от речей 1950 года: «безбожные коммунисты» закроют церкви и всех убьют. Пост большой и подробный, необычно для «величайшего писателя современности». Золотой стандарт трампистской риторики.

Первое, защита. Я уберу то, что тебе угрожает: мигранта, преступника, коммуниста. Не «построю тебе», а «избавлю тебя от». Дешево и непроверяемо: нельзя предъявить, что тебя недозащитили от несуществующего коммунизма.

Второе, наказание врага. Угрозу мало убрать, виновный должен пострадать. Отсюда регистр: оппоненты — «животные», итог «либо мы, либо они». Обещание расправы под видом самозащиты.

Третье, обещание не трогать твоё. Я не приду перераспределять то, что у тебя есть. Этот пункт объясняет, почему первые два работают на бедного, а не против него. Левые исходят из того, что бедняк хочет отнять у богатых и получить себе. Бедняк часто боится обратного. У человека снизу почти всегда есть крошечное своё: квартирка, машина, ипотека, немного отложенного. Перераспределение он примеряет не на богатого сверху, а на себя. «Отнять и поделить» он слышит как «отнимут у меня и отдадут тому, кто не работает». И прав чаще, чем левые готовы признать: самые жёсткие взгляды на перераспределение не у обеспеченных, а у работающего бедняка, который видит соседа, получающего то же даром.

Социалист с обещанием жилья и медицины для этого человека не благодетель. Он угроза его доле. Защита и наказание врага ложатся точно: защити моюе от того, кто придёт его делить и накажи супостата за намерение. Трампизм не спорит, что жильё - благо. Он переназывает предлагающего в отбирающего.

При этом коммунистов в кадре нет. Есть люди, которые хотят расширить социальное государство внутри системы. От марксизма, не говоря про ленинизм, это отделено пропастью. Склейка «демсоциалист равно коммунист» сделана сознательно: роль врага требует коммуниста, а под рукой его нет.

У Маккарти предатель сидел наверху: его враги - люди с лучшими домами, образованием и должностями, привилегированный вражина - коммуняка, который "хочет сдать страну Советам". Трамп разворачивает мишень на сто восемьдесят градусов. Теперь враг, тот, кто обещает дать бедному то, чего у того нет. Чудовищем приходится делать дающего: система больше не собирается в человека вкладываться, и любое обещание вложиться требует обезвреживания.

Что «пещерный антикоммунизм» ерунда, поза - видно по двум деталям. За неделю до поста Трамп назвал Си Цзиньпина, главу настоящей компартии, «очень умным человеком с чем-то особенным». Си можно, он не баллотируется на Манхэттене. И на той же неделе Трамп отказался подписывать двухпартийный жилищный билль. Настоящее «дать» было на столе, он его убрал. Защита от врага и расправа перевешивают любое благо: благо проверяемо, а враг нет.

Сводится всё к простому. Когда система перестаёт нуждаться в человеке и она структурно не хочет нечего предложить из созидательного, остаётся отрицательное: дать врага и обещать кару. Единственная власть слабого над сильным вред, который он способен причинить – и бедные это считывают. «Власть» Трампа над избирателем той же природы: вред, который он обещает причинить «плохому» от имени избирателя.

Под Маккарти, если отматывать дальше, лежат предки постарше. Чувствую, дойдём и до них.

🗓28 июня выстрел в Сараеве был "политическим высказыванием". "Младобосния" выросла из традиции, у которой для такого было имя "propaganda par le fait", пропаганда действием: поступок громче памфлета, пуля – лучшая реплика для тех, кто газет не читает. Принцип стрелял, не чтобы устранить Франца Фердинанда (наследник с его федералистскими проектами южным славянам был скорее полезен), а чтобы сказать.
Дальше лето заливает текстом. Ультиматум 23 июля, составленный так, чтобы его нельзя было принять. Примирительный сербский ответ, которого никто не прочел. Телеграммы "Вилли — Ники", в которых два монарха отговаривают друг друга от того, что уже катится. Манифесты, ноты, мобилизации. Потом пошли поезда по расписанию, и сказанное стало невозможно отозвать.

И посреди этого грохота тихая, почти интимная точка, которую обычно проскакивают. Умирая, Фердинанд говорит жене: "Останься ради детей". Главное политическое высказывание столетия сваливается в шёпот мужа над умирающей женой.

Французы не могли выговорить немецкое Hartmannswillerkopf – гора в Вогезах, доминирующая высота над рейнской долиной в Южном Эльзасе, и переименовали гору в Вьей-Арман, "старого Армана". Второе имя старого Армана: людоед.
Людоед ел четыре года на одном месте. Войну проговаривают как движение: планы, прорывы, фронты на карте. Тут не двигалось ничего. Вершину перемалывали, борясь год за годом за одну и ту же гранитную площадку, с которой видно Рейн. Место без движения не порождает рассказа - повествованию нужно куда-то идти, а тут некуда.

На первой линии разговаривать было нельзя: окопы прорублены в скале так близко, что голос выдавал. Аристотелевский человек политичен потому, что у него logos, он говорит, а здесь, в самой плотной толпе, какая бывает, речь под страхом смерти. Остаётся шёпот, молитва, ругань сквозь зубы. Человек пришёл сюда говорящим, его привела лавина говорения лета 14-го, а субъектом стала гора. Она ест, человек тут корм.

Я был там. Больше века прошло с тех событий, а земля не заросла: воронки, осыпавшийся бетон, рваный камень, под ногами изжёванная порода. Людоед сыт, война кончилась четыре поколения назад, а тело горы не заживает. Такое я видел еще лишь однажды - на Невском пятачке. Клочок земли, который грызли годами, и та же земля до сих пор: металл, кость, не так растущая трава.

Вальтер Беньямин заметил: люди возвращались с фронта не богаче опытом, а немее. Война, рождённая из избытка речи, отняла у поколения способность свой опыт выговорить в послевоенном отвращении к большим словам. "Слава" и "честь" возвращаются в нормальный язык только через 20-25 лет после большой войны.

Конфискованный логос возвращается быстрее, потопом. В 17-м говорили все и без перерыва. Солдат, которому в траншее голос грозил смертью, теперь сутками говорит в Совете. 9 ноября 1918 в Берлине республику провозглашают дважды, с двух балконов наперегонки Шейдеман от Рейхстага, Либкнехт от Дворца. Важно, откуда теперь течёт речь: летом четырнадцатого она принадлежала канцеляриям и монархам, теперь ей владеют те, кого не дожевали.

Спазм на то и спазм. Поток быстро сужается обратно к одному голосу: ЧК, "кто не с нами", сожженная Смирна, "хрустальная ночь". Немой солдат становится говорящим политиком и проговаривает свою боль и потерю для других предлагая трибунал. "Я молчал и тебе придется".  В самих революциях Интербеллума как высказываниях, которые претендовали быть
"последним словом", узнаётся Принцип: выстрел, отменяющий возражение.

Говорение, молчание, говорение, рождающее новое молчание. Это не эпохи подряд, это одна судорога дыхательной мышцы политики времен технологической трансформации Модерна - перебор воздуха, удушье, снова перебор - прервавшая дыхание многих.

Европа спорит о кондиционерах, проливая слезы по «умирающим от жары» - по оценкам до 2500 погибших за считанные недели в крупных городах. Спор подают как «комфорт против климата». Левые защищают климат, правые делают вид что им не наплевать на людей. Смотреть за этим очень интересно, учитывая, что в споре нет ни слова правды. А что есть?

1. Появился сорт людей, на которых больше никто не зарабатывает.
Сегодня человека "держат", пока с него что-то идёт: работа, аренда, подписки на сервис, данные, налоги, etc. Курьер на платформе пока доходен - с него снимают комиссию с каждого заказа. Должник доходен - с него идут проценты. А пенсионер в перегретой квартире не даёт ничего из этого. Только расходы на здравоохранение. Выжать из него нечего. У него буквально «все было». И тогда остаётся ровно одна операция - перестать на него тратить.

2. Держать человека в прохладе - расход без отдачи, а такие расходы режут.
Дата-центр строят, потому что он окупится. Охладить квартиру старика не окупается ничем, и деньги находятся на первое, а не на второе. Дальше это оформляют процедурой. В Лондоне ввели «иерархию охлаждения»: сначала тень, вентиляция, шторы, а кондиционер - последний шаг. В Генте власти советовали гражданам, что «лучший кондиционер это дерево». В Испании и Италии запрещено опускать температуру в помещении ниже 27 градусов. И везде на кондиционеры и тем более сплит системы нужно отдельное разрешение. Соседи пишут жалобы на шум, уже установленные идут на демонтаж. Прямого запрета нет нигде. Охлаждение просто сделали трудным и дорогим. Буквально услугой для тех, с кого есть что стричь.

3. Жара работает как сортировка.
Девять из десяти погибших старше шестидесяти пяти. В Париже цинковые крыши домов признали «культурным достоянием», в жару этот металл раскаляет квартиры под собой до состояния парника. Жара бьёт не наугад. Она снимает именно тех, кто перестал быть и солдатом, и работником, и покупателем толком, чьё содержание стоит дороже, чем они теперь приносят. Кондиционеры стоят в каждом пятом доме Европы. В США, Японии, Корее - в девяти из десяти.

4. Самое глухое место во всей истории.
В природе у дешевизны есть смысл. Мелкое существо легко гибнет поодиночке, но как вид оно выигрывает: мелкие, дешёвые и многочисленные переживают катастрофу и наследуют землю - так млекопитающие пережили динозавров. За дешевизну особи природа платит выживанием рода. Но смерть старика от жары не делает людей крепче, ничего им не передаёт, ничему не учит. Впервые в истории быть дешёвым стало невыгодно даже эволюционно.

5. И всё это в богатейшей части планеты.
И в рамках лучшего в мире языка достоинства. ВОЗ называет жару «тихим убийцей». Политики говорят про «право человека на комфортную температуру». Еврокомиссия на голубом глазу отвечает, что у неё «нет позиции за или против» и что это вообще не её компетенция. А во внутренней переписке той же Комиссии один чиновник пишет, что любит ходить в офис из-за кондиционера, пока в соседнем здании, где находится менее статусное в иерархии ЕК присутствие его нет, и коллеги задыхаются. Язык достоинства всегда громче там, где цена тела упала ниже, чем это удобно признать.

Вопрос здесь не «как вернуть людям ценность» - это жалоба, а не мысль. Вопрос: что делает общество, в котором завёлся целый класс людей, слишком дешёвых даже для того, чтобы их использовать. Держать невыгодно, доить нечего, остаётся снять с довольствия. Что собственно и происходит, и будет происходить со всем нарастающей скоростью и расширяющейся классовой номенклатурой. Наступает эра «дешевого человека». Сначала там, где он был по умолчанию «дорог» (эффект высокой базы делает человеческую инфляцию более видимой), далее везде.

Забегался и забыл прорекламировать наш подкаст с замечательным и умнейшим Федором Лукьяновым про постсоветское пространство. Поводом стали выборы в Армении и российские аффекты по этому поводу. Исправляюсь:
 
◾️ Российская политика на пространстве бывшего СССР часто проигрывает из-за эмоциональности - привычки смотреть на соседей через призму былой принадлежности к одной стране, а не через анализ интересов. Это касается всего периметра, а не только отдельных стран;
 
◾️ Риторика ультиматума: "с кем вы, с чужими или с Россией" не очень эффективна. Буквально: "кого ты, малыш, больше любишь папу или маму, но помни, что у папы ремень". Интонация работает против собственных целей: люди, пережившие реальные потери, воспринимают её как психологическое давление и закрываются. Символическая политика Евросоюза в основном декларативна: реальных ресурсов на новую экспансию у ЕС нет, предложения соседям остаются в основном обещаниями, а не деньгами. Но она эмпатична и намеренно опрокинута в будущее.
 
◾️ Соседи не отделившиеся части, требующие возврата, и не чужие, которых можно списать. Связь с ними держится не на факте общей принадлежности к прежнему государству, а на общей истории - это разные вещи. Из общей истории не следует ни право указывать, ни обязанность слушаться. Она даёт другое: инфраструктуру, языковую и культурную связность, семейные и экономические переплетения, которые никуда не исчезают вне зависимости от результатов очередных выборов.
 
◾️Отсюда практический вывод: отношения не декларируются как "неизбежная дружба" vs "подлое предательство", а строятся. Через конкретные интересы и зависимости: инфраструктурные (дороги, магистрали), энергетические (АЭС, поставки), медицинские, культурно-языковые. Модель - не бывшая метрополия и колония. А Британия и Индия сегодня: общая история, в том числе рождающая и неприязнь, и претензии, и плотная сеть работающих связей, которая оказывается устойчивее любых деклараций. Экономическое давление на малые страны показывает свою неэффективность - они учатся выдерживать его, не капитулируя и не разрывая отношений демонстративно. "Чрезвычайные меры" бывают неизбежны, но не должны становиться нормой политики — это должно быть исключением, а не рамкой отношений по умолчанию.

Немного поспорил с другом про прогресс в медицине. Из спора родилась «лестница борьбы со смертью». Повертел её денек в голове и вот к чему пришёл.

Первая ступенька - внешний враг. Боль начали побеждать эфиром в 1846-м, инфекцию отменили сначала антисептикой, потом антибиотиком в 1940-х. Это смерть, приходящая снаружи: рана, микроб, роды. Тело не могло встретить её как равного, оно просто проигрывало вторжению.

Вторая - внутренняя регуляция. Давление и диабет это уже не враг извне, а разлад собственной химии. Инсулин в 1921-м, первые гипотензивные в пятидесятых-шестидесятых. Здесь смерть не нападает, а тело медленно расходится само с собой, и медицина учится это администрировать пожизненно, а не побеждать разом.

Третья - идентичность клетки. Рак и аутоиммунка это уже не разлад регуляции, а ошибка в распознавании свой-чужой. Клетка перестаёт узнавать организм или организм перестаёт узнавать клетку. Тут впервые смерть приходит изнутри системы опознавания, а не изнутри системы обеспечения.

Четвёртая - целостность кода. Генетика и деменция это уже не разлад ткани, а разлад информации: ошибка копирования, накопление энтропии в самой записи, по которой строится организм. Враг не снаружи, не в химии, он в тексте инструкции.

Фронт борьбы со смертью идет вглубь - от среды к химии, от химии к идентичности, от идентичности к информации. И каждый следующий рубеж медицина берёт не штурмом, а медленной осадой, пробами и ошибками.

За этим движением вглубь есть ещё одно, менее заметное. На каждой ступеньке метод лечения требует от пациента всё меньше воли и всё больше просто присутствия тела. При этом забирает все больше и больше автономии, создает зависимость. Современная гипотензивная терапия почти не требует борьбы, только регулярного приёма препаратов. При том, что наиболее эффективный и дешевый способ снижения давления – это контроль веса и образа жизни. Генетическая правка, рубеж ещё не взятый массово, доводит это до предела: редактируют сам код, без посредника, без борьбы, часто ещё до того, как у пациента вообще появляется способность на что-то соглашаться или понимать. При этом стоимость обратно пропорциональна вовлеченности – от бесплатной диеты через грошевый каптоприл или преднизолон к генетическим препаратам за миллионы или манипуляциям вроде пересадки костного мозга за сотни тысяч.

Лестница неумирания одновременно оказывается лестницей падения субъектности. Чем глубже фронт смерти уходит от среды к коду, тем меньше в спасении остаётся места для человека как действующей воли и тем больше он присутствует в этом процессе просто как источник ресурса.

И вот тут находится рифма с моей темой про «дешёвого человека». Капитал отделяется от тела как источника стоимости тем же движением, каким медицина отделяется от тела как воли. Дрону не нужно, чтобы боец был мотивирован и обучен. Генетической правке не нужно, чтобы пациент боролся и соглашался. Капитал через эту операцию тело выталкивает, оно становится лишним для процесса создания стоимости. Медицина тело спасает, при этом создавая ситуацию тем бОльшей зависимости, чем современнее метод лечения. Оплатить современную манипуляцию или препарат 99% даже очень обеспеченных людей самостоятельно не могут.

Спасение здесь не акт дарения, а форма захвата. Систему, которая тратит миллионы на генетический препарат или сотни тысяч на трансплантацию, интересует пациент как долгосрочный держатель контракта. Спасённое тело не возвращается себе. Оно переходит в собственность системы спасения, у которой человек фактически берет тело в пожизненную аренду. Медицина оставляет носителя в живых на правах актива, который обязан регулярно приходить, регулярно платить разными способами вплоть до политической лояльности, регулярно подтверждать зависимость.

Ну и в пределе, в дивном мире будущего решение задачи физического бессмертия создаст идеально зависимого человека, а смерть станет не просто высшей, а возможно единственно доступной формой свободы и автономии.