В «России в глобальной политике» колонка про голосование против декларации по борьбе со СПИДом, которым мы внезапно гордимся. Сказали «нет» гендерному языку, явили суверенитет духа!

Ок. По гомофобии у нас 5+ . Весь мир в курсе. Пора подтягивать другие предметы. В частности фармацевтику.

Патент раскрывает формулу, но производства сам по себе не даёт. Это ноу-хау, и передаётся оно только по договору. Поэтому в международных документах к передаче технологий приставлены четыре слова «на взаимно согласованных условиях». Делиться правообладатель обязан ровно настолько, насколько сам захочет.
Отсюда цена и география. Препарат от ВИЧ, который колют дважды в год: в США 28000 долларов за год, в Индии его же будут делать по 40. Gilead выбрала шесть заводов, которым можно, и начертила карту, где им разрешено торговать.

Вокруг этих четырёх слов 20 лет идёт война, Конвенция по борьбе со СПИДом – малый эпизод в ней. Латам, Африка, бедная Азия давят на отмену, Штаты и Евросоюз держат оборону. Россия объективно на стороне нападающих: у нас есть производства, есть удачные кейсы обхода патентов, есть что предложить рынкам, где сегодня правит Индия. Отмена оговорки открывает нам экспорт.

С подачи Малави в июле ГА ООН эти четыре слова вычеркнула из Декларации по СПИДу. Евросоюз со Швейцарией и Канадой немедленно отмежевались, понимают, сколько это стоит. Мы отвергли всю декларацию из-за гендерного языка. Записались на войну со словами, забыв и про пациентов, и про собственную отрасль.

ЕС повелел помечать тексты, написанные ИИ. Со 2 августа заработала статья 50 AI Act (я о нем писал). Anthropic объяснила, как исполняет требование. Claude по секретному ключу незаметно смещает выбор слов между равнозначными вариантами. Глазом не видно, смысл не меняется, но владелец ключа считает статистику и говорит: текст прошёл через модель. Решение изящное технически и абсолютно бессмысленное практически – буквально установление «подлинности» по соотношению синонимов в тексте.

Смотрим, как это ложится на жизнь.
Врач написал статью, попросил поправить опечатки и согласования. Помечен весь текст.

Переводчик перевел подлинную переписку, чтобы приложить к записке. Помечена переписка.

Кто-то сильно умный и неленивый перетасовал главы, вырезал половину, добавил кусками из другой нейросети. Метка на месте (не одна – а целый слоеный пирог), она сидит в самих словах и читается по любому уцелевшему абзацу.

Человек, который действительно фабрикует переписку, тратит пять минут. Не буду подсказывать – как, достаточно очевидно и без моих советов. Дальше он предъявляет: знака нет, значит писал живой человек.
Метку возьмет тот, кто работал честно. Не возьмет тот, кто сознательно врал.

Проверить нельзя ничего. Алгоритм закрыт, ключ у компании, публичного детектора не существует. Зато будет «Заключение о продукции ИИ». Anthropic сама пишет мелким шрифтом, что наличие метки авторства не доказывает, а отсутствие не доказывает участия человека. Как и в других случаях на мелкий шрифт всем плевать.
У меня недавно пытались снять работу у сотрудницы на одном конкурсе: не по существу, а потому что «это ИИ». Доказательств не было, хватило подозрения. Теперь под подозрение подведут цифру. Не понравилась аналитика, прогнали, нашли знак, «сняли» из рассмотрения. «Слив»: пять минут доступа, просьба «улучшить стиль», и подлинный документ навсегда с клеймом синтетики.

Россия заходит с другой стороны и промахивается. Подписан 243-ФЗ, с сентября вступает в силу, с марта 2027 крупные площадки обязаны дать пользователю возможность помечать ИИ-контент. Плюс реестры «суверенных» и «национальных» моделей. Там метку ставит модель тайно, здесь её ставит пользователь добровольно. Первое ловит невиновных, второе исходит из «признание – царица доказательств».

Но главное не в механике.
Подлинность на глазах переопределяется как «неИИшность». Раньше подлинный документ означал, что автор действительно автор, факты в документе проверяемы, а аргументы интересны. Теперь довольно спросить, касалась ли текста машина, и этот вопрос потихонечку вытесняет все остальные.

Подлинность становится товаром, и цена его растёт ровно с той скоростью, с какой исчезает возможность его получить. Чем труднее подтвердить, что писал человек, тем дороже стоит подтверждение, и тем охотнее его продают те, кто подтвердить ничего не может.

Возникает рынок сертификатов на свойство, которое нельзя  достоверно измерить: детекторы, экспертизы, значки «сделано без ИИ», премии за «живое перо». Спрос обеспечен паникой, предложение - невозможностью проверки, и расходятся они тем дальше, чем дольше все делают вид, что вопрос технический.

Между тем документ, сделанный с ИИ, есть отражение того, кто его делал. Дайте одну задачу двум профессионалам с одинаковым доступом к одинаковой модели, получите два разных документа. Разные вопросы, разная рамка, разное понимание того, что нужно на самом деле, разный отбор того, что осталось. А если ответы у двоих совпали, значит задачу и ставить не стоило: она сама была пустой.

Авторство никуда не делось, оно переехало на шаг выше, из подбора слов в постановку вопроса. Вот это и стоило бы обсуждать: что считать вкладом автора, за что платят, чем меряют квалификацию.

Для цирка современной регуляторики это сложно, поэтому занялись ловлей вшей. Искать метку проще, чем признать, что понятие подлинности придётся собирать заново.

Я убеждённый левый. В развесёлые девяностые состоял в КПРФ по-настоящему, со взносами. В 1996-м понял, что партия про комфорт партийного начальства, а не про Маркса, и перестал. Тридцать лет спустя смотрю на её московскую организацию и вижу, что ошибался только в мягкости формулировки.

Сергей Обухов, пять лет ведший московскую линию партии, идёт в новую Думу внезапно по белгородско-воронежской группе. Из Москвы он ушёл. А главной городской темой партии все эти пять лет было электронное голосование, точнее, требование его отменить раз и навсегда.

Вот здесь и стоит включить марксистскую оптику.

Цифровая инфраструктура города - не декорация и не техническая частность. И даже не инструмент производства политического результата, в чем Обухов с упорством достойным лучшего применения обвинял Москву последнюю пятилетку. Это такое же средство производство, каким для XIX века была фабрика. Марксист, столкнувшись с таким объектом, обязан задать один вопрос: кому он принадлежит и как обобществить владение им. Партия задала другой: как его отменить.

Это луддизм в лабораторно чистом виде. Рабочий, ломающий станок, прав в частности: станок действительно отнимает у него хлеб. Он неправ в целом, потому что принимает форму эксплуатации за её причину. В результате воюет с железом, которое неизбежно выиграет потому что оно эффективнее и приносит считаемый экономический эффект для всех, а не только для гильдии, в которой состоит рабочий. Ту же логику можно было применить к цифровому голосованию. Это такая же часть цифровой архитектуры города вроде ЕМИАС или расписания транспорта в наших смартфонах. И недовольные им должны не "возвращать бумагу", а бороться за проверяемость процедуры такими же технологическими методами. Это была бы позиция класса, претендующего на управление. Требование вернуть прежний порядок - позиция сословия, просящего оставить всё как было. Потому что «как было» давало больше привилегий, чем "как стало".

Дальше следствия выстраиваются сами.

Отвергнув цифровой слой города целиком, партия лишилась языка, на котором город описывает своё развитие, и осталась с тем, что можно потрогать руками. Её опубликованная программа управления тринадцатимиллионным мегаполисом сводится к хронике коммунальных аварий и требованию аудита «Жилищника». Безусловно, все названное там - реальные беды реальных людей. Но это жалоба, а не анализ, и по жанру она возвращает нас в домарксов социализм с трогательным перечислением страданий народных без единого слова о том, кто этими страданиями распоряжается и как их прекратить структурно. Маркс, кстати, потому и начинал не с бедности, а с товара.

Отдельно про людей, которых партия потеряла. Базу достаточно успешной коалиции КПРФ 2021 года в Москве составил образованный городской работник, живущий внутри платформ: он там трудится, потребляет, лечится, спорит со штрафами. Он и есть носитель новых производительных сил, тот самый слой, который должен быть главным адресатом левой политики сегодня. Партия обратилась к нему с предложением вернуть бумажный бюллетень. Собственную коалицию поддержки не раскололи, с ней перестали говорить.

Замечу и то, чего в московском списке нет: один из секретарей горкома, единственный, за кем стоит длинная низовая история в конкретном районе, туда не попал. Городская работа партии в этом городе более никому не поручена. Зато в составе кандидатов внезапно объявилас новосибирская экс-депутатка Вера Ганзя, которая в 2021 объявила об уходе из политики с мотивировкой «народ не тот». Буквально: большинству наплевать на эту борьбу, на все свои права, даже на самих себя и своё будущее.

Ленин описывал буржуазный парламентаризм как право раз в несколько лет решать, какой представитель господствующего класса будет говорить от имени народа. Сейчас процедура обновилась и переехала в приложение. Партия, называющая себя «коммунистической», реагирует на обновление требованием вернуть предыдущую версию интерфейса. Очень мило.

С понедельника DeepSeek поднимает цены на API, то есть на коммерческое использование своей модели. Не на проценты, а сразу в 12 (!) раз. DeepSeek, который полтора года назад обвалил американские техбумаги одним фактом своего существования и стал главным аргументом в споре «а точно ли эта штука стоит триллион». Пока пострадают все, кто уже встроил модель внутрь своего продукта и посчитал экономику по старой цене. Потом думаю и до физлиц руки дойдут.

DeepSeek был не просто компанией, а аргументом. Он доказывал, что фронтирная модель собирается относительно дёшево, что монополия на дорогое железо не абсолютна и что веса моделей можно просто выложить. На этом выстроили целую идеологическую линию: открытые модели против закрытых, свободный доступ против корпоративного огораживания.

Проблема в том, что деньги берут не за файл. «Открытую модель» действительно можно скачать. И работая с ней обнаружишь, что нужны чипы, которых нет, электричество, которое дорожает, и инженеры, которых не найти. Поэтому подавляющее большинство крупных пользователей открытой модели идут ровно туда же, куда и пользователи закрытой: в чужой дата-центр, по счётчику. «Всякое распределение предметов потребления есть всегда лишь следствие распределения самих условий производства», - дедушка Маркс. Модель ИИ - предмет потребления. Дата-центр - условие производства. Раздать первое «бесплатно», не раздав доступа к второму, означает не раздать ничего.

Мантра последних лет звучала как intelligence too cheap to meter – интеллект в эпоху ИИ настолько дешёвый, что считать его бессмысленно. Формулировку Альтман позаимствовал у Льюиса Штрауса, председателя Комиссии по атомной энергии США, который в 1954-м обещал это про электричество из атома. Обещание не сбылось ни разу. Зато счётчики поставили везде.

Альтман в 2021 году написал эссе, где Маркс не упомянут ни разу, а сказано следующее. Программы, умеющие думать и учиться, будут делать всё больше работы, которую сейчас делают люди. Цена труда упадёт к нулю. Богатство сконцентрируется в двух вещах: в компаниях и в земле, потому что земли фиксированное количество. Сегодня он ведёт на биржу компанию, которая всё это и осуществляет.

Отдельно интересно, что параллельно с повышением цены у «бесплатных» китайцев, «платные» американцы делают ровно противоположное. OpenAI повышает лимиты и раздаёт ChatGPT бесплатно - чтобы увеличить количество пользователей перед осенним размещением. Google выкатывает Gemini Flash вдвое дешевле предыдущего. Anthropic режет прайс. Американцы дешевеют, китаец дорожает.
Отсюда вывод. Дешевизна не была свойством технологии. Она была позицией. Пока требовалось доказать, что американская модель переоценена, китайцы раздавали свое почти даром. Доказали, народец пришел, счётчик включили. Американцам сегодня требуется показать инвестору кривую роста пользователей, и раздают даром уже в Сан-Франциско. Покажут - подорожает и там.

Цена никогда не отражает издержки. Она отражает стадию. Когда один уже начинает выжимать, другой ещё наливает бесплатно. И меняются по очереди. Вопрос то не в щедрости, а в фазе одного и того же процесса. Выжмут досуха и открытые, и закрытые модели, потому что открытость и закрытость это просто наименования способа и подхода к выжиманию.

Всякий, кто сейчас считает экономику своего дела по нынешним ценам на ИИ, пишет вилами по воде. Потому что по сути продают не «интеллект», а право войти в чужой дата-центр тогда. Это рента, которая растет по нашей зависимости. Первое время показывали, как дёшево может быть. Потом будут показывать, как дорого может стать ровно с той скоростью, с какой человечество разучивается работать без ИИ.

История «самого молодого чёрного профессора Кембриджа», которую сегодня одни пишут как «расисты довели человека до самоубийства», а другие как «повестка равноправия воспроизводит ложь, жертвами которой становятся её же собственные бенефициары», началась в 1992 году.

1. Further and Higher Education Act превратил тридцать пять британских техникумов в университеты, среди них Ливерпульский. Вчерашние педучилища обязали производить науку, а не просто училок на рынок труда выбрасывать. Государственное финансирование пошло за объёмом публикаций. Валютой стал вал.

2. Протез нашёлся быстро. Называется он интерпретативным феноменологическим анализом (IPA). Берут четырёх человек, с каждым проводят долгое интервью, расшифровку читают, на полях делают пометки, пометки сводят в «эмерджентные темы», темы группируют, процедуру повторяют для каждого участника, а под конец выискивают «мастер-темы», общие для всех. На выходе связный текст, где цитаты переплетены с интерпретацией исследователя. Ничего, кроме этого текста, не существует: ни массива данных, ни чисел, ни способа воспроизвести результат. Критерий успеха один: читается ли интерпретация убедительно.

3. Стоит всё как диктофон. Ни когорты, ни оборудования, ни доступа к данным, ни бюджета. Для вчерашнего техникума, которому вменили производство науки, идеальное решение: степени идут потоком, капитальных затрат ноль, продукт непроверяем. Малые выборки в науке нормальны, где редко само изучаемое явление. Типа орфанных болезней в медицине. Здесь их применили к самому массовому опыту, какой бывает, к обычной школе и обычному студенту.

4. 2015 год, Ливерпульское экс-педучилище, а ныне целый университет. Диссертация Джейсона Ардея, слепленная по методу IPA на выборке из 4х человек. Специальная программа позже нашла в ней больше сотни фрагментов, совпадающих с чужой диссертацией, защищённой шестью годами раньше в другом британском университете. 2023 год. Кембридж делает его профессором в 37 лет: «самый молодой в истории университета», почётные докторства, эфиры, контракт на мемуары.

5. Тогда же почётный профессор Дэйв Харрис пишет в университет о плагиате, от него отмахиваются. В 2025-м Джек Гроув из профильного СМИ Times Higher Education готовит материал. Материал снимают после письма юридической фирмы, а журналистом занимается полиция. Проректор Кембриджа называет проверку «мерзкой кампанией по подрыву репутации». Защищать Ардея по существу означало прочитать диссертацию, а прочитав, найти и заимствование, и то, что диссертация по методу IPA вообще не может быть наукой с выхлопом в статус Ph.d. Моральный регистр не требует открывать документ вообще.

6. Цвет кожи и околопсихиатрические диагнозы в детстве (на DEI-суржике — «уязвимость»), за которые вознесли нашего профессора, восемь лет работали щитом. Сейчас тема сменилась, и с «корабля современности» сбросили самый дешёвый актив. Конкретного человека. Сомнению при этом не подвергается ничто остальное. Ни IPA в качестве «научного метода». Ни практика затыкать проверяющих через юридические фирмы, годом раньше снявшая материал Гроува. Ни те, кто превратил педучилища в университеты и проституировал саму идею науки в педагогике: билль вносил Кеннет Кларк, с 2020 года барон Кларк Ноттингемский, доводил реформу Джон Паттен, барон Паттен с 1997-го.

7. Параллельно рушится биография. Расследование Guardian не подтвердило ни собранные им пожертвования, ни вооружённого человека в маске в его кабинете, ни свиной головы, присланной родителям. Ответ Ардея журналисту: «Я думал, вы просто мне поверите. Зачем мне врать?». Он делал себе биографию в соответствии с правилами, по которым присваивается Ph.D. в выбранной им сфере деятельности: чтобы по красоте рассказ сходился. 5 августа он ушёл из Кембриджа. 14 августа его нашли мёртвым в Баттерси, 41 год. Мемуар должен был выйти 27-го.

Я это не к тому ведь, что он молодец или "жертва". Я к тому, что в истории этой молодцов вообще нет. А сводить все дело к цвету кожи крайне контрпродуктивно. IPA ведь шагает не только по Британии. У нас тоже - модная темка и источник степеней.

Клепачгейт вчерашний – история интересная и забавная.

В мае Клепач выступил с классическим лоббистским докладом там, где такие доклады и произносят. Через три месяца разошлись четыре абзаца из шестидесяти восьми страниц, все из «ответов на вопросы», а не из доклада. Стенограмма доступна, и она прям совсем про другое.

Доклад - аппаратный документ с одним требованием: сменить макроэкономическую политику с тремя главными пунктами:

1. Рост 2023–2024 исчерпан. 1% в 2025-м, 0,3–0,4% в 2026-м, провальный первый квартал. Это не «циклическая коррекция», как принято формулировать наверху, а результат рассогласованной денежно-кредитной, бюджетной и промышленной политики; половина торможения на счету ЦБ.

2. Экономика раздвоилась: ОПК растёт на 16–20%, гражданская обработка падает на 2%. Драйвер один, и он конечен: оборонные расходы после 2027–2028 начнут сокращаться. Доходы населения того же происхождения, вклад военных выплат вырос с 2% до 7–8%. Плюс навес сбережений образца конца 1980-х: деньги есть, предложения товаров нет. Плюс отставание по НИОКР в 2,5 раза, зарплаты бюджетников на уровне 2013 года, демография падает, Росстат больше не публикует ВВП на душу населения.

3. Война в Заливе дала бюджету 2–2,5 трлн и передышку ровно на год. Пик добычи нефти пройден, а удары по портам, нефтегазу и химии превращаются в макроэкономический барьер роста.

Дальше позитивная программа. Снизить ставку, докапитализировать институты развития на триллион, распечатать 110 млрд из ЗВР на критический импорт и экспортные проекты. Историческая рамка: у США во времена Кореи реальная ставка была нулевой, Вьетнама 1–1,5%, при сопоставимых военных расходах.

Из всего этого в оборот пошла одна фраза про «войну на истощение».

Трогательнее всего тут даже не увольнение, а точка провала. Человек двадцать лет ходил по совещаниям, где, по его же словам, критику просто не докладывают, и погорел не на ЦБ, не на секвестре, не на зарплатах бюджетников. Всё это можно. Погорел на придаточном предложении про соседей.

Причём воспевания там никакого нет. Про Украину: «разрушена», «демографическая катастрофа», «без помощи всё бы рухнуло». Единственное утверждение, что не рухнула. Чистая эмпирика. Безоценочность у нас технически недоступна. Он это понимал и подстелил соломки: «как бы мне самому это ни было неприятно».

Отдельно про "отстанем" и "проигрываем конкуренцию". Глаголы требуют, чтобы когда-то не отставали и выигрывали. А когда? Паритет был один раз, года до 60-го, военно-технический, куплен изъятием у остальной экономики. В гражданской электронике, станках, химии, фармакологии его не было никогда. Он сам называет цифру: восьмое место по сводному индикатору. Ровно та группа, где страна и сидит десяти если не столетиями. Но «мы на восьмом месте» есть состояние, которое ничего не требует. А «отстаём» есть процесс, под него можно просить.

Он и просит. Дайте денег в правильные точки и уберите оттуда товарища майора. Мечта советского интеллигента об умном Берии: анклав с ресурсом, но без изъятия, без разнарядки и (добавлю от себя) без ответственности. Такой анклав живёт изъятием у всех прочих.

Вышел он дёшево. 67 лет, кафедра, репутация единственного, кто "сказал вслух". А что сказал, всем плевать, никто не читает. Увольнение репутацию зафиксировало почти нотариально. Прогноз застрахован с обеих сторон одной фразой: экономически не рухнем, но отставание будет нарастать. Не рухнет – "я и говорил". А отставание было, есть и будет. Просто потому, что референт для системы – "коварная вандербилдиха", с которой она вечно за непонятным рожном соревнуется. Язык, которым система разговаривает сама с собой и с податными людишками, есть язык вечного отставания и его героического, за большие деньги и с большими жертвами, преодоления.

Годовщина. Давайте про ГКЧП.

Ельцина не арестовали в ночь с 18 на 19 августа. Это была единственная операция, которая что-то решала, и вроде бы элементарная по исполнению. Письменного приказа на штурм дальше не подписал никто. «Путчисты» заранее знали, что его не выполнят, и не стали пытаться. Система, чьи операторы умеют предсказать неисполнение и перестают отдавать распоряжения, уже мертва.

Легитимность в том числе - распределённое ожидание исполнения. Каждый в цепочке подчиняется не потому, что боится отдающего приказ, а потому что уверен: подчинятся остальные. Поэтому она переворачивается скачком, когда полковник смотрит на другого полковника и не верит, что тот выполнит приказ. У общего знания промежуточных состояний не бывает.

Очевидное возражение: «система была мертва, поэтому приказ не исполнили» - значит дважды сказать одно и то же. Нужны признаки, датируемые до ГКЧП.

Итак.

Республики перестали перечислять налоги в союзный бюджет весной; государство, не собирающее денег, уже не государство. Война законов шла с 90го, шестая статья ушла в марте.

В январе Вильнюс и Рига: сила применена, политического результата нет, отдававший распоряжение от него отрёкся. Исполнитель ставит не на того, кто приказывает, а на то, что структура завтра его прикроет. В январе система показала своим, что не прикрывает.

У ГКЧП не оказалось двух действующих полковников с кадрированным батальоном. Планка унизительно низкая, и результат по ней не «мало», а ноль. При миллионах в партии и под ружьём за трое суток от Бреста до Камчатки не нашлось никого, кто был готов совершить необратимое действие в пользу своей Родины.

Отсюда видно, чего стоит популярное объяснение про людей, которых якобы «завлек» Запад и которые предпочли джинсы великой державе.
Доступа к Западу у населения не было. Ни паспортов, ни валюты. Ездили и покупали те, кто потом конвертировал должность в собственность; первый легальный частный капитал в стране сделал ЦК ВЛКСМ.

Дефицит был распределительным: доступ решался статусом. Существовали «Берёзка», закрытые распределители, пайки. Государство объявило импортную вещь маркером близости к власти. Обвинять людей в том, что они правильно прочли ежедневно подаваемый начальством сигнал - идиотизм.

В марте 91 спросили на референдуме: три четверти проголосовали за сохранение Союза. В декабре не спросили никого. Претензия «выбрали джинсы» переносит ответственность с тех, кто был обязан по должности, на тех, кто ничего не решал.

Правопреемство СССР - место в Совете Безопасности, долги, ядерный арсенал - принято Россией в 1991ом. Конституция 93го: архитектура жива сегодня, поправки 2020 изменили детали, не конструкцию. Режим собственности, созданный приватизацией: отчасти сменился состав владельцев, зато способ владения прежний - собственность условна и зависит от близости к власти. Механизм передачи власти через назначение с ратификацией голосованием - изобретение 90х, у советской системы аналога нет. Протест против расширения НАТО, разворот над Атлантикой, Приштина, союзное государство с Белоруссией, многополярность – всё заявлено до 2000х.

С законами о политических преступлениях та же картина. 58 статья сталинского кодекса - «контрреволюционные преступления» - наследника не имеет. Как и 70ая хрущёвского, «антисоветская агитация и пропаганда».

Зато Закон о печати 1991 с понятием «злоупотребления свободой массовой информации». Зато 13 и 29 статьи Конституции 1993 с запретом "разжигания розни". Без этого невозможны ни 282 статья, ни иноагентство, ни «фейки».

Мы живём в мире победителей 1991.

Последнее. Мне было четырнадцать. Перестройка началась, когда мне было семь. Сравнивать степени несвободы было не с чем. В 1991 я увидел не снятие правила, а установку нового.

Объявили, что «пугояз побеждён» и ура-ура. Значит, усомниться в победе может только тот, кого победили. Так я впервые в сознательной жизни понял, что нужно не говорить, что думаешь.

Матиас Депфнер – миллиардер из «Аксель Шпрингера» (Bild, Welt. Politico и т.д.) , претендующий на то, чтобы быть главным голосом право-консервативного центра, разразился эссе, анонс которого вынесен аж на обложку Spectator. Запад в опасности! К оружию! Время всё спасти ещё есть! Депфнер - мужик немолодой и не сказать чтоб оригинальный мыслитель. Не Тиль, не Карп, не Андриссен. Этим и интересен. Он написал реферат, под которым мог бы подписаться коллективный Мерц о том, как видит проблему пожилой правый консерватор без любых изысков.

А видит он её так.

Мигрант. Он прибывает, как вода. Безличные слова: поток, давление, контроль. Откуда взялся спрос на приезжих, не спрашивается. Ни одной цифры рождаемости, ни слова о демографии, хотя цифр в эссе вообще-то много: и про ВВП, и про военные бюджеты, и про проценты свободы. Что 30 лет европейская промышленность работала на удешевление рабочих рук и что у миграции есть бенефициар – нет такой буквы.

Дочь. Внутренний враг внезапно. Социализм поддерживают не нуждающиеся, а «дочери высших классов». Бедные в эссе появляются ровно один раз, чтобы сообщить, что они не с левыми, и исчезают навсегда. Сыновей тоже нет. Зато женский пол задаёт тон как в 19ом веке: мужчина придерживается взглядов, женщина им подвержена. Барышня с брошюрами, которую надо перетерпеть. Текст стоит на праве сказать «нет», как отличие «западных обществ» от незападных. Но когда «нет» говорит женщина, это уже каприз.

Антисемит. Антисемитов не любит никто, поэтому они гордо стоят в центре конструкции врагов. Конструкция называется «треугольник несвободы»: антиамериканизм, антисемитизм, антикапитализм. Два угла - про ненависть к людям и к системе, третий про мнение об устройстве собственности. Так несогласие с системой распределения богатства становится предрассудком "из прошлого", с которым бессмысленно спорить.

Китай. Закрывает две дыры: идейный враг и причина деиндустриализации. Виноват, значит, дважды. И можно не спрашивать, кто именно выводил немецкие заводы в Китай. Договор ВТО выводил, буквально, пролоббированный и подписанный видимо тоже как бы сам собой. При этом Китай ломает главный довод эссе, построенный на Геродоте. «Свободные воюют лучше рабов» цитирует автор древних греков, а через пять абзацев сообщает, что демократические экономики слабеют, недемократические усиливаются и ИИ лидерство Китая вопрос времени.

Россия. Ей приписаны два достижения: раскол Запада и исчерпание его арсеналов. Классика: приписывание последствий собственных решений чужой воле. Описать «исчерпание собственных арсеналов» через сознательную злую волю противника – круто и напоминает старый анекдот про мерседес и каток: «рассказывай, как обгонял, как подрезал».

У "врагов" общее не идеология, а отсутствие внятной причины. Мигрант причины не имеет вовсе. Он - мы помним - явление природы. Дочь имеет психиатрическую – расстройство личности. Антисемит вечную: он не возникает, он просыпается в самых диких слоях общества. У Китая причина вынесена наружу в азиатское коварство. Россия израсходовала об себя западный арсенал из вредности. Враги - не сообщества с интересами, находящиеся в отношениях с другими сообществами. Нет, они буквально заводятся сами в тепле и сырости, как мышь в копне соломы у Аристотеля.

Так как враги самозародились, элиты Запада как бы и не причем. Не выводили производство, не удешевляли труд, не завозили рабочие руки, не принимали решений по ограничениям свобод и ревизии собственного общественного договора, не партнерствовали с диктатурами. Это отказ от ответственности посильнее, чем наше любимое "нас обманули". У нас хотя бы предполагается сделка и контрагент. Пусть и подлый.

Отсюда и то, чего в эссе нет ни одной строчки: рекомендаций. И нигде не сказано, как выглядит победа "ценностей Запада". Рассказано только, как выглядит поражение. "Баба, мигрант, русский и китаец забыли свое место. Так препоясаем же мечом чресла, братия, и загоним их под шконку во имя Афин, Рима, Иерусалима и Просвещения". Впечатление сокрушительное. У техномиллиардеров хотя бы позитивная программа есть, пусть и людоедская.

Интеллектуальная мода сезона: ставить гендер на место позиции на социальной лестнице. Буквально, сиськи вместо кошелька, диплома, должности и списка прочитанного.

Вчера этим щеголял правый Дёпфнер, которого мы здесь разбирали и объяснял, что сторонники социализма сейчас не из нуждающихся, а из дочерей высших классов. Слово «дочери» не объясняет ничего, оно задаёт несерьезный тон. Сегодня то же самое, хотя и с противоположного конца спектра исполняет родной и глубокоуважаемый блог Толкователь. Комментирует исследование РГСУ где опрашивали 6280 мужчин: половина жалуется на стресс, 49% ходят на диспансеризацию реже раза в год, 47% неправильно питаются, 43% работают ненормированный день, 41% мало двигается. Вывод: мужчинам тяжело, наукой они заброшены, И потому - "Россия худшее место для мужчины".

Начнём с анкеты, потому что она прекрасна. 41% мало двигается. Это жалоба монтажника? Человека, кладущего шпалы? А ненормированный рабочий день вообще не самочувствие, а статья 101 ТК: особый режим, который вписывают в договор по перечню должностей. Перечень везде один: начальники и специалисты. У станка режим другой. Нормированный день там не подарок природы, а сто лет профсоюзной борьбы. Про вахту в анкете, разумеется, ни слова. Как и про вредность, про травматизм и прочее, что по настоящему убивает. Зато есть стресс, "некогда на диспансеризацию" и мало овощей. Это список недомоганий офиса. Квоты, кстати, в анкете заданы по возрасту и размеру населённого пункта. Занятость не контролируется никак, в стотысячном городе есть и завод, и отделение банка.

Настоящая же работающая переменная известна. Смертность мужчин 30–54 лет с высшим образованием в 2,8 раза ниже, чем у ровесников без диплома; в группе 30–34 разрыв четырёхкратный. Внутримужской разрыв по «диплому» того же порядка, что и весь хвалёный "разрыв между полами". В исследовании фактически опрошен слой с самой низкой мужской смертностью, взыскующий правильного питания, а выводы распространены на слой с самой высокой.

В пересказе Толкователя появляется трогательная дилемма: денег на медицину не хватает, и мужчина жертвенно выбирает лечить не себя, а жену и детей. Особенно зубы, они нынче дорогие. В исследовании РГСУ нет ни про деньги, ни про стоматологию, ни про выбор кого лечить. Зато 49% респондентов назвали условием сохранения здоровья дешёвую и качественную медицину, то есть предъявили счёт государству. В пересказе счёт предъявлен жене. «Дорогой» во всех смыслах.

Прелесть приёма в цене. Про доход неприлично, про образование пришлось бы открывать таблицу и так далее вплоть до нетривиальной мысли, может у нас в стране что-то помимо дефицита подвижности происходит в последние лет пять, что мужскую смертность растит. Но это считай сразу статья, зато пол бесплатен.

Немецкий миллиардер-издатель и русский почвенник. Ни одного общего тезиса, но прием один на двоих. Оба на самом деле говорят про власть и про право на кусочек этой власти. У Дёпфнера решается, чей голос вообще засчитывается как политическое мнение. У Толкователя - кому положена доля в общественном внимании, в бюджете здравоохранения, в сочувствии. И оба объясняют, почему женщин из очереди за этим кусочком надо бы подвинуть.

Вопросу 150 лет. Аргументы тогда были солиднее: нет образования, нет собственности, не служит, слишком чувствительна для серьезных дел. От всего арсенала осталось два довода. Один: дурында малолетняя просто тупая от избытку сытости, чего её слушать. Второй: жена своей дорогой челюстью мешает мужику дойти до флюорографии. А так бы жил и жил. Спор так то продвинулся. Сто лет назад доказывали, что женщина не человек. Теперь объясняют, что она дорого обходится в стоматологии.

23 августа 1943 года взяли Харьков, и Курская битва «официально» закончилась. Вспоминают её обычно как танковое сражение или как пример успешной контрстратегии. Мне всегда интереснее было смотреть на неё как на задачу о выборе из тех, что решаются не только генералами.

Немецкое наступление перенесли с мая на июль. Причина выглядела разумно: накопить новую технику. «Тигры», «Пантеры», «Фердинанды» - ставка на то, что качество отдельных образцов решит задачу, которую не решает наличная масса. Перенос выглядел как сохранение возможностей. Он оказался их растратой . За два месяца ожидания на Курской дуге мы дорыли восемь полос обороны глубиной до трёхсот километров, вывезли население, пристреляли артиллерию, расставили резервы.

При этом по цифрам немцы «Цитадель» скорее выиграли. Советские потери были сильно выше, под Прохоровкой Пятая гвардейская танковая была выбита, а Ротмистров попал под расследование комиссии ГКО. Но 12 июля, когда «Цитадель» ещё шла, началось наступление под Орлом. 3 августа под Белгородом. Отвечать было нечем. Степной фронт стоял нетронутым в резерве; немецкого Степного фронта не существовало.

Проиграно оказалось не сражение. Проиграна была возможность следующего хода.

То же самое на другом поле.

Больница. Пациент, которому плохо, а чем именно плохо - пока непонятно. Анализы говорят, что болезнь из быстрых: такие убивают за дни. Врач может начать лечить сегодня, наугад, по вероятной догадке. Может дождаться исследований, получить точный ответ через два-три дня и лечить прицельно. Может сказать самую распространённую фразу медицины: давайте понаблюдаем.

Обычно это неверно описывают как выбор между решительностью и осторожностью.

Лечить наугад значит купить время ценой ясности: часть картины смажется, разбираться с первопричиной потом придётся в худших условиях. Ждать точности - купить ясность ценой времени, причём времени не своего: пока идёт очередь на исследование и работает лаборатория, болезнь идёт своим ходом. Врач соревнуется ведь не с болезнью, а с пропускной способностью учреждения. Бесплатного варианта нет вообще, ровно как не было на Войне. «Понаблюдаем» не третий вариант. Это отказ от хода, замаскированный под ход, а платит за него не тот, кто его делает. Назначенное лекарство, если оно ошибочно, видно в карте и в разборе. Наблюдение следов не оставляет: пациенту стало хуже само. Врач сохранил свои возможности, не ошибся. Сузились возможности у пациента.

Пример попроще. Всякий, кто занимался избирательными кампаниями, знает: посредственная полиграфия, розданная в срок, стоит бесконечно дороже безупречной, приехавшей после дня голосования. В штабах спорят при этом о качестве - макет, бумага, фото. Или о «наблюдении» - «давайте ещё раз подумаем».

Отсюда две оси, на которых стоит всякий кризис.

1. У любого решения есть цена, включая решение не решать.

2. Цену хода нельзя измерить в момент хода, потому что измеряется она возможностями для следующего хода. Иногда дешевый ход, закрывающий три следующих, дороже дорогого, открывающего пять. А иногда без «дешевого хода» - без особых затей дать стероиды в острую фазу неконтролируемого воспаления - не будет всех остальных. Пациент не доживет. Ковид это прям отлил в граните. Выигрывает не тот, кто нашёл лучшее решение, а тот, у кого поле возможностей в каждый момент времени оказывается шире.

И тогда вопрос перестаёт быть стратегическим и делается институциональным. Врач, который наблюдает, ведёт себя разумно в системе, где наказывают за назначение и не наказывают за выжидание. Штаб, который переносит операцию, ведёт себя разумно там, где карают за поражение, а не за упущенное время. В результате инерция всегда оказывается на выходе дороже любого из обсуждавшихся вариантов.

Ну и проигрывает не тот, у кого кончились ресурсы. Проигрывает тот, у кого кончились ходы. Это разные виды банкротства. Еще один герой 23 августа - Пригожин - не даст соврать.

28 августа Москва проводит онлайн-голосование о переносе памятника Пушкину. Вопрос частный, механизм интереснее вопроса.

Градостроительные и подобные решения в России проходят через публичные слушания. Механизм придумали в нулевые, и с тех пор его взломали с обеих сторон. Зал вмещает двести человек, район насчитывает сто тысяч. Заседание идёт в будний день, значит прийти может тот, кого отпустили с работы или кому за это заплатили. Дальше начинается соревнование мобилизаций: с одной стороны бюджетники, присланные заполнить помещение, с другой организованная группа, которая заранее собрала список выступающих и по итогам объявляет себя голосом всех жителей.

Обе стороны при этом уверены, что представляют горожан. Проверить это нельзя, потому что механизм не рассчитан на измерение. Он рассчитан на протокол.

Цифровой референдум снимает ровно эту проблему. Верифицированная учётная запись с постоянной регистрацией означает, что голосует тот, кто здесь живёт, а не тот, кого привезли. Платформа спрашивает не двести человек, а всех, кто захотел ответить. «Активный гражданин» с 2014 года приучил город к тому, что опрос — рутина, а не событие.

Цифровая легитимность моя любимая тема, и собирается она из комфорта и надёжности платформы. Человек доверяет голосованию так же, как банковскому приложению: вход занимает три секунды, интерфейс не подводит, система не падает. Зрелость инфраструктуры дошла до состояния, при котором прямой опрос горожан обходится дешевле и даёт более честную картину, чем зал со стульями. Остаётся сделать результат обязывающим, и тогда слушания можно закрывать за ненадобностью.

🗿 Почему я проголосую против
Инициатива Михалкова строится на том, что памятник стоит на месте снесённой колокольни, и перенос восстановит историческую справедливость. Про успокоение души Александра Сергеевича режиссёр высказался отдельно, тут я комментировать не берусь.

Аргумент про занятое сакральное место в большом городе не работает. Тверскую расширяли в тридцатые за счёт снесённых и передвинутых домов. Новый Арбат прорубили через Собачью площадку. Любая московская точка для кого-то была занята чем-то важным, и монастырь XVII века тоже поставили не на пустоте.

Дом в Сокольниках, где я вырос, стоит в лесу, который до вятичей населяли меря и мещера. Лесом у них распоряжается Вирява, мать леса. Если прежняя сакральность становится основанием для переноса нынешнего, до Вирявы очередь тоже дойдёт, вопрос в порядке.

Дальше, вернуть на историческое место нельзя. Монастыря, к которому памятник был обращён, нет с 1937 года. Развернувшись на 180 градусов, Пушкин будет смотреть на кинотеатр и фонтан. Восстанавливается координата, композиции больше нет.

И арифметика. На Тверском бульваре памятник простоял семьдесят лет, с 1880 по 1950. На нынешнем месте стоит семьдесят шесть. По сроку давности нынешнее место не менее историческое чем прежнее. Так что зайду и проголосую против.

ИИ на предстоящих выборах в США. Ч.1

В американском цикле 2026 года образовался раскол, не совпадающий с партийным. Отношение к ИИ и к его физической инфраструктуре (дата-центры, электростанции) не выводится ни из партийной принадлежности, ни из привычных демографических и социологических делений. Обе партии одновременно пытаются, как говорят политтехнологи, «оседлать» эту тему (прогресс, будущее процветание, лидерство США в технологиях) и «привиться» от неё (рост цен на электричество, исчерпание запасов воды, обещания массовых увольнений и растущие капиталы техномиллиардеров).

Уклониться при этом не получается. Каждый кандидат вынужден занять позицию за или против, а тема присутствует на всех уровнях выборов, от муниципального до федерального. Республиканец Роджерс в Мичигане, ранее поддерживавший строительство датацентров, предложил годичный мораторий. Республиканец Доналдс во Флориде обещает защитить штат от роста тарифов. Демократ Шапиро в Пенсильвании, который сам зазывал инвестиции бигтехов, подписал указ с ограничениями, а республиканский сенатский комитет разослал ИИ-компаниям предупреждение, что тема превратилась в электоральную обузу. Находящиеся на подъеме демократические социалисты предлагают еще более жесткие и экзотические меры – типа национализации 50-процентной доли в любой техкомпании с выручкой 200 млн и дивидендной компенсацией гражданам ущерба от ее деятельности. И демократы, и республиканцы соревнуются одновременно в стремлении защитить «простого человека» от коллективного Сэма Альтмана и не потерять гигантские пожертвования от него же.

Масштаб непопулярности

Скорость движения общественного мнения по поводу ИИ в США более показательна, чем сам по себе уровень поддержки. По Gallup, доля считающих, что ИИ приносит больше вреда, чем пользы, выросла за год с 31 до 39 процентов; за "пользу" - 9%. В группе 18–29 лет вредителем ИИ считают почти половина, там самый быстрый прирост среди всех возрастов. 79% ожидают сокращения числа рабочих мест.

По датацентрам разворот ещё круче. Осенью 2025 года страна делилась примерно пополам. Весной 2026-го Gallup фиксирует 71% против строительства в собственной «зоне обитания».

За тот же период доля американцев, считающих себя разбирающимися в предмете, выросла с 64 до 70 процентов. Индустрия годами объясняла отсутствие симпатий недостатком просвещения. Просвещение состоялось.

Ответ индустрии

Реакция крупного капитала на политическую угрозу традиционна. Суперпак Leading the Future, созданный в августе 2025 года, собрал более 125 млн. ИИ, криптовалюты, бигтех и онлайн-игорный бизнес совокупно тратят на федеральные выборы этого цикла около 300 млн. Для масштаба - это примерно две трети всех корпоративных пожертвований от всех видов бизнеса.

Деньги идут обеим партиям и заявленную цель имеют две: единая национальная рамка, вытесняющая законы штатов, и поражение тех законодателей, кто настаивает на строгом регулировании. Параллельно работает административный контур: декабрьский указ Трампа поручил Минторгу составлять перечень обременительных законов штатов, а Минюсту создать группу для их оспаривания в судах.

Всё это выглядело бы как обычная схватка лоббистов с избирателями. На самом деле у неё есть причина, лежащая глубже предвыборного цикла, и о ней во второй части.

ИИ на предстоящих выборах в США. Ч.2

Источник проблем в устройстве американского регулирования.

Функцию, которую в Европе и у нас выполняет разрешительный орган, там выполняют адвокат за «гонорар успеха» (долю отсуженного), коллективный иск и присяжные. Разрешения заранее нигде не спрашивают (особенно в новых областях экономики), зато потом с удовольствием судятся.

США не недорегулированы, они зарегулированы асимметрично. Правило примерно такое: если объект кодируется законодателем как вторжение в природу (например, атомная энергетика), включается контроль заранее; если как товар или коммерческая услуга, то суд по поводу ущерба потом. Датацентры и ИИ по умолчанию во второй графе, хотя в физической реальности они очевидно первая.

Как это выглядит на земле. В Техасе с 1904 года действует так называемый «закон самого большого насоса»: собственник участка качает подземную воду в неограниченном объёме и не отвечает перед соседом, у которого пересохла скважина. Техас при этом главный кластер строительства датацентров в стране. В химии закон 1976 года вывел т.н. "дедушкиной оговоркой" из-под оценки ок 60 тыс веществ, уже находившихся на рынке. В пищевых добавках работает лазейка, позволяющая компании самостоятельно признать вещество безопасным, вывести его в продажу и уведомить регулятора постфактум.

Чем такая конструкция заканчивается, показывает казус Монсанто. Удобрение Глифосат десятилетиями продавался без ограничений заранее, а затем компания получила десятки тысяч исков, приговоры со штрафами и урегулирование на одиннадцать миллиардов. В итоге Bayer - владелец компании - пошёл добиваться от законодателей законодательного иммунитета от исков.

Почему механизм вряд ли сработает сейчас

Для суда об ущербе нужны 3 базовых условиях: вред привязан к конкретному потерпевшему, прослеживается до конкретного ответчика и переводится в деньги.

Основные эффекты ИИ не удовлетворяют ни одному. Рост тарифа это ущерб, размазанный по миллиону домохозяйств по паре сотен долларов на каждое, порождённый сотней объектов сразу и утверждённый решением тарифной комиссии. Нет ни истца,, чей ущерб оправдывает процесс, ни конкретного ответчика, ни причинной цепочки связи одного с другим. То же с вытеснением рабочих мест и с деградацией информационной среды.

Судебная машина перемалывает исключительно те каналы вреда, которые укладываются в шаблон. Meta платит по искам о вреде подростковой психике с конкретным ребёнком-жертвой и конкретным решением в конкретном продукте. Второй тип успешных исков в к бигтеху - авторское право.

Когда правовая система структурно неспособна переварить претензию, претензия отправляется в избирательный бюллетень.

Развилка

Отсюда положение, в котором американский политик оказался к осени.

С одной стороны непопулярность, растущая быстрее, чем любая другая тема цикла, общая для электората обеих партий и имеющая под собой физически ощутимое основание в виде тарифа и водозабора. С другой - отрасль, ставшая одним из крупнейших доноров обеих партий опять же, обещающая финансировать кампании против несогласных и уже имеющая в союзниках федеральный административный аппарат.

Игнорировать первое нельзя, потому что проигрываются конкретные округа. Игнорировать второе нельзя, потому что деньги идут твоим противникам тем больше, чем громче ты пытаешься набрать очки на предложениях ограничить ИИ. Слабое регулирование создало физическую реальность, вызывающую гнев, и юридическую специфику, лишающую этот гнев правового выхода. Оно же породило деловую модель, накопившую достаточно денег, чтобы вакуум охранять.

Прецедент был. В 1870-е годы фермеры Среднего Запада обнаружили, что железная дорога назначает тариф по усмотрению, а вся местная экономика от неё зависит. Штаты приняли специальные законы, дороги пошли судиться, доказывая, что регулирование на уровне штата нарушает межштатную торговлю, спор шёл долго и дорого. Кончилось созданием федерального отраслевого регулятора и режимом общественной службы, несравнимо более жёстким, чем то, от чего отбивались изначально.

Посмотрим, что будет на этот раз.

Мэр Москвы приехал в Центр диагностики и телемедицины, куда стекаются снимки со всей страны. Повод хороший, чтобы объяснить, что там на самом деле построено. Потому что построена не программа для распознавания снимков. Программ таких много. Построена система, которой больше нигде нет. И которой действительно, без дураков, стоит гордиться:

1⃣ Государство управляет каналом
Между рентген-кабинетом и алгоритмом всегда есть слой, который принимает снимок, отправляет его нейросети и возвращает результат врачу. Этот слой определяет всё: кто подключён, на каких условиях, кто видит поток. В Британии его строит подрядчик, оператором национальной платформы выступает частная компания, ядро поставляет другая частная компания, алгоритмы дают третьи. Сингапур купил такую платформу на рынке и пользуется ей по «подписке». Москва этот слой написала сама и владеет им. Благодаря этому любой регион страны подключается через одну точку входа и сам выбирает, какие сервисы включить у себя.

2⃣ Качество измеряют непрерывно, а не один раз
Работающие сервисы измеряют постоянно: по каждому направлению ежемесячно формируется выборка исследований, разработчик получает результаты мониторинга и видит собственные метрики. Матрица зрелости сделана как открытая панель: рентгенолог по ней выбирает надёжное решение, разработчик видит свою позицию относительно конкурентов. Слабый сервис вылетает. Через эксперимент прошло больше двухсот сервисов, до сегодняшнего дня дожили семьдесят. Это отбор, который идёт вживую, на реальном потоке. И это одна из самых крутых вещей, которые сделаны в нашей системе.

3⃣ Есть материал, из которого растёт следующее поколение
По итогам эксперимента подготовлено свыше трёхсот эталонных наборов данных и создана первая в стране официальная библиотека датасетов для здравоохранения. Это следующий важнейший шаг. Новым разработчикам есть на чём учиться и на чём проверяться. Для сравнения: британская диагностическая платформа хранит присланные снимки 30 дней, там просто не договорились кому принадлежат данные и решили их уничтожать.

4⃣ Из практики выросли правила
По результатам московского эксперимента разработано и утверждено 28 национальных стандартов применения искусственного интеллекта в здравоохранении. Обычно бывает наоборот: сначала пишут регламент, потом ждут, пока под него появится практика. ЕС, например, уже дважды переносили сроки собственного регламента - по встроенному в медизделия ИИ теперь на август 2028 года.

5⃣ В точке применения никто не платит
Ни больница, ни регион, ни пациент. Доступ открыт, подключено больше двух тысяч медорганизаций из 75 регионов, доступно 18 сервисов. Врач где угодно получает второе мнение по снимку и не думает о том, во сколько это обошлось.

Как у других
🇬🇧Британия. В парламенте прозвучало, что после полмиллиарда фунтов трат у службы здравоохранения не остаётся ни софта, ни права на доработку, ни прав на интеллектуальную собственность, ни даже результатов, только подписка, как у пользователя Нетфликс, скажем.

🇩🇪Германия. Пока на стадии экспериментов. Большое исследование на двенадцати площадках: 463 тысячи женщин, 119 рентгенологов, выявляемость рака выросла на 17,6%. Участие врачей было добровольным. Результат отличный. Национальной системы из него не выросло, и пока не видно, вырастет ли. (Мой прогноз в ближайшие лет десять – нет)

🇺🇸США. Там алгоритм выставляет счёт. К январю 2026 года для клинического ИИ завели 26 кодов оплаты. Один сервис вышел на амбулаторный тариф около трёхсот долларов -первый случай, когда ИИ-исследование оплачивается выше обычного. Машина, которую заводили ради экономии, стоит системе дороже человека.
Москва шесть лет назад начала с эксперимента по компьютерному зрению в одном городе. Сегодня через московский канал идет значительная часть снимков, сделанных в стране в целом. Гордиться здесь стоит не нейросетями. Нейросети - товар. Гордиться стоит тем, что город построил вокруг них работающий порядок и раздал его врачам и пациентам бесплатно.

Искренне не хотел писать про выборы в Саксонии-Анхальт (сейчас же все специалисты по Саксонии, при этом никто не знает, что выборы были не там), но, честно говоря, достали.

1. Одна арифметическая операция. Результаты все видели. Сложим три «антисистемных» партии - АдГ, Левую и БСВ. Получается 57,7% при явке 77,8%. А теперь то же самое сложение для той же земли на выборах в бундестаг в 2025: 59,1% при явке 77,7%. Полтора года назад конструкция уже стояла собранная до деталей и даже ХДС уже на 19%. 6 сентября 2026 не произошло ничего нового. Всё, что пишут про сенсацию это про то, что читать и считать умеют не все особенно в когорте людей с "политологическим образованием".

2. Поколенческий разрыв - да, но не такой. Если молодых заносит вправо потому, что они живут в новых медиа, где правые «умеют», а системные «не умеют», то пик поддержки обязан быть у самых молодых. Его там нет: максимум АдГ в возрастах от тридцати до шестидесяти, у людей на середине трудовой жизни, с ипотекой, семьями и детьми. У молодых зато свой рекорд: ХДС получил у них 5%. Разрыв не в том, что молодёжь ушла вправо, а в том, что для неё не существует партия, правившая землёй всю её жизнь.

3. Гендерный разрыв - да, но не по той причине. У мужчин 18-29 АдГ взяла 49%, у женщин того же возраста 38%. 10% разницы, а не «мальчики направо, девочки налево». Настоящий раскол проходит не по полу, а по образованию: АдГ сильнее всего среди людей с базовым школьным аттестатом и слабеет по мере роста диплома, у «зелёных» зависимость строго обратная. Мужчины и женщины расходятся ровно потому, что у них сейчас разные образовательные траектории.

4. Мигранты, которых надо ещё найти. Доля иностранцев в Саксонии-Анхальт  7,9%. Это 168 тысяч человек, и в цифру входят Галле и Магдебург, то есть в сельских районах, где АдГ и берёт большинство, она заметно ниже. Больше половины из этих иностранцев - европейцы, крупнейшая группа — украинцы, дальше поляки и румыны. Десять лет назад было 3,9%, так что удвоение произошло в основном за счёт Украины, уроженцев которой от немца внешне не отличишь. Встретить мигранта там - вообще говоря, задача, а не бытовая данность. Миграция работает не как опыт, а как язык, на котором проговаривают всё остальное: закрытую школу, уехавшего врача, отмененный автобус, дорогой бензин.

5. Каналы получения информации. В феврале 2025-го на выборах в бундестаг самых молодых избирателей по стране забрала Левая. Тот же тикток, те же короткие ролики, та же вирусная звезда во главе списка. В этой самой земле Левая тогда взяла 10,8%. Сейчас, при том же тиктоке и той же механике, — 8,6%. Минус 2% там, где всем остальным волшебный канал якобы прибавил. Что до бессмертной ссылки на Cambridge Analytica — это ссылка на рекламный проспект обанкротившейся конторы. Её собственные обещания были враньем, исследования сегодня вообще не находят разницы между рекламой «под человека» и одинаковой для всех. Но заказчик любит «магию» и мошенники магию продают вот уже 10 лет.

Вся конструкция про дрейф каналов нужна затем, чтобы не услышать «нет». Человеку отказывают в праве на собственное суждение: это не вы говорите «нет» начальству, это ваш способ получения информации через интернет повелел вам проголосовать против. То, что талон к врачу у вас на май, объясняется тем, что у вас завёлся тикток. Удобство тут в том, что проблема переезжает из политической плоскости в коммуникационную, то есть в смету.
 
Так что если вы, идиоты, думаете, что для политического успеха достаточно купить трафика в тиктоке, настроить таргетирование в соцсетях и проклясть мигрантов, то вы и правда идиоты.

Среда решает за нас
ВЦИОМ в опросе москвичей (3235 респондентов, квотирование по округам, полу и возрасту) задавал вроде бы скучный вопрос: изменилось ли из-за благоустройства ваше повседневное поведение. 64% ответили, что изменилось, и в среднем называли по два-три конкретных пункта:
✅️40% стали чаще гулять;
✅️32% чаще ходят пешком вместо транспорта;
✅️22% пересели с личной машины на общественный транспорт;
✅25% говорят, что чувствуют себя на улице безопаснее;
✅14% чаще заходят в местные кафе и магазины.
❌️только 10% стали избегать определённых мест своего района.

И главная сцепка. Среди тех, кто видит, что среда за последние годы стала комфортнее, 81% меняет поведение в плюс. Среди тех, у кого комфорт упал, 54% меняет его в минус. Связь работает в обе стороны и работает быстро.
На эту тему есть куча экспериментов.

В Гронингене крепили рекламные листовки к рулям припаркованных велосипедов. У чистой стены листовку бросали на землю 33% людей. Стоило разрисовать стену граффити - больше чем в 2 раза больше. Из чистого почтового ящика конверт с торчащей купюрой "забирали" (считай воровали) 13% прохожих, из разрисованного – снова в 2 раза больше.

В Филадельфии из тысяч заброшенных участков случайно отобрали 500, часть привели в порядок, часть оставили в развалинах. У жителей рядом с приведёнными в порядок тревога при выходе из дома упала на 58%, больше 3/4 стали заметно активнее пользоваться улицей. Полицейская статистика подтвердила: минус 29% по применению оружия там, где проведено благоустройство.

Состояние тротуара определяет поведение человека надёжнее, чем его убеждения. Это и есть железное правило.

Из этого правила растут три вещи, к самоощущению отношения не имеющие.
1⃣Экономика. Тот, кто чаще выходит из дома, тратит деньги в двухстах метрах от него. 14% москвичей стали чаще заходить в местные заведения, 10% чаще встречаются там с друзьями, 10% чаще ходят на  местные мероприятия. Каждое такое кафе -  НДФЛ, аренда, патент, рабочие места в шаговой доступности. Освещение улицы и состояние тротуара конвертируются в налоговую базу района напрямую.

2⃣Пробки. 22% отказались от части поездок на личной машине в пользу общественного транспорта из-за благоустройства. Это самая дешёвая доля разгрузки дорожной сети из всех доступных. Комфортный подход к остановке и приличный тротуар до метро дают то, чего не даёт ни одна кампания против автомобилей.

3️⃣Здоровье. 40% гуляют чаще, 32% чаще ходят пешком. Норма ВОЗ по физической активности - 150 минут в неделю умеренной нагрузки, и для горожанина это ровно ежедневная ходьба, а не спортзал. Пешеходная среда - единственная профилактическая программа, в которую человек попадает без своего решения, просто выйдя из подъезда.

Оценка Москвы в целом стабильно выше оценки собственного района: 88% против 82%, и разрыв держится во всех двенадцати округах. Внутри районной оценки сильнее всего с ней связано состояние тротуаров и пешеходных зон. И по тротуарам же самая высокая доля недовольных из шести аспектов благоустройства.
Точка приложения усилий обозначена самими опрошенными. Не только парки и фасады. Метры от подъезда до станции метро или остановки. К вопросу «а зачем нам летнюю плитку на зимнюю меняют».

ЦЕНА ОДНОГО ДНЯ. Часть 1. Прямые последствия

XXI век сделали три дня. 11 сентября 2001-го, 15 сентября 2008-го и 11 марта 2020-го. Первый дал инструменты, второй - экономический режим их применения, третий свёл всё в одну точку.

Про упавшие башни сегодня не так интересно. Интереснее то, что осталось после.

🔹 Выбор сделан
PATRIOT Act, полностью пересмотревший само понятие «прав и свобод» в области конфиденциальности, СМИ, свободы совести и цифрового контроля прошёл все согласования и был подписан за 45 дней. Национальное чрезвычайное положение, объявленное 14 сентября 2001 года, продлевается каждый год до сих пор. AUMF (Резолюция о применении военной силы) – закон на три абзаца про право президента США воевать с кем хочет, если он считает их террористами - с тех пор использовалась для легитимации агрессии против двух десятков стран. Что общего между Трампом и Обамой? Они оба пользовались AUMF.

Впервые за время после Второй Мировой выбор между свободой и безопасностью был сделан однозначно разгромно в пользу безопасности, которая, кстати, так и не наступила.

🔹 Виновного можно назначить
5 февраля 2003 года Колин Пауэлл показал Совбезу ООН пробирку. Оружия не нашли. Комиссия потом установила, что ложь была абсолютно сознательна. Доказательная процедура высшего международного органа оказалась декорацией, и за порчу декорации никому ничего не было. Всё, что происходит с международным правом последние двадцать лет, растёт из этого дня сильнее, чем из самого вторжения в Ирак или любой другой международной коллизии последних лет.

🔹 Право можно переписать, не отменяя
Пытки не разрешали. Их переопределили: специальные меморандумы сузили юридическое понятие, написанное опять же по результатам WWII так, что попасть в него стало практически невозможно, если конечно пытающий – из «хороших», а пытаемый – из «плохих». Приём оказался универсальным, им пользуются постоянно и сейчас. И далеко не только в США.
Гуантанамо работает двадцать пятый год. «Незаконный комбатант» - изобретённая тогда категория человека, к которому не применяется ни право войны, ни право мира. Записи тех самых «не»пыточных допросов ЦРУ уничтожены в 2005 году. Единственный наказанный по этому делу сел за разглашение.  

🔹 У тел разная цена
Пятнадцать из девятнадцати угонщиков были гражданами Саудовской Аравии. Раздел доклада о саудовских связях держали засекреченным полтора десятилетия. Зато важнейшей заботой первых дней после 11.09 была «эвакуация» членов Саудовской королевской семьи из США, чтобы ни дай Бог никто не то, чтобы не пострадал от народного гнева, а чтобы вопросы задать не получилось. Вторглись при этом в Ирак. О потерях противной стороны отлито в граните генералом Томми Фрэнксом: «Мы тела не считаем».

Не считали, впрочем, и своих. 18 сентября 2001 года объявили воздух над Ground-0 безопасным, чтобы быстрее открыть биржу пососедству. Завалы разбирали ударно и без защиты. К 2024 году число пожарных Нью-Йорка, умерших от болезней, полученных на разборе завалов, превысило число погибших 11 сентября спасателей. Охрана випов важнее правды. Торговая сессия важнее лёгких каких то малозначительных людей.

🔹 Раскол, который появился позже
12 сентября 2001-го Le Monde вышла с передовицей «Мы все американцы». Это была позиция редакций и кабинетов, и оказалась она буквальнее, чем задумывалась: секретные тюрьмы ЦРУ работали в т.ч. и Европе. Следом за 11 сентября множество стран приняли и разнообразные правовые режим вроде «комплаенса» вплоть до наказаний собственным гражданам и организациям за сделки, законные по их собственному праву.

Улицы чувствовали другое. Где-то сочувствие, где-то торжество. Эмоции разные, общее одно: это было не их дело и не их война. Это была картинка в телевизоре. Раскол, который позже назовут «популистской волной», можно начать отсчитывать и отсюда. Элиты безропотно приняли суверенитет чужой страны от экономики до права на насилие на своей собственной территории в адрес своих собственных граждан. Права оказались дисконтированы по отношению к обязательствам сначала перед "чужой сверхсилой", а потом и перед собственным начальством.

ЦЕНА ОДНОГО ДНЯ. Часть 2: чем пользуются до сих пор

🔹 Наказание до события
Списки невыездных, административные ограничения без суда, поражение в правах по формуле «представляет угрозу». Человек отвечает не за доказанное деяние, а за принадлежность к категории. Вся нынешняя санкционная техника от санкций против России, до санкций России против «иноагентов» - прямое наследие 11.09: доказывать непричастность должен включённый, а не включивший. Процедура исключения устроена так, что занимает годы.

🔹 Банк как орган (гос)безопасности
KYC – принцип «знай своего клиента», когда банк берет на себя фактически государственные функции контроля, отслеживание транзакций, заморозка по спискам. Выяснилось, что отключить человека от финансовой системы дешевле, чем доказывать его вину, и что банк исполняет поручение начальства охотнее, чем суд. Из всего изобретённого после 2001 года это разошлось по миру лучше всего.

🔹 Тело как документ
Биометрический паспорт ускоренно стандартизировали к 2003 году. Отпечатки на границе, базы, из которых нельзя выписаться. Идентификация перестала быть предъявлением бумаги и стала предъявлением себя. «Суверенитет над персональными данными» стал сказочным понятием и навсегда отошел государству в самом чувствительном «телесном» измерении.

🔹 Насилие как подряд
Blackwater и контрактники: функция, которая считалась неотчуждаемой, оказалась услугой на рынке. Вместе с услугой на рынок ушла и ответственность.

🔹 Убийства по списку
Дроны и т.н. «signature strikes» – удары, цель которых выявляется по «паттерну поведения» без установления личности и степени ее причастности к тому, что отдавший приказ об убийстве называет "преступлением". Вот эти все разбомбленные свадьбы и прочие радости американской дроновой войны. Исполнительная власть присвоила судебную функцию и решает ее по своему усмотрению. Ранняя, буквально «ручная» версия того, что сегодня делают моделями ИИ.

🔹 Универсальный приём
Главная политическая инновация 2001 года – легкий перевод любой темы в режим безопасности. Тема, признанная угрозой, выходит из политики в администрирование: там не спорят, не доказывают и не голосуют, там исполняют. А тех, кто бежит недостаточно быстро и восторженно – наказывают. Дальше приём применяли к чему угодно и повсеместно. Разницы тут между Вашингтоном, Берлином и Москвой - существенно меньше, чем кажется.

15 сентября 2008-го показал экономическую часть. Утром сотрудники Lehman выносили вещи в картонных коробках из обанкротившегося банка. «Ну бывает, капитализм». Через две недели выяснилось, что больше так «не бывает», и на все другие банки деньги нашлись. Триллионы для миллиардеров собрали за выходные, десятилетие сокращения издержек, ограничения публичных трат на образование, здравоохранение и ту самую безопасность досталось прочим.

Март 2020-го собрал всё вместе. Чрезвычайное положение без судебного контроля, ограничение передвижения, цензура по эпидемическим основаниям, цифровой пропуск как условие выхода из дома, бесконечная абсолютно осознанная публичная ложь государственных служащих, неограниченное финансирование «нужным» и игнорирование «не существенных». Ни один элемент не изобретали заново, всё лежало готовым и испытанным.

Террористы 11 сентября не меняли западный порядок. Они победили более изящным способом. Порядок уничтожили те, кто «отвечал на удар». Обычно на такое уходит поколение – энтузиасты справились за полтора месяца. А их «лучшие практики» подхватили повсеместно. Инструменты пережили повод как, собственно, и всегда.

Продолжаем обсуждать события, «сделавшие» XXI век. Теперь кризис 2008, стартом которого считается 15 сентября - банкротство Lehman Brothers.

Капитал не проигрывает

Важнейший кейс 2008 выражен в принципе TBTF — too big to fail. Мол де существуют некие финансовые институты, банкротство которых принесёт больше проблем, чем их «спасение» за общественный счет. Буквально: «слишком большие чтобы рухнуть».

Современный порядок стоял на том, что состояние определяет положение. Потерял капитал - потерял позицию. Этим буржуазный мир отличался от сословного, и ровно это описывали Манн, Голсуорси и Драйзер.

В докапиталистическом мире долг устроен иначе. Филипп II объявлял дефолт трижды: в 1557, 1575 и 1596 годах. Разорялись кредиторы вроде Фуггеров. Габсбурги остались Габсбургами: положение не выводилось из платёжеспособности.

Осенью 2008-го AIG, Citigroup и RBS были неплатёжеспособны. Через полгода они заплатили под 300 млн долларов бонусов топ-менеджерам, приведшим их к этой неплатежеспособности за счёт средств «помощи». Одновременно около 10 млн домохозяйств только в Штатах лишились жилья. Фулд, глава Lehman, вынул из компании до полумиллиарда, обвинений ему не предъявляли никогда, позже открыл собственную инвестфирму и прекрасно работает. Настоящий Габсбург XXI века.

И спрашивать оказалось нельзя. В США банки отказались отвечать конгрессменам, на что потрачены деньги помощи. Банк Англии выдал крупнейшим банкам королевства больше 60 млрд фунтов тайно и сообщил об этом через год, когда всё закончилось. Примерно также – везде, где действовала «программа спасения экономики через поддержку банков».

Общественный договор стал инвестиционным активом

Итак, банкам дали ликвидность. Они начали покупать активы, заодно расширяя понятие того, что можно ими считать. И - "внезапно" - отсуженное жильё. Круг замкнулся идеально: изъятое на первом шаге стало доходным продуктом на втором. Дальше сельхозземля, дома престарелых, вода. Вообще все.

И это не только американская история про "дикий капитализм". Любимый пример. Испания, вода. После 2008 года драматически ускорился процесс перевода водоснабжения в частные руки через концессии: концессионер платит городу некую сумму сразу, а себе возвращает их через тариф в течение 25 лет. Чтобы заплатить взнос, концессионер берёт кредит из тех самых «денег помощи» банкам под залог будущих платежей населения.

Цена кубометра воды на выходе выросла где-то в 2 раза, где-то кратно больше. При этом сети водоснабжения и канализации фактически не обновляются – по официальной статистике 0,3 % в год.  Деньги ушли не в трубу. А один и тот же куб стоит семье в зависимости от того в каком городе (а значит с чьими концессионным аппетитами) она живет с разницей в 3,5 раза при одной и той же засухе и климате на всех.

Продавались мэрии всех политических оттенков, социалисты в первых рядах. Обратно не отыгрывается: Ада Колау в Барселоне попыталась и проиграла, в 2019 году Верховный суд закрыл эту возможность, концессия там действует до 2047 года.

Еще забавнее история борьбы с ценами на недвижимость в Берлине. В 2021 году за обобществление лежащих мёртвым грузом на балансе фондов и концернов миллионов квадратных метров голосуют 60%. Специальная комиссия в 2023 году докладывает, что это юридически возможно, финансово подъёмно и является лучшим инструментом борьбы с ценами, которые растут из-за искусственно поддерживаемого дефицита предложения. Дальше - ничего, а в 2026-м немецкое правительство взялось закрыть эту возможность спецзаконом. Ну и пусть в Берлине хоть обпобеждаются Левые (а они снова там победят со дня на день) - пустые квартиры, принадлежащих банкам, неприкосновенны.

Осенью 2008 года отменили правило, по которому наверху собственность означает риск. За следующие годы отменили правило, по которому необходимое для физического выживания стоит хотя бы частично вне рынка.

Курфюрст снова стал курфюрстом. Только очень богатым. Остальные обсуждают кто виноват в том, что квартиру не купишь, а вода стоит в 3 раза больше, чем 15 лет назад - война, мигранты или климат.

В журнале «Государство» вышла статья дорогого Андрея Полосина о «6 принципах русской модели управления». Идея красивая: предложенные принципы создаются «культурой», а «культура ест стратегию на завтрак». Образ автора: для гнутых гвоздей нужен гнутый молоток.

Прочитал я статью и прослезился, вспомнив, как был президентом профессионального ФК.

Итак, принципы Полосина применительно к реальной жизни.

Вотчинность. Новый главный тренер приходит с штабом, игроками и концепцией и сообщает прессе, что "отвечает за результат полностью". Через сезон приходит следующий с тем же набором. Клуб и сам чья-то вотчина. Для губернатора он стоит в одном ряду с драмтеатром и праздником урожая. Поэтому требуется не какое-то дурацкое чемпионство, это долго и дорого. Не собственная футбольная школа - неблагодарные поросята разбегутся за контрактами, а ты их учил и воспитывал. Нужен результат, который можно показать: не вылететь, обыграть соседей, привезти звезду, выйти в кубке на что-то столичное.

Президент клуба существует между двумя вотчинами: сверху ждут результата к ноябрю, снизу обещают результат через три года, если никто не будет смотреть куда идут деньги. Клуб копит уникальный ресурс: четыре концепции, три несовместимых состава, фотография с губернатором на фоне нового газона и селекционер, который пережил всех тренеров. Помнит он всех только потому что записывает договоренности с каждым тренером по доляшке в отдельную табличку.

Неформально-сетевой характер. Тренеров и игроков привозит проверенный агент. Ценно, что его выдвиженцы понимают друг друга на поле и ещё лучше за его пределами. Отличить командность от кумовства Полосин предлагает через «живое экспертное разграничение». Эксперта на практике рекомендует тот же агент за отдельную копеечку. И экспертиза не подведет.

Переусложнение нормативной системы. Регламент, лимиты, решения контрольно-дисциплинарного комитета и отдельное письмо лиги по качеству газона. Плюс не тому, кто лучше играет, а тому, кто первым узнал, какой пункт в этом сезоне будет новым. Или договорился, на какой не будут смотреть.

Государство как символ. Губернатор находится на высоте, с которой отдельный матч не виден. Рядом с поражением стоит президент клуба, рядом с президентом - тренер. Увольняют тренера. Президент получает строгое внушение и поручение исправить ситуацию, «а то бл…, сам понимаешь». Губернатор сохраняет твёрдое намерение «вывести клуб в число лидеров», селекционер привозит нового тренера, все повторяется. Свидетельствую - из кресла президента видно два направления, вверх – с целью бездумного холуяжа перед "символом" и на тренера - для символического наказания.

Синтезивность - слово автора концепции. По-футбольному говоря, решения соотносятся с тем, что скажет трибуна. Трибуна хочет звезду. Звезда приезжает в 35 лет, в августе проводит яркую презентацию, в сентябре забивает гол и травмируется, в октябре восстанавливается. Трибуна довольна: клуб амбициозен. Система воспитания игроков трибуну не интересует, как и клубная инфраструктура. Через десять лет на трибуне будут сидеть другие люди. Как и в кабинете губернатора.

Произвольность. Способность действовать при недостатке информации. Состав - на коленке, тренер назначают в перерыве между турами, «если результат нужен сегодня, можем поработать с судьями». Информация о том, что центральный защитник не умеет бегать есть: это показывают по телевизору в каждом репортаже. Но собирать её означает расчёт, а расчёт, как пишет автор, «нецелесообразен».

По отдельности каждый принцип позволяет быстро решить проблему. Вместе они позволяют решать её каждый год. Отчет у клуба хороший пока есть деньги. Лучшая серия в истории клуба в августе. Рост посещаемости на матчах с лидерами. Прогресс по сравнению с апрелем прошлого сезона. Единственный показатель, который нарезать не получается, итоговая таблица, но она возникает в конце, когда уже идёт работа над следующим проектом. Есть и объективные обстоятельства. В конце концов «Весь мир против нас!»

В футболе это называется «команда в стадии строительства». В государстве, впрочем, тоже.