Чтобы понять, что произошло в Армении, нужны не опросы, а антропология. Понимание общества. В преддверии неизбежной дискуссии геополитиков об итогах выборах, пара замечаний и терминов, которые могли бы в ней помочь.
«Белый турок». Старая армянская формула: русский ведёт себя с Арменией как турок на самом деле. Контролирует, торгует судьбой, разговаривает как с колониальной окраиной. Десятилетия она лежала на обочине, будучи нарративом крайних националистов. Потом за несколько страшных лет выяснилось, что спаситель больше не спасает так как от него ожидали, и формула ожила. За последние недели ее принялись наполнять свежими иллюстрациями с неожиданным энтузиазмом.
Антропологический сдвиг. За тридцать лет эмиграции страну покинули прежде всего те, кто легче срывается с места и идёт на риск: самые горячие, самые активные. Они уезжают первыми, в любой прослойке. Остаётся середина - спокойная, часто с высшим образованием и на госслужбе, обязательно при доме и семье. Внешний едет за горячим кавказцем, бедным и злым, а застаёт расслабленного прагматика, который вечером в будний день преспокойно сидит в кафе и рассуждает обо всем подряд.
Дальше — три рефлекторных приёма, отполированных полутора тысячами лет жизни без своего государства.
Жалоба. Сильный сосед должен думать, что у нас всё плохо. Поэтому любой армянин при первом случае расскажет про нищету, развал и уезжающую молодёжь. Анекдот в тему. Встречаются ереванец и армянин из Сан-Франциско. «Как дела?» — «Хорошо». — «Брат, не понял. Это новый способ жаловаться?»
Поддакивание. Русский говорит про ужасы революции, про «Карабах сдали из-за Запада», про общую веру - армянин кивает, соглашается. Тост за вековую дружбу обязательный. Гость уезжает счастливый. Армянин идёт голосовать за «Гражданский договор».
Недовольство. Армянин всегда недоволен своей властью, потому что власть для него по определению чужая. Но это недовольство почти никуда не конвертируется. Можно десять часов крыть Пашиняна за кухонным столом и пойти за него голосовать. Покритиковал и душе легче, дело сделано.
Сложите всё это глазами внешнего эксперта. Ему жалуются на нищету. С его тезисами соглашаются. Вокруг громко, аргументированно и без умолку ругают власть. Вывод напрашивается сам: режим вот-вот рухнет. Эксперту показывают пустеющие сёла и грустных стариков (слабость показать выгодно), но он не замечает строительный бум в городах и новый BYD, на котором сын везет грустного старика в аэропорт, чтобы отправить повидать внуков может в Москву, может в Париж.
Гонцы. Тут есть отдельный механизм, который замыкает круг. После 2018 года из Армении в Москву переехала волна политическая эмиграции: окружение прежней власти, обиженные, проигравшие. Они не врут сознательно. Они добросовестно заблуждаются, ровно как кубинцы в Майами в шестидесятые, искренне уверенные, что Кастро вот-вот падёт. Или наша «белая эмиграция» в 20-х. Человек из этой среды каждый день рассказывает всем подряд, что Пашинян висит на волоске, и сам в это свято верит. Круг замкнулся: страна, конечно, не та, зато «инсайдеры» приносят ровно ту картинку, которую от них ждут.
Произошло то, что должно было произойти. Недовольный жалобщик пришел и проголосовал наоборот тому, что говорил гостям за столом. И был искренен в обоих случаях. Просто необходимость выживания нации установила прямую зависимость т.н. «правды» не от того, что человек себе думает, а от того, кому он это говорит.
Ну и в сторону. Лучший способ не разочаровываться помимо не очаровываться – это изучать и знать. А не жить в пространстве собственных мифологических конструкций о «другом».
«Белый турок». Старая армянская формула: русский ведёт себя с Арменией как турок на самом деле. Контролирует, торгует судьбой, разговаривает как с колониальной окраиной. Десятилетия она лежала на обочине, будучи нарративом крайних националистов. Потом за несколько страшных лет выяснилось, что спаситель больше не спасает так как от него ожидали, и формула ожила. За последние недели ее принялись наполнять свежими иллюстрациями с неожиданным энтузиазмом.
Антропологический сдвиг. За тридцать лет эмиграции страну покинули прежде всего те, кто легче срывается с места и идёт на риск: самые горячие, самые активные. Они уезжают первыми, в любой прослойке. Остаётся середина - спокойная, часто с высшим образованием и на госслужбе, обязательно при доме и семье. Внешний едет за горячим кавказцем, бедным и злым, а застаёт расслабленного прагматика, который вечером в будний день преспокойно сидит в кафе и рассуждает обо всем подряд.
Дальше — три рефлекторных приёма, отполированных полутора тысячами лет жизни без своего государства.
Жалоба. Сильный сосед должен думать, что у нас всё плохо. Поэтому любой армянин при первом случае расскажет про нищету, развал и уезжающую молодёжь. Анекдот в тему. Встречаются ереванец и армянин из Сан-Франциско. «Как дела?» — «Хорошо». — «Брат, не понял. Это новый способ жаловаться?»
Поддакивание. Русский говорит про ужасы революции, про «Карабах сдали из-за Запада», про общую веру - армянин кивает, соглашается. Тост за вековую дружбу обязательный. Гость уезжает счастливый. Армянин идёт голосовать за «Гражданский договор».
Недовольство. Армянин всегда недоволен своей властью, потому что власть для него по определению чужая. Но это недовольство почти никуда не конвертируется. Можно десять часов крыть Пашиняна за кухонным столом и пойти за него голосовать. Покритиковал и душе легче, дело сделано.
Сложите всё это глазами внешнего эксперта. Ему жалуются на нищету. С его тезисами соглашаются. Вокруг громко, аргументированно и без умолку ругают власть. Вывод напрашивается сам: режим вот-вот рухнет. Эксперту показывают пустеющие сёла и грустных стариков (слабость показать выгодно), но он не замечает строительный бум в городах и новый BYD, на котором сын везет грустного старика в аэропорт, чтобы отправить повидать внуков может в Москву, может в Париж.
Гонцы. Тут есть отдельный механизм, который замыкает круг. После 2018 года из Армении в Москву переехала волна политическая эмиграции: окружение прежней власти, обиженные, проигравшие. Они не врут сознательно. Они добросовестно заблуждаются, ровно как кубинцы в Майами в шестидесятые, искренне уверенные, что Кастро вот-вот падёт. Или наша «белая эмиграция» в 20-х. Человек из этой среды каждый день рассказывает всем подряд, что Пашинян висит на волоске, и сам в это свято верит. Круг замкнулся: страна, конечно, не та, зато «инсайдеры» приносят ровно ту картинку, которую от них ждут.
Произошло то, что должно было произойти. Недовольный жалобщик пришел и проголосовал наоборот тому, что говорил гостям за столом. И был искренен в обоих случаях. Просто необходимость выживания нации установила прямую зависимость т.н. «правды» не от того, что человек себе думает, а от того, кому он это говорит.
Ну и в сторону. Лучший способ не разочаровываться помимо не очаровываться – это изучать и знать. А не жить в пространстве собственных мифологических конструкций о «другом».
Удивительным образом Сечин (в докладе на ПМЭФ недавнем) и Маск в выступлениях последнего года проводят очень похожие и вполне претендующие на новую идеологию линии. Назову её "энергетическим материализмом". Сама себя она зовёт проще - реализмом.
Буквально: Реальна только реальность. Энергия и есть настоящая валюта, деньги печатают, а энергию нет.
1⃣ Экономика физична. Богатство создается способностью совершать работу: двигать массу, греть, гнать ток, кормить. Деньги, кредит, капитализация, бренд, "интеллект" - претензия на эту способность. Когда претензия расходится с базой, побеждает база.
2⃣ Энергия - основание оснований. Любое превращение вещества стоит энергии, поэтому главный предел любой экономики - доступ к полезной энергии. Силу страны честнее мерить тем, что она способна запитать, а не тем сколько ее активы стоят на биржах.
3⃣ Нарратив реален, но он не "база". История, вера, рыночные оценки, идеологии двигают людей и капитал. Но это претензии, которые меряются физикой, а те, что не проверяются ей - обваливаются. Зелёный переход был нарративом. Бум ИИ - нарратив. Доллар - нарратив. Реалист проверяет каждый нарратив джоулями и тоннами.
4⃣ Кто держит базу. Не у кого красивее история, выше оценка, заразительнее идеология, а кто на деле добывает, двигает и применяет энергию и вещество. В столкновении системы, богатой нарративом с системой, плотной физически, ставь на физику в средне- и долгосрочной перспективе.
5⃣ Вера необязательна. Не нужно верить в технологию, валюту или идею, чтобы ее использовать в своих интересах, нужно верно прочесть реальность. Реалист благоговеет перед реальностью и презирает рассказы о ней. Профану нужна вера, реалисту хватает зрения.
На первых пяти пунктах Маск и Сечин неразличимы. Дальше – пункты расхождения.
6⃣ Вопрос предела энергии. Предел энергии-в-принципе невообразимо далёк: солнце за час даёт больше, чем человечество тратит за год. Предел реального развёртывания энергетической инфраструктуры мягкий и отступающий: упираешься в темп стройки и ограничения сети. Предел конкретных веществ близкий и жёсткий: медь, литий, вода, редкоземы. Маск смотрит на энергию-в-принципе и видит изобилие. Сечин смотрит на вещество и видит дефицит. Содержание ближайшего полувека - гонка между возможностями производить энергию и невозможностью это обеспечить материально.
7⃣ Вопрос господства. Оно достаётся не тому, у кого больше вещества, а тому, кто держит место, через которое вещество обязано пройти. Энергия и материя рассеяны; власть - узкая точка, где рассеянное сходится. Пролив, передел руды, стандарт, сеть. Экономика физична, но власть над ней живёт в горлышках потока. У Византии это был Босфор. Сейчас горло переехало с источника энергии на машину, которая делает из энергии мощность, и это горло теперь не только находят, но и строят. Так Китай построил узел, через который идёт чужой энергопереход – от солнечных панелей до редкоземельных материалов.
Доктрина сильна. Физика действительно связывает, нарратив действительно однажды платит по счёту. Но у реализма есть фирменная проблема. Он путает "в конечном счёте физическое" с "уже определяемым физикой". Доллар "всего лишь" рассказ, но сегодня он по счёту не платит. Церковь пережила все энергоуклады. И люди, десятилетиями обещающими крах доллара, и Маск с его "деньги исчезнут как понятие", одинаково переоценивают скорость, с какой физика отменяет историю.
Чтобы поднять физическую базу - построить АЭС или удержать сырьевую позицию, нужно ровно то, что доктрина зовёт пеной: капитал, легитимность, вера. Так что к реалистической концепции просится второй слой. Да, физика ставит стены возможного, её не переучредишь. Но "комната" внутри стен так велика, что внутри неё почти всё, что важно на человеческом веку. И тут, внутри решает институт, нарратив, вера. Буквально не "или или", а "и – и".
Буквально: Реальна только реальность. Энергия и есть настоящая валюта, деньги печатают, а энергию нет.
1⃣ Экономика физична. Богатство создается способностью совершать работу: двигать массу, греть, гнать ток, кормить. Деньги, кредит, капитализация, бренд, "интеллект" - претензия на эту способность. Когда претензия расходится с базой, побеждает база.
2⃣ Энергия - основание оснований. Любое превращение вещества стоит энергии, поэтому главный предел любой экономики - доступ к полезной энергии. Силу страны честнее мерить тем, что она способна запитать, а не тем сколько ее активы стоят на биржах.
3⃣ Нарратив реален, но он не "база". История, вера, рыночные оценки, идеологии двигают людей и капитал. Но это претензии, которые меряются физикой, а те, что не проверяются ей - обваливаются. Зелёный переход был нарративом. Бум ИИ - нарратив. Доллар - нарратив. Реалист проверяет каждый нарратив джоулями и тоннами.
4⃣ Кто держит базу. Не у кого красивее история, выше оценка, заразительнее идеология, а кто на деле добывает, двигает и применяет энергию и вещество. В столкновении системы, богатой нарративом с системой, плотной физически, ставь на физику в средне- и долгосрочной перспективе.
5⃣ Вера необязательна. Не нужно верить в технологию, валюту или идею, чтобы ее использовать в своих интересах, нужно верно прочесть реальность. Реалист благоговеет перед реальностью и презирает рассказы о ней. Профану нужна вера, реалисту хватает зрения.
На первых пяти пунктах Маск и Сечин неразличимы. Дальше – пункты расхождения.
6⃣ Вопрос предела энергии. Предел энергии-в-принципе невообразимо далёк: солнце за час даёт больше, чем человечество тратит за год. Предел реального развёртывания энергетической инфраструктуры мягкий и отступающий: упираешься в темп стройки и ограничения сети. Предел конкретных веществ близкий и жёсткий: медь, литий, вода, редкоземы. Маск смотрит на энергию-в-принципе и видит изобилие. Сечин смотрит на вещество и видит дефицит. Содержание ближайшего полувека - гонка между возможностями производить энергию и невозможностью это обеспечить материально.
7⃣ Вопрос господства. Оно достаётся не тому, у кого больше вещества, а тому, кто держит место, через которое вещество обязано пройти. Энергия и материя рассеяны; власть - узкая точка, где рассеянное сходится. Пролив, передел руды, стандарт, сеть. Экономика физична, но власть над ней живёт в горлышках потока. У Византии это был Босфор. Сейчас горло переехало с источника энергии на машину, которая делает из энергии мощность, и это горло теперь не только находят, но и строят. Так Китай построил узел, через который идёт чужой энергопереход – от солнечных панелей до редкоземельных материалов.
Доктрина сильна. Физика действительно связывает, нарратив действительно однажды платит по счёту. Но у реализма есть фирменная проблема. Он путает "в конечном счёте физическое" с "уже определяемым физикой". Доллар "всего лишь" рассказ, но сегодня он по счёту не платит. Церковь пережила все энергоуклады. И люди, десятилетиями обещающими крах доллара, и Маск с его "деньги исчезнут как понятие", одинаково переоценивают скорость, с какой физика отменяет историю.
Чтобы поднять физическую базу - построить АЭС или удержать сырьевую позицию, нужно ровно то, что доктрина зовёт пеной: капитал, легитимность, вера. Так что к реалистической концепции просится второй слой. Да, физика ставит стены возможного, её не переучредишь. Но "комната" внутри стен так велика, что внутри неё почти всё, что важно на человеческом веку. И тут, внутри решает институт, нарратив, вера. Буквально не "или или", а "и – и".
Купил в аэропорту книжку популярного американского историка XX века и дважды пулитцеровского лауреата Хофштадтера "Параноидальный стиль в американской политике", изданную в серии "Современная классика". Книга разбирала радикальную правую повестку своего времени (50-60е) от маккартизма до Общества Джона Бёрча, возводя её к давней традиции антимасонских и антикатолических паник американского общества.
Рассчитывал на музейный экспонат про давнишних чудаков. Зачитался. Оказывается за шестьдесят лет описанное переехало с обочины интеллектуальной истории в центр и говорит оттуда вполне респектабельным голосом.
1⃣ По Хофштадтеру, "параноидальный стиль" не требует, чтобы враг был выдуман. Масоны существовали, с ложами и влиятельными членами; "финансовая власть" Ротшильдов была вполне настоящей. То есть конструирование "паранойи" - взять нечто крупное и непрозрачное и вменить ему единый тотальный замысел, управление и возможности. Нужен настоящий "храм", чтобы повесить на него убедительный заговор.
2⃣ Вся подмена умещается в пяти глаголах, которые стиль смешивает: способен теоретически, может, хочет, готовится, сделает. Первые два дёшевы, приписать их можно кому угодно. "Сделает" дорого и требует доказательства. Фокус в том, чтобы оплатить дорогой вывод дешёвой монетой и проскочить единственные актуальные для анализа вопросы: хочет - готовится.
3⃣ На примере ИИ: "Система теоретически способна выйти из-под контроля" превращается в "ИИ уничтожит человечество к 2027 году" или "модель хорошо обрабатывает текст" в "ИИ заберёт все рабочие места, требующие работы со словом". И стилем этим говорят все, от думеров про вымирание через политиков про фейки до профессионалов творческих профессий про кражу. Каждый оформляет персональный апокалипсис по подписке.
4⃣ У паранойи всегда есть прямой бенефициар. Это тот, кто пугает. На прошлой неделе Anthropic выпустил Claude Fable 5, отрекламировав собственный продукт как потенциально "катастрофический". Через три дня правительство США приняло это буквально и накрыло модель экспортным контролем как оружие. После чего та же компания стала объяснять регулятору, что уязвимость мелкая и давно известная. "Разрушительный эффект" максимален в пресс-релизе и минимален в письме регулятору. А фоном идёт заявка на IPO с оценкой под триллион, и для неё фраза "мы построили нечто столь опасное, что государству пришлось обращаться с ним как с боеприпасом" - доходная строка в проспекте. Запрет сработал рекламой.
5⃣ Похожий двигатель крутился в пандемию. Спор о пропорциональности - что "решает" та или иная мера и по какой цене переписывался в моральную вину за смерть: сомневаешься в закрытии школ, значит, хочешь смерти стариков. Срединную позицию упразднили, сдержанности оставляли две роли на выбор: недооценка или предательство. Зеркало работало исправно: на другом полюсе любая принятая мера записывала тебя в "овцы" и пособники тирании. Здравый смысл задавили с двух сторон, морализация удобно глушила любой анализ затрат и результатов. Примерно это происходит со всеми феноменами повестки от климата до "неизбежной войны" России с Европой.
6⃣ Как "обочина" Хофштадтера стала центром? Чудак прошлого печатал памфлеты на ризографе; сегодня алгоритмическая выдача сама отбирает параноидальный аффект, потому что ужас даёт вовлечённость, а вовлечённость продаётся. Маргинальное не стало правдивым или убедительным, его повысили за просмотры. Развести пять глаголов уже некому: прыжок от "мог бы" прямо к "сделает" мгновенен и бесплатен, тогда как различение требует удержанного внимания, которого общество рассеянного внимания лишено.
7⃣ Забавно, что тот самый ИИ, который вот-вот станет богом и "всех убьёт", уже работает, производя алгоритмы формирования лент, которые и кормят этим "ужасомc". Продвигают ИИ-паранойю ровно те, кто на ней зарабатывает. Угроза настоящая, просто скучная и уже наступившая. Хофштадтер стал "современным классиком" честным способом: человечество доросло до его модели.
Получается, "здравый смысл" первое, что приносят в жертву любому апокалипсису. И неважно, чьему.
Рассчитывал на музейный экспонат про давнишних чудаков. Зачитался. Оказывается за шестьдесят лет описанное переехало с обочины интеллектуальной истории в центр и говорит оттуда вполне респектабельным голосом.
1⃣ По Хофштадтеру, "параноидальный стиль" не требует, чтобы враг был выдуман. Масоны существовали, с ложами и влиятельными членами; "финансовая власть" Ротшильдов была вполне настоящей. То есть конструирование "паранойи" - взять нечто крупное и непрозрачное и вменить ему единый тотальный замысел, управление и возможности. Нужен настоящий "храм", чтобы повесить на него убедительный заговор.
2⃣ Вся подмена умещается в пяти глаголах, которые стиль смешивает: способен теоретически, может, хочет, готовится, сделает. Первые два дёшевы, приписать их можно кому угодно. "Сделает" дорого и требует доказательства. Фокус в том, чтобы оплатить дорогой вывод дешёвой монетой и проскочить единственные актуальные для анализа вопросы: хочет - готовится.
3⃣ На примере ИИ: "Система теоретически способна выйти из-под контроля" превращается в "ИИ уничтожит человечество к 2027 году" или "модель хорошо обрабатывает текст" в "ИИ заберёт все рабочие места, требующие работы со словом". И стилем этим говорят все, от думеров про вымирание через политиков про фейки до профессионалов творческих профессий про кражу. Каждый оформляет персональный апокалипсис по подписке.
4⃣ У паранойи всегда есть прямой бенефициар. Это тот, кто пугает. На прошлой неделе Anthropic выпустил Claude Fable 5, отрекламировав собственный продукт как потенциально "катастрофический". Через три дня правительство США приняло это буквально и накрыло модель экспортным контролем как оружие. После чего та же компания стала объяснять регулятору, что уязвимость мелкая и давно известная. "Разрушительный эффект" максимален в пресс-релизе и минимален в письме регулятору. А фоном идёт заявка на IPO с оценкой под триллион, и для неё фраза "мы построили нечто столь опасное, что государству пришлось обращаться с ним как с боеприпасом" - доходная строка в проспекте. Запрет сработал рекламой.
5⃣ Похожий двигатель крутился в пандемию. Спор о пропорциональности - что "решает" та или иная мера и по какой цене переписывался в моральную вину за смерть: сомневаешься в закрытии школ, значит, хочешь смерти стариков. Срединную позицию упразднили, сдержанности оставляли две роли на выбор: недооценка или предательство. Зеркало работало исправно: на другом полюсе любая принятая мера записывала тебя в "овцы" и пособники тирании. Здравый смысл задавили с двух сторон, морализация удобно глушила любой анализ затрат и результатов. Примерно это происходит со всеми феноменами повестки от климата до "неизбежной войны" России с Европой.
6⃣ Как "обочина" Хофштадтера стала центром? Чудак прошлого печатал памфлеты на ризографе; сегодня алгоритмическая выдача сама отбирает параноидальный аффект, потому что ужас даёт вовлечённость, а вовлечённость продаётся. Маргинальное не стало правдивым или убедительным, его повысили за просмотры. Развести пять глаголов уже некому: прыжок от "мог бы" прямо к "сделает" мгновенен и бесплатен, тогда как различение требует удержанного внимания, которого общество рассеянного внимания лишено.
7⃣ Забавно, что тот самый ИИ, который вот-вот станет богом и "всех убьёт", уже работает, производя алгоритмы формирования лент, которые и кормят этим "ужасомc". Продвигают ИИ-паранойю ровно те, кто на ней зарабатывает. Угроза настоящая, просто скучная и уже наступившая. Хофштадтер стал "современным классиком" честным способом: человечество доросло до его модели.
Получается, "здравый смысл" первое, что приносят в жертву любому апокалипсису. И неважно, чьему.
Лучший русский перевод названия свежей вэнсовской книги «Communion» это «Соборность», конечно.
Если «Элегия Хиллбилли» была книгой-заявкой на переход из йельского адвоката в политика, говорящего голосом проигравших белых американцев, то «Соборность» это заявка на президентскую номинацию. Прыжок сразу по двум осям: за пределы группы и за пределы уровня рефлексии.
В «Элегии» он говорил за одно племя, за ржавый пояс. В «Соборности» у аудитории больше нет границ. Его финальный список сторонников вмещает всех: живых и мёртвых (Чарли Кирк и папа Франциск - важные персонажи книги), богатых и бедных, «тех, кто голосовал за меня, и тех, кто не голосовал». Из адвоката обиженной группы он переписывает себя в фигуру, которая собирает целое, буквально «вселенское».
«Элегия» была книгой почти социологической: данные, мобильность, статистика зависимостей. Теперь он ставит диагноз цивилизации: грех и благодать, искупление, «по плодам их узнаете их», ссылки на Rerum Novarum, энциклику о социальном учении церкви. Когда целевой избиратель вырастает с одного штата до республиканского праймериз, а потом до всей страны, объяснять приходится уже судьбу Запада. Нравы Миддлтауна для этой роли мелковаты.
Сначала личная часть. Мальчик из Миддлтауна, хиллбилли, дом без отца, бабка вместо родителей. Дальше классическая американская лестница: морпехи, Йель, юрист, венчурный капитал. Он забрался выше некуда и наверху обнаружил пустоту: статус ради статуса, пустой по сути престиж, крысиные бега. Дальше религия. Вэнс всегда молился, вопрос был только в предмете: сначала Айн Рэнд и вера, что умные люди атеисты, потом меритократия, рейтинги, статус, своя религия без Бога с догматами и отлучением. Католичество для него переход из одного храма в другой.
И вот ключевое слово всего вэнсовского проекта: исправление. Согрешил, пошёл на исповедь, поднялся, снова в седло, он буквально так и пишет. Тот же рецепт он прикладывает к стране. Вера, семья, корни чинят человека. Они же, по Вэнсу, должны чинить нацию: Rerum Novarum, рождаемость, возвращённая цена труда,критика платформенного капитализма.
Вэнс описывает две беды либерального порядка. Первое, он не исправляет. Судить он умеет прекрасно: ставит диагнозы, отменяет, исключает из приличного общества, проводит свои инквизиции (ковид, культура отмены). Но обратной дороги нет. Отлучение есть, отпущения нет. У Вэнса всегда наготове исповедь. У секулярной религии наготове только позорный столб.
Второе. Этот порядок держится на удобной лжи. Сюда идеально ложится мюнхенский эпизод. Вэнс в Мюнхене замечает, что Путин популярен, и его немедленно осаживают: выборы у него фальшивые, на самом деле его никто не любит. Да, странностей на российских выборах хватает, отвечает он, но все независимые замеры показывают, что поддержка Путина среди рядовых россиян высокая. Зал самых влиятельных людей мира греет себя сказкой, лишь бы не признавать неудобное.
И это рефлекс целого класса. Зал Мюнхена тридцать лет назад стоял на вершине мира. Признать, что их консенсус не описывает реальность, для них равно признанию зря прожитой жизни. Поэтому они оплакивают мёртвый порядок и убеждают себя, что он жив. А система, которая врёт себе, починить себя не может. Круг замыкается: не исправляет, потому что не признаёт ошибки, не признаёт ошибки, потому что стоит на лжи.
В сухом остатке книга это предвыборная заявка: я умею исправлять то, что другая сторона только стыдит. Технологию Вэнс демонстрирует на себе: задним числом аккуратно берёт назад «бездетных кошатниц», кается за слишком резкие слова во многих ситуациях. Личное исправление заодно работает предвыборной санацией.
Грешник, по расписанию посещающий исповеди перед камерами, объявляет себя готовым чинить нацию. И это неплохо. Доминирующим универсальным нарративом элит последнего времени стала святая вера в собственную непогрешимость. Глоток свежего воздуха тут очень кстати.
Если «Элегия Хиллбилли» была книгой-заявкой на переход из йельского адвоката в политика, говорящего голосом проигравших белых американцев, то «Соборность» это заявка на президентскую номинацию. Прыжок сразу по двум осям: за пределы группы и за пределы уровня рефлексии.
В «Элегии» он говорил за одно племя, за ржавый пояс. В «Соборности» у аудитории больше нет границ. Его финальный список сторонников вмещает всех: живых и мёртвых (Чарли Кирк и папа Франциск - важные персонажи книги), богатых и бедных, «тех, кто голосовал за меня, и тех, кто не голосовал». Из адвоката обиженной группы он переписывает себя в фигуру, которая собирает целое, буквально «вселенское».
«Элегия» была книгой почти социологической: данные, мобильность, статистика зависимостей. Теперь он ставит диагноз цивилизации: грех и благодать, искупление, «по плодам их узнаете их», ссылки на Rerum Novarum, энциклику о социальном учении церкви. Когда целевой избиратель вырастает с одного штата до республиканского праймериз, а потом до всей страны, объяснять приходится уже судьбу Запада. Нравы Миддлтауна для этой роли мелковаты.
Сначала личная часть. Мальчик из Миддлтауна, хиллбилли, дом без отца, бабка вместо родителей. Дальше классическая американская лестница: морпехи, Йель, юрист, венчурный капитал. Он забрался выше некуда и наверху обнаружил пустоту: статус ради статуса, пустой по сути престиж, крысиные бега. Дальше религия. Вэнс всегда молился, вопрос был только в предмете: сначала Айн Рэнд и вера, что умные люди атеисты, потом меритократия, рейтинги, статус, своя религия без Бога с догматами и отлучением. Католичество для него переход из одного храма в другой.
И вот ключевое слово всего вэнсовского проекта: исправление. Согрешил, пошёл на исповедь, поднялся, снова в седло, он буквально так и пишет. Тот же рецепт он прикладывает к стране. Вера, семья, корни чинят человека. Они же, по Вэнсу, должны чинить нацию: Rerum Novarum, рождаемость, возвращённая цена труда,критика платформенного капитализма.
Вэнс описывает две беды либерального порядка. Первое, он не исправляет. Судить он умеет прекрасно: ставит диагнозы, отменяет, исключает из приличного общества, проводит свои инквизиции (ковид, культура отмены). Но обратной дороги нет. Отлучение есть, отпущения нет. У Вэнса всегда наготове исповедь. У секулярной религии наготове только позорный столб.
Второе. Этот порядок держится на удобной лжи. Сюда идеально ложится мюнхенский эпизод. Вэнс в Мюнхене замечает, что Путин популярен, и его немедленно осаживают: выборы у него фальшивые, на самом деле его никто не любит. Да, странностей на российских выборах хватает, отвечает он, но все независимые замеры показывают, что поддержка Путина среди рядовых россиян высокая. Зал самых влиятельных людей мира греет себя сказкой, лишь бы не признавать неудобное.
И это рефлекс целого класса. Зал Мюнхена тридцать лет назад стоял на вершине мира. Признать, что их консенсус не описывает реальность, для них равно признанию зря прожитой жизни. Поэтому они оплакивают мёртвый порядок и убеждают себя, что он жив. А система, которая врёт себе, починить себя не может. Круг замыкается: не исправляет, потому что не признаёт ошибки, не признаёт ошибки, потому что стоит на лжи.
В сухом остатке книга это предвыборная заявка: я умею исправлять то, что другая сторона только стыдит. Технологию Вэнс демонстрирует на себе: задним числом аккуратно берёт назад «бездетных кошатниц», кается за слишком резкие слова во многих ситуациях. Личное исправление заодно работает предвыборной санацией.
Грешник, по расписанию посещающий исповеди перед камерами, объявляет себя готовым чинить нацию. И это неплохо. Доминирующим универсальным нарративом элит последнего времени стала святая вера в собственную непогрешимость. Глоток свежего воздуха тут очень кстати.
22 июня 1941 года. День, с которого вермахт пошёл к катастрофе. Катастрофу объясняют привычным набором: два фронта, русская зима, безумие ефрейтора. Объяснение удобное, и почти всё в нём неверно.
К лету сорок первого Германия сидела в тупике: Англию не достать, долгую войну против потенциальной коалиции не вытянуть, а стратегическое сырьё в рейх шло по сталинским поставкам, по чужой доброй воле. Удар на восток был расчётом игрока, который понял, что осторожная игра тоже ведёт к проигрышу, и поставил на единственное своё преимущество - быстрый разгром на суше. По меркам того июня ставка выглядела трезвой. И поучительна вся история именно этим: об эту ставку разбился штаб более чем компетентный и до того непобедимый.
Летом сорок первого вермахт сделал ровно то, на что рассчитывал. Он разгромил Красную армию, которую видел перед собой. Котлы под Минском, Смоленском, Киевом: сотни тысяч пленных, уничтоженные армии, дорога вглубь открыта. По всем критериям немцы побеждали. Их проблема была в том, что за разгромленной армией стояла другая, которую план не предусматривал, потому что не умел её разглядеть.
Есть августовская запись в дневнике Гальдера. Смысл такой: начиная войну, мы считали у русских около двухсот дивизий, а теперь видим триста шестьдесят. Это не бухгалтерский промах. Это обнаружение, что у противника есть глубина, которую разведка снять не могла в принципе. Дивизии считаются на карте. Способность страны разворачивать новые соединения быстрее, чем ты успеваешь перемалывать старые, на карте не отображается никак.
Вот обо что разбилась Барбаросса. Не о стену - стену немцы проламывали раз за разом. О глубину. О резервы за резервами. И самое скверное для более сильной стороны в таких историях: глубину нельзя разведать заранее, потому что в развёрнутом виде её ещё нет. Она существует потенциалом - мобилизационная ёмкость, незанятые люди, заводы, которые поедут на восток и встанут на Урале. Сильный меряет врага по тому, что выставлено и сосчитано. А глубина это то, что не выставлено. Недооценивает он её систематически. Так устроено стратегическое зрение. Видно развёрнутое. Резерв нет.
Мой дед встретил войну срочником в Свободном, в Амурской области, дальше от фронта некуда. 23 июня их батальон построили и скомандовали: кто закончил среднюю школу, шаг вперёд. Полное среднее тогда было редкостью, и он – номер 2 в пулеметном расчете Максима - шагнул из строя один. Через неделю он уже занимался в офицерской школе в Саратове, через три месяца был офицером на КВ под Москвой. Вот как выглядит мобилизационная ёмкость вблизи: батальон на краю страны, единственный грамотный шаг вперёд, и через сто дней командир тяжёлого танка на решающем направлении. Этого Гальдер сосчитать не мог. Дивизии видны на карте. Школьный аттестат в строю под Свободным нет.
Отсюда и парадокс того страшного лета: немцы выигрывали каждое сражение до смерти. Каждый «блестящий» котёл стоил невосполнимого: моторесурса танков, горючего, времени до распутицы. Стрелки на карте уходили вперёд, а под ними армия истощалась так, что к Москве пришла уже надломленной. И контрудар под Москвой, который спроектировали и реализовали те же люди, что потеряли свою первую армию под Киевом, Минском и Вязьмой навсегда станет памятником цены фатального непонимания сути и смысла противника в большом противостоянии.
И это не про сорок первый год. Кто меряет противника по развёрнутому и видимому неизбежно упрётся в то, чего не видел. Тем больнее, чем убедительнее были прежние победы.
К лету сорок первого Германия сидела в тупике: Англию не достать, долгую войну против потенциальной коалиции не вытянуть, а стратегическое сырьё в рейх шло по сталинским поставкам, по чужой доброй воле. Удар на восток был расчётом игрока, который понял, что осторожная игра тоже ведёт к проигрышу, и поставил на единственное своё преимущество - быстрый разгром на суше. По меркам того июня ставка выглядела трезвой. И поучительна вся история именно этим: об эту ставку разбился штаб более чем компетентный и до того непобедимый.
Летом сорок первого вермахт сделал ровно то, на что рассчитывал. Он разгромил Красную армию, которую видел перед собой. Котлы под Минском, Смоленском, Киевом: сотни тысяч пленных, уничтоженные армии, дорога вглубь открыта. По всем критериям немцы побеждали. Их проблема была в том, что за разгромленной армией стояла другая, которую план не предусматривал, потому что не умел её разглядеть.
Есть августовская запись в дневнике Гальдера. Смысл такой: начиная войну, мы считали у русских около двухсот дивизий, а теперь видим триста шестьдесят. Это не бухгалтерский промах. Это обнаружение, что у противника есть глубина, которую разведка снять не могла в принципе. Дивизии считаются на карте. Способность страны разворачивать новые соединения быстрее, чем ты успеваешь перемалывать старые, на карте не отображается никак.
Вот обо что разбилась Барбаросса. Не о стену - стену немцы проламывали раз за разом. О глубину. О резервы за резервами. И самое скверное для более сильной стороны в таких историях: глубину нельзя разведать заранее, потому что в развёрнутом виде её ещё нет. Она существует потенциалом - мобилизационная ёмкость, незанятые люди, заводы, которые поедут на восток и встанут на Урале. Сильный меряет врага по тому, что выставлено и сосчитано. А глубина это то, что не выставлено. Недооценивает он её систематически. Так устроено стратегическое зрение. Видно развёрнутое. Резерв нет.
Мой дед встретил войну срочником в Свободном, в Амурской области, дальше от фронта некуда. 23 июня их батальон построили и скомандовали: кто закончил среднюю школу, шаг вперёд. Полное среднее тогда было редкостью, и он – номер 2 в пулеметном расчете Максима - шагнул из строя один. Через неделю он уже занимался в офицерской школе в Саратове, через три месяца был офицером на КВ под Москвой. Вот как выглядит мобилизационная ёмкость вблизи: батальон на краю страны, единственный грамотный шаг вперёд, и через сто дней командир тяжёлого танка на решающем направлении. Этого Гальдер сосчитать не мог. Дивизии видны на карте. Школьный аттестат в строю под Свободным нет.
Отсюда и парадокс того страшного лета: немцы выигрывали каждое сражение до смерти. Каждый «блестящий» котёл стоил невосполнимого: моторесурса танков, горючего, времени до распутицы. Стрелки на карте уходили вперёд, а под ними армия истощалась так, что к Москве пришла уже надломленной. И контрудар под Москвой, который спроектировали и реализовали те же люди, что потеряли свою первую армию под Киевом, Минском и Вязьмой навсегда станет памятником цены фатального непонимания сути и смысла противника в большом противостоянии.
И это не про сорок первый год. Кто меряет противника по развёрнутому и видимому неизбежно упрётся в то, чего не видел. Тем больнее, чем убедительнее были прежние победы.
На днях одна страна выиграла сражение, которого не было. Ее глава выдвинул соседу ультиматум: убрать за неделю некие «ретрансляторы». Через несколько дней объявил, что они не работают. Победа зафиксирована. Никто не подтвердил, что ретрансляторы существовали или замолчали. Противник на сражение не явился и являться не собирался, но повёл себя как проигравший. Этого хватило. Интересно почему одна сторона так умеет, а другая не умеет даже тогда, когда ответ лежит на поверхности.
Был такой Артур Уэлсли, герцог Веллингтон. Карьеру он сделал в Индии, где не было правил, а был результат, и вернулся с другой головой. Стал «победителем Наполеона», сначала разгромив на Иберийском полуострове его маршалов, а потом, при Ватерлоо, и его самого. В иберийских войнах прославился тактикой выжженой земли, трёхдневными разграблениями городов союзников, избеганием сражений, в которых не мог выиграть. То, что через год воспроизвёл Кутузов.
Выиграть лучше, чем проиграть. Банально. Но чтобы это применить, надо честно ответить себе, я сейчас выигрываю или проигрываю. И здесь зрелая система ломается. Честный ответ часто несовместим с ролью, с тем, что уже сказано публично, с культурой. «Дряхление империи» понимают демографически или экономически. Но дряхление начинается с когнитивной инфраструктуры - с набора мыслительных операций, которые система считает для себя (не)допустимыми. Чем он жёстче и короче, тем ближе осень.
Патриарх Никон в середине XVII века построил под Москвой Новый Иерусалим, переименовал местную речку в Иордан (сейчас Истра), а холм назвал Голгофой. Логика: воспроизведи форму точно придет и содержание, В его случае - Второе пришествие. Не пришло. Идеальный для нас, лучший чем полинезийские самолёты пример карго-культа. Любой провал в котором означает, что успешный контекст воспроизведён недостаточно точно. Система закрывается для опровержения изнутри. И тот, кто торжественно объявляет себя хранителем правил, публично сокращает список доступных ходов и теперь не может их вернуть, не разрушив рассказ о самом себе.
Кажется, раз инструмент свежий, и держатель не может быть устаревшим, карго-культ ведь несовместим с технологией. Иллюзия. Старая голова с новым инструментом остаётся старой головой, только дороже и с большим влиянием. Каргокульт с бюджетом. Буквально "на стероидах". Современным мышление делает не инструмент, а готовность отказаться от важного ради цели. Евангелие: враги человека - домашние его. Реальный потолок любого игрока не записан в стратегических документах. Это то, что он не может отложить ради результата: репутация, традиция, образ себя, память о предках.
Откуда берутся Веллингтоны? Не из отсутствия биографии. Веллингтон был аристократом с полным набором обязательств. Индия дала прививку: он видел себя проигрывающим достаточно близко и выжил, поняв, что нарушение всех возможных правил и установок не потеря лица. Потеря лица - это когда тебе отрезают голову. Свобода инструмента это про выбор, не про происхождение.
Устоявшиеся системы принято ругать за неэффективность. Но если посмотреть, кто что получает, неэффективности нет, есть сознательное смещение задачи. Неэффективный инструмент прекрасно работает как способ освоить ресурс и отчитаться. Он успешен по той метрике, ради которой создан. Работающий инструмент опаснее: он даёт результат, который трудно контролировать и присвоить. Веллингтон не нужен не потому, что система глупа, а потому, что он непредсказуем не только для внешних врагов. А значит неуправляем.
О прошлом, если ты не историк, нужно знать одно: оно мертво. Культура, которую нельзя отложить в нужный момент, не традиция, а диагноз. Выигрывают не те, у кого есть ресурсы, и не те, кто морально правы. Победа в момент технологического перелома стоит ровно столько, насколько ты готов перестать быть собой вчерашним и позавчерашним.
Был такой Артур Уэлсли, герцог Веллингтон. Карьеру он сделал в Индии, где не было правил, а был результат, и вернулся с другой головой. Стал «победителем Наполеона», сначала разгромив на Иберийском полуострове его маршалов, а потом, при Ватерлоо, и его самого. В иберийских войнах прославился тактикой выжженой земли, трёхдневными разграблениями городов союзников, избеганием сражений, в которых не мог выиграть. То, что через год воспроизвёл Кутузов.
Выиграть лучше, чем проиграть. Банально. Но чтобы это применить, надо честно ответить себе, я сейчас выигрываю или проигрываю. И здесь зрелая система ломается. Честный ответ часто несовместим с ролью, с тем, что уже сказано публично, с культурой. «Дряхление империи» понимают демографически или экономически. Но дряхление начинается с когнитивной инфраструктуры - с набора мыслительных операций, которые система считает для себя (не)допустимыми. Чем он жёстче и короче, тем ближе осень.
Патриарх Никон в середине XVII века построил под Москвой Новый Иерусалим, переименовал местную речку в Иордан (сейчас Истра), а холм назвал Голгофой. Логика: воспроизведи форму точно придет и содержание, В его случае - Второе пришествие. Не пришло. Идеальный для нас, лучший чем полинезийские самолёты пример карго-культа. Любой провал в котором означает, что успешный контекст воспроизведён недостаточно точно. Система закрывается для опровержения изнутри. И тот, кто торжественно объявляет себя хранителем правил, публично сокращает список доступных ходов и теперь не может их вернуть, не разрушив рассказ о самом себе.
Кажется, раз инструмент свежий, и держатель не может быть устаревшим, карго-культ ведь несовместим с технологией. Иллюзия. Старая голова с новым инструментом остаётся старой головой, только дороже и с большим влиянием. Каргокульт с бюджетом. Буквально "на стероидах". Современным мышление делает не инструмент, а готовность отказаться от важного ради цели. Евангелие: враги человека - домашние его. Реальный потолок любого игрока не записан в стратегических документах. Это то, что он не может отложить ради результата: репутация, традиция, образ себя, память о предках.
Откуда берутся Веллингтоны? Не из отсутствия биографии. Веллингтон был аристократом с полным набором обязательств. Индия дала прививку: он видел себя проигрывающим достаточно близко и выжил, поняв, что нарушение всех возможных правил и установок не потеря лица. Потеря лица - это когда тебе отрезают голову. Свобода инструмента это про выбор, не про происхождение.
Устоявшиеся системы принято ругать за неэффективность. Но если посмотреть, кто что получает, неэффективности нет, есть сознательное смещение задачи. Неэффективный инструмент прекрасно работает как способ освоить ресурс и отчитаться. Он успешен по той метрике, ради которой создан. Работающий инструмент опаснее: он даёт результат, который трудно контролировать и присвоить. Веллингтон не нужен не потому, что система глупа, а потому, что он непредсказуем не только для внешних врагов. А значит неуправляем.
О прошлом, если ты не историк, нужно знать одно: оно мертво. Культура, которую нельзя отложить в нужный момент, не традиция, а диагноз. Выигрывают не те, у кого есть ресурсы, и не те, кто морально правы. Победа в момент технологического перелома стоит ровно столько, насколько ты готов перестать быть собой вчерашним и позавчерашним.
🥳🎂Сегодня у меня день рождения - поневоле думаешь о том, что изменилось за время жизни. Я родился и вырос в Москве, в Сокольниках. Бабушка с дедушкой жили на Парке культуры, и "от Сокольников до Парка на метро" — маршрут всего моего детства.
🚇 Метро я любил и знал наизусть: мог перечислить станции любой ветки, не глядя на схему. И гордился тем, что жизнь моя связана с маршрутом, с которого метро начиналось в 30-х.
😵💫Сейчас я схему метро не узнаю. Незнакомы уже не станции, а целые линии. Тот, кто помнил систему наизусть, сегодня в ней бы заблудился.
Недавно я с некоторым трепетом впервые проехал через "Сокольники" на БКЛ. Для меня, выросшего в "осьминоге"🐙, где из района в район едут через центр, было крайне неожиданно, что родная станция стала пересадочной — точкой входа не на одну ветку, а в целое новое кольцо.
🗺Европа сейчас пытается сделать то, что Москва уже сделала.
🇫🇷Grand Paris Express — крупнейший транспортный проект в истории Европы: 200 км и 68 новых станций, бюджет около €36 млрд. Стартовали в 2015-м, обещали к 2030-му, сроки уехали к 2031 году, а ключевой участок Line 15 South сдвинулся с 2020-го на 2027-й. И самое показательное: эта же парижская линия 15 (около 75 км) должна примерно к 2030 году обойти московскую Большую кольцевую — сегодня самую длинную кольцевую линию метро в мире, обогнавшую прежнего рекордсмена, десятую линию пекинского метро (57,88 км). Париж только подъезжает туда, где Москва уже стоит.
🇬🇧В Лондоне Elizabeth line добавляет станции и км с многолетним переносом сроков и кратным перерасходом.
🗽А Нью-Йорк держит антирекорд: две последние ветки обошлись примерно в $1,3 и $1,6 млрд за километр при мировой медиане около $220 млн — в 20 раз дороже, чем в Сеуле. При этом московское метро — самое загруженное в Европе, парижское идёт вторым.
Дело не в том, что у нас длиннее 😉. Планы есть и были у всех: RER в Париже задумали в 1930-х, БКЛ — в 1947-м, второе кольцо — в 1970-х. Отличие в том, кто свои планы достраивает, а не переносит по десять раз.
За счёт чего это получилось
✅Стройка идёт непрерывно — не "запустили-заморозили", а постоянно, годами, без пауз. Та же логика, что у Китая. Управление собрано в один контур (заказчик и подрядчик), а не размазано по агентствам, на чём буксуют Нью-Йорк и Лондон. Транспорт держат как приоритет с быстрой отдачей: на каждый бюджетный рубль, вложенный в БКЛ, приходится около семи рублей инвестиций. Подвижной состав — свой. И стройку не бросают даже в тощие по доходам годы: когда город оптимизирует бюджет, метро и реновация остаются в защищённых статьях.
Философия в основе
1⃣ 🕸Переход от "осьминога" к сети. Тот самый 🐙, в котором я вырос, устроен центростремительно: радиусы сходятся в ядре, и чтобы попасть в соседний район, едешь через центр. Москва добавила кольца и диаметры — теперь из района в район можно ехать напрямую, а Сокольники из конечной точки одной ветки превращаются в узел. Это ровно то, что называют полицентричной сетью.
2⃣ ⏱Настоящий продукт — это время, а не километры. Главная цифра всей стройки не про длину линий: вдвое меньше людей тратит на дорогу больше часа. Транспортная политика — это перераспределение времени и доступа к городу. Люди получают не "станцию у дома", а другой масштаб жизни.
3⃣ 🏗🛤Самое глубокое. Город держится на движении. Это не здания, а связи между ними: работа, семья, возможности — всё едет по транспортному каркасу. Поэтому каркас строят первым, даже когда это дорого и долго, потому что без него не работает ничего остального.
🎁Так что я рад, что больше не читаю схему московского метро наизусть. Дело не в памяти, дело в том, как сильно вырос город за одну жизнь.
🚇 Метро я любил и знал наизусть: мог перечислить станции любой ветки, не глядя на схему. И гордился тем, что жизнь моя связана с маршрутом, с которого метро начиналось в 30-х.
😵💫Сейчас я схему метро не узнаю. Незнакомы уже не станции, а целые линии. Тот, кто помнил систему наизусть, сегодня в ней бы заблудился.
Недавно я с некоторым трепетом впервые проехал через "Сокольники" на БКЛ. Для меня, выросшего в "осьминоге"🐙, где из района в район едут через центр, было крайне неожиданно, что родная станция стала пересадочной — точкой входа не на одну ветку, а в целое новое кольцо.
🗺Европа сейчас пытается сделать то, что Москва уже сделала.
🇫🇷Grand Paris Express — крупнейший транспортный проект в истории Европы: 200 км и 68 новых станций, бюджет около €36 млрд. Стартовали в 2015-м, обещали к 2030-му, сроки уехали к 2031 году, а ключевой участок Line 15 South сдвинулся с 2020-го на 2027-й. И самое показательное: эта же парижская линия 15 (около 75 км) должна примерно к 2030 году обойти московскую Большую кольцевую — сегодня самую длинную кольцевую линию метро в мире, обогнавшую прежнего рекордсмена, десятую линию пекинского метро (57,88 км). Париж только подъезжает туда, где Москва уже стоит.
🇬🇧В Лондоне Elizabeth line добавляет станции и км с многолетним переносом сроков и кратным перерасходом.
🗽А Нью-Йорк держит антирекорд: две последние ветки обошлись примерно в $1,3 и $1,6 млрд за километр при мировой медиане около $220 млн — в 20 раз дороже, чем в Сеуле. При этом московское метро — самое загруженное в Европе, парижское идёт вторым.
Дело не в том, что у нас длиннее 😉. Планы есть и были у всех: RER в Париже задумали в 1930-х, БКЛ — в 1947-м, второе кольцо — в 1970-х. Отличие в том, кто свои планы достраивает, а не переносит по десять раз.
За счёт чего это получилось
✅Стройка идёт непрерывно — не "запустили-заморозили", а постоянно, годами, без пауз. Та же логика, что у Китая. Управление собрано в один контур (заказчик и подрядчик), а не размазано по агентствам, на чём буксуют Нью-Йорк и Лондон. Транспорт держат как приоритет с быстрой отдачей: на каждый бюджетный рубль, вложенный в БКЛ, приходится около семи рублей инвестиций. Подвижной состав — свой. И стройку не бросают даже в тощие по доходам годы: когда город оптимизирует бюджет, метро и реновация остаются в защищённых статьях.
Философия в основе
1⃣ 🕸Переход от "осьминога" к сети. Тот самый 🐙, в котором я вырос, устроен центростремительно: радиусы сходятся в ядре, и чтобы попасть в соседний район, едешь через центр. Москва добавила кольца и диаметры — теперь из района в район можно ехать напрямую, а Сокольники из конечной точки одной ветки превращаются в узел. Это ровно то, что называют полицентричной сетью.
2⃣ ⏱Настоящий продукт — это время, а не километры. Главная цифра всей стройки не про длину линий: вдвое меньше людей тратит на дорогу больше часа. Транспортная политика — это перераспределение времени и доступа к городу. Люди получают не "станцию у дома", а другой масштаб жизни.
3⃣ 🏗🛤Самое глубокое. Город держится на движении. Это не здания, а связи между ними: работа, семья, возможности — всё едет по транспортному каркасу. Поэтому каркас строят первым, даже когда это дорого и долго, потому что без него не работает ничего остального.
🎁Так что я рад, что больше не читаю схему московского метро наизусть. Дело не в памяти, дело в том, как сильно вырос город за одну жизнь.
Геккель в XIX веке предложил формулу: онтогенез повторяет филогенез, личное развитие повторяет эволюцию вида. Деткам до сих пор объясняют что-то такое: ты когда-то был рыбкой. Зародыш по дороге к человеку проходит предков: рыбу с жабрами, головастика, и дальше по дереву. В биологии формулу опровергли: Геккель подгонял рисунки, эмбрион не проматывает эволюцию по кадрам. В социологии власти она работает точнее. На этой неделе из Трампа вылез сенатор Маккарти.
Триггер: демократические социалисты ожидаемо взяли праймериз Демпартии в Нью-Йорке. Трамп ответил постом в Truth Social, неотличимым по жанру от речей 1950 года: «безбожные коммунисты» закроют церкви и всех убьют. Пост большой и подробный, необычно для «величайшего писателя современности». Золотой стандарт трампистской риторики.
Первое, защита. Я уберу то, что тебе угрожает: мигранта, преступника, коммуниста. Не «построю тебе», а «избавлю тебя от». Дешево и непроверяемо: нельзя предъявить, что тебя недозащитили от несуществующего коммунизма.
Второе, наказание врага. Угрозу мало убрать, виновный должен пострадать. Отсюда регистр: оппоненты — «животные», итог «либо мы, либо они». Обещание расправы под видом самозащиты.
Третье, обещание не трогать твоё. Я не приду перераспределять то, что у тебя есть. Этот пункт объясняет, почему первые два работают на бедного, а не против него. Левые исходят из того, что бедняк хочет отнять у богатых и получить себе. Бедняк часто боится обратного. У человека снизу почти всегда есть крошечное своё: квартирка, машина, ипотека, немного отложенного. Перераспределение он примеряет не на богатого сверху, а на себя. «Отнять и поделить» он слышит как «отнимут у меня и отдадут тому, кто не работает». И прав чаще, чем левые готовы признать: самые жёсткие взгляды на перераспределение не у обеспеченных, а у работающего бедняка, который видит соседа, получающего то же даром.
Социалист с обещанием жилья и медицины для этого человека не благодетель. Он угроза его доле. Защита и наказание врага ложатся точно: защити моюе от того, кто придёт его делить и накажи супостата за намерение. Трампизм не спорит, что жильё - благо. Он переназывает предлагающего в отбирающего.
При этом коммунистов в кадре нет. Есть люди, которые хотят расширить социальное государство внутри системы. От марксизма, не говоря про ленинизм, это отделено пропастью. Склейка «демсоциалист равно коммунист» сделана сознательно: роль врага требует коммуниста, а под рукой его нет.
У Маккарти предатель сидел наверху: его враги - люди с лучшими домами, образованием и должностями, привилегированный вражина - коммуняка, который "хочет сдать страну Советам". Трамп разворачивает мишень на сто восемьдесят градусов. Теперь враг, тот, кто обещает дать бедному то, чего у того нет. Чудовищем приходится делать дающего: система больше не собирается в человека вкладываться, и любое обещание вложиться требует обезвреживания.
Что «пещерный антикоммунизм» ерунда, поза - видно по двум деталям. За неделю до поста Трамп назвал Си Цзиньпина, главу настоящей компартии, «очень умным человеком с чем-то особенным». Си можно, он не баллотируется на Манхэттене. И на той же неделе Трамп отказался подписывать двухпартийный жилищный билль. Настоящее «дать» было на столе, он его убрал. Защита от врага и расправа перевешивают любое благо: благо проверяемо, а враг нет.
Сводится всё к простому. Когда система перестаёт нуждаться в человеке и она структурно не хочет нечего предложить из созидательного, остаётся отрицательное: дать врага и обещать кару. Единственная власть слабого над сильным вред, который он способен причинить – и бедные это считывают. «Власть» Трампа над избирателем той же природы: вред, который он обещает причинить «плохому» от имени избирателя.
Под Маккарти, если отматывать дальше, лежат предки постарше. Чувствую, дойдём и до них.
Триггер: демократические социалисты ожидаемо взяли праймериз Демпартии в Нью-Йорке. Трамп ответил постом в Truth Social, неотличимым по жанру от речей 1950 года: «безбожные коммунисты» закроют церкви и всех убьют. Пост большой и подробный, необычно для «величайшего писателя современности». Золотой стандарт трампистской риторики.
Первое, защита. Я уберу то, что тебе угрожает: мигранта, преступника, коммуниста. Не «построю тебе», а «избавлю тебя от». Дешево и непроверяемо: нельзя предъявить, что тебя недозащитили от несуществующего коммунизма.
Второе, наказание врага. Угрозу мало убрать, виновный должен пострадать. Отсюда регистр: оппоненты — «животные», итог «либо мы, либо они». Обещание расправы под видом самозащиты.
Третье, обещание не трогать твоё. Я не приду перераспределять то, что у тебя есть. Этот пункт объясняет, почему первые два работают на бедного, а не против него. Левые исходят из того, что бедняк хочет отнять у богатых и получить себе. Бедняк часто боится обратного. У человека снизу почти всегда есть крошечное своё: квартирка, машина, ипотека, немного отложенного. Перераспределение он примеряет не на богатого сверху, а на себя. «Отнять и поделить» он слышит как «отнимут у меня и отдадут тому, кто не работает». И прав чаще, чем левые готовы признать: самые жёсткие взгляды на перераспределение не у обеспеченных, а у работающего бедняка, который видит соседа, получающего то же даром.
Социалист с обещанием жилья и медицины для этого человека не благодетель. Он угроза его доле. Защита и наказание врага ложатся точно: защити моюе от того, кто придёт его делить и накажи супостата за намерение. Трампизм не спорит, что жильё - благо. Он переназывает предлагающего в отбирающего.
При этом коммунистов в кадре нет. Есть люди, которые хотят расширить социальное государство внутри системы. От марксизма, не говоря про ленинизм, это отделено пропастью. Склейка «демсоциалист равно коммунист» сделана сознательно: роль врага требует коммуниста, а под рукой его нет.
У Маккарти предатель сидел наверху: его враги - люди с лучшими домами, образованием и должностями, привилегированный вражина - коммуняка, который "хочет сдать страну Советам". Трамп разворачивает мишень на сто восемьдесят градусов. Теперь враг, тот, кто обещает дать бедному то, чего у того нет. Чудовищем приходится делать дающего: система больше не собирается в человека вкладываться, и любое обещание вложиться требует обезвреживания.
Что «пещерный антикоммунизм» ерунда, поза - видно по двум деталям. За неделю до поста Трамп назвал Си Цзиньпина, главу настоящей компартии, «очень умным человеком с чем-то особенным». Си можно, он не баллотируется на Манхэттене. И на той же неделе Трамп отказался подписывать двухпартийный жилищный билль. Настоящее «дать» было на столе, он его убрал. Защита от врага и расправа перевешивают любое благо: благо проверяемо, а враг нет.
Сводится всё к простому. Когда система перестаёт нуждаться в человеке и она структурно не хочет нечего предложить из созидательного, остаётся отрицательное: дать врага и обещать кару. Единственная власть слабого над сильным вред, который он способен причинить – и бедные это считывают. «Власть» Трампа над избирателем той же природы: вред, который он обещает причинить «плохому» от имени избирателя.
Под Маккарти, если отматывать дальше, лежат предки постарше. Чувствую, дойдём и до них.
🗓28 июня выстрел в Сараеве был "политическим высказыванием". "Младобосния" выросла из традиции, у которой для такого было имя "propaganda par le fait", пропаганда действием: поступок громче памфлета, пуля – лучшая реплика для тех, кто газет не читает. Принцип стрелял, не чтобы устранить Франца Фердинанда (наследник с его федералистскими проектами южным славянам был скорее полезен), а чтобы сказать.
Дальше лето заливает текстом. Ультиматум 23 июля, составленный так, чтобы его нельзя было принять. Примирительный сербский ответ, которого никто не прочел. Телеграммы "Вилли — Ники", в которых два монарха отговаривают друг друга от того, что уже катится. Манифесты, ноты, мобилизации. Потом пошли поезда по расписанию, и сказанное стало невозможно отозвать.
И посреди этого грохота тихая, почти интимная точка, которую обычно проскакивают. Умирая, Фердинанд говорит жене: "Останься ради детей". Главное политическое высказывание столетия сваливается в шёпот мужа над умирающей женой.
Французы не могли выговорить немецкое Hartmannswillerkopf – гора в Вогезах, доминирующая высота над рейнской долиной в Южном Эльзасе, и переименовали гору в Вьей-Арман, "старого Армана". Второе имя старого Армана: людоед.
Людоед ел четыре года на одном месте. Войну проговаривают как движение: планы, прорывы, фронты на карте. Тут не двигалось ничего. Вершину перемалывали, борясь год за годом за одну и ту же гранитную площадку, с которой видно Рейн. Место без движения не порождает рассказа - повествованию нужно куда-то идти, а тут некуда.
На первой линии разговаривать было нельзя: окопы прорублены в скале так близко, что голос выдавал. Аристотелевский человек политичен потому, что у него logos, он говорит, а здесь, в самой плотной толпе, какая бывает, речь под страхом смерти. Остаётся шёпот, молитва, ругань сквозь зубы. Человек пришёл сюда говорящим, его привела лавина говорения лета 14-го, а субъектом стала гора. Она ест, человек тут корм.
Я был там. Больше века прошло с тех событий, а земля не заросла: воронки, осыпавшийся бетон, рваный камень, под ногами изжёванная порода. Людоед сыт, война кончилась четыре поколения назад, а тело горы не заживает. Такое я видел еще лишь однажды - на Невском пятачке. Клочок земли, который грызли годами, и та же земля до сих пор: металл, кость, не так растущая трава.
Вальтер Беньямин заметил: люди возвращались с фронта не богаче опытом, а немее. Война, рождённая из избытка речи, отняла у поколения способность свой опыт выговорить в послевоенном отвращении к большим словам. "Слава" и "честь" возвращаются в нормальный язык только через 20-25 лет после большой войны.
Конфискованный логос возвращается быстрее, потопом. В 17-м говорили все и без перерыва. Солдат, которому в траншее голос грозил смертью, теперь сутками говорит в Совете. 9 ноября 1918 в Берлине республику провозглашают дважды, с двух балконов наперегонки Шейдеман от Рейхстага, Либкнехт от Дворца. Важно, откуда теперь течёт речь: летом четырнадцатого она принадлежала канцеляриям и монархам, теперь ей владеют те, кого не дожевали.
Спазм на то и спазм. Поток быстро сужается обратно к одному голосу: ЧК, "кто не с нами", сожженная Смирна, "хрустальная ночь". Немой солдат становится говорящим политиком и проговаривает свою боль и потерю для других предлагая трибунал. "Я молчал и тебе придется". В самих революциях Интербеллума как высказываниях, которые претендовали быть
"последним словом", узнаётся Принцип: выстрел, отменяющий возражение.
Говорение, молчание, говорение, рождающее новое молчание. Это не эпохи подряд, это одна судорога дыхательной мышцы политики времен технологической трансформации Модерна - перебор воздуха, удушье, снова перебор - прервавшая дыхание многих.
Дальше лето заливает текстом. Ультиматум 23 июля, составленный так, чтобы его нельзя было принять. Примирительный сербский ответ, которого никто не прочел. Телеграммы "Вилли — Ники", в которых два монарха отговаривают друг друга от того, что уже катится. Манифесты, ноты, мобилизации. Потом пошли поезда по расписанию, и сказанное стало невозможно отозвать.
И посреди этого грохота тихая, почти интимная точка, которую обычно проскакивают. Умирая, Фердинанд говорит жене: "Останься ради детей". Главное политическое высказывание столетия сваливается в шёпот мужа над умирающей женой.
Французы не могли выговорить немецкое Hartmannswillerkopf – гора в Вогезах, доминирующая высота над рейнской долиной в Южном Эльзасе, и переименовали гору в Вьей-Арман, "старого Армана". Второе имя старого Армана: людоед.
Людоед ел четыре года на одном месте. Войну проговаривают как движение: планы, прорывы, фронты на карте. Тут не двигалось ничего. Вершину перемалывали, борясь год за годом за одну и ту же гранитную площадку, с которой видно Рейн. Место без движения не порождает рассказа - повествованию нужно куда-то идти, а тут некуда.
На первой линии разговаривать было нельзя: окопы прорублены в скале так близко, что голос выдавал. Аристотелевский человек политичен потому, что у него logos, он говорит, а здесь, в самой плотной толпе, какая бывает, речь под страхом смерти. Остаётся шёпот, молитва, ругань сквозь зубы. Человек пришёл сюда говорящим, его привела лавина говорения лета 14-го, а субъектом стала гора. Она ест, человек тут корм.
Я был там. Больше века прошло с тех событий, а земля не заросла: воронки, осыпавшийся бетон, рваный камень, под ногами изжёванная порода. Людоед сыт, война кончилась четыре поколения назад, а тело горы не заживает. Такое я видел еще лишь однажды - на Невском пятачке. Клочок земли, который грызли годами, и та же земля до сих пор: металл, кость, не так растущая трава.
Вальтер Беньямин заметил: люди возвращались с фронта не богаче опытом, а немее. Война, рождённая из избытка речи, отняла у поколения способность свой опыт выговорить в послевоенном отвращении к большим словам. "Слава" и "честь" возвращаются в нормальный язык только через 20-25 лет после большой войны.
Конфискованный логос возвращается быстрее, потопом. В 17-м говорили все и без перерыва. Солдат, которому в траншее голос грозил смертью, теперь сутками говорит в Совете. 9 ноября 1918 в Берлине республику провозглашают дважды, с двух балконов наперегонки Шейдеман от Рейхстага, Либкнехт от Дворца. Важно, откуда теперь течёт речь: летом четырнадцатого она принадлежала канцеляриям и монархам, теперь ей владеют те, кого не дожевали.
Спазм на то и спазм. Поток быстро сужается обратно к одному голосу: ЧК, "кто не с нами", сожженная Смирна, "хрустальная ночь". Немой солдат становится говорящим политиком и проговаривает свою боль и потерю для других предлагая трибунал. "Я молчал и тебе придется". В самих революциях Интербеллума как высказываниях, которые претендовали быть
"последним словом", узнаётся Принцип: выстрел, отменяющий возражение.
Говорение, молчание, говорение, рождающее новое молчание. Это не эпохи подряд, это одна судорога дыхательной мышцы политики времен технологической трансформации Модерна - перебор воздуха, удушье, снова перебор - прервавшая дыхание многих.
Европа спорит о кондиционерах, проливая слезы по «умирающим от жары» - по оценкам до 2500 погибших за считанные недели в крупных городах. Спор подают как «комфорт против климата». Левые защищают климат, правые делают вид что им не наплевать на людей. Смотреть за этим очень интересно, учитывая, что в споре нет ни слова правды. А что есть?
1. Появился сорт людей, на которых больше никто не зарабатывает.
Сегодня человека "держат", пока с него что-то идёт: работа, аренда, подписки на сервис, данные, налоги, etc. Курьер на платформе пока доходен - с него снимают комиссию с каждого заказа. Должник доходен - с него идут проценты. А пенсионер в перегретой квартире не даёт ничего из этого. Только расходы на здравоохранение. Выжать из него нечего. У него буквально «все было». И тогда остаётся ровно одна операция - перестать на него тратить.
2. Держать человека в прохладе - расход без отдачи, а такие расходы режут.
Дата-центр строят, потому что он окупится. Охладить квартиру старика не окупается ничем, и деньги находятся на первое, а не на второе. Дальше это оформляют процедурой. В Лондоне ввели «иерархию охлаждения»: сначала тень, вентиляция, шторы, а кондиционер - последний шаг. В Генте власти советовали гражданам, что «лучший кондиционер это дерево». В Испании и Италии запрещено опускать температуру в помещении ниже 27 градусов. И везде на кондиционеры и тем более сплит системы нужно отдельное разрешение. Соседи пишут жалобы на шум, уже установленные идут на демонтаж. Прямого запрета нет нигде. Охлаждение просто сделали трудным и дорогим. Буквально услугой для тех, с кого есть что стричь.
3. Жара работает как сортировка.
Девять из десяти погибших старше шестидесяти пяти. В Париже цинковые крыши домов признали «культурным достоянием», в жару этот металл раскаляет квартиры под собой до состояния парника. Жара бьёт не наугад. Она снимает именно тех, кто перестал быть и солдатом, и работником, и покупателем толком, чьё содержание стоит дороже, чем они теперь приносят. Кондиционеры стоят в каждом пятом доме Европы. В США, Японии, Корее - в девяти из десяти.
4. Самое глухое место во всей истории.
В природе у дешевизны есть смысл. Мелкое существо легко гибнет поодиночке, но как вид оно выигрывает: мелкие, дешёвые и многочисленные переживают катастрофу и наследуют землю - так млекопитающие пережили динозавров. За дешевизну особи природа платит выживанием рода. Но смерть старика от жары не делает людей крепче, ничего им не передаёт, ничему не учит. Впервые в истории быть дешёвым стало невыгодно даже эволюционно.
5. И всё это в богатейшей части планеты.
И в рамках лучшего в мире языка достоинства. ВОЗ называет жару «тихим убийцей». Политики говорят про «право человека на комфортную температуру». Еврокомиссия на голубом глазу отвечает, что у неё «нет позиции за или против» и что это вообще не её компетенция. А во внутренней переписке той же Комиссии один чиновник пишет, что любит ходить в офис из-за кондиционера, пока в соседнем здании, где находится менее статусное в иерархии ЕК присутствие его нет, и коллеги задыхаются. Язык достоинства всегда громче там, где цена тела упала ниже, чем это удобно признать.
Вопрос здесь не «как вернуть людям ценность» - это жалоба, а не мысль. Вопрос: что делает общество, в котором завёлся целый класс людей, слишком дешёвых даже для того, чтобы их использовать. Держать невыгодно, доить нечего, остаётся снять с довольствия. Что собственно и происходит, и будет происходить со всем нарастающей скоростью и расширяющейся классовой номенклатурой. Наступает эра «дешевого человека». Сначала там, где он был по умолчанию «дорог» (эффект высокой базы делает человеческую инфляцию более видимой), далее везде.
1. Появился сорт людей, на которых больше никто не зарабатывает.
Сегодня человека "держат", пока с него что-то идёт: работа, аренда, подписки на сервис, данные, налоги, etc. Курьер на платформе пока доходен - с него снимают комиссию с каждого заказа. Должник доходен - с него идут проценты. А пенсионер в перегретой квартире не даёт ничего из этого. Только расходы на здравоохранение. Выжать из него нечего. У него буквально «все было». И тогда остаётся ровно одна операция - перестать на него тратить.
2. Держать человека в прохладе - расход без отдачи, а такие расходы режут.
Дата-центр строят, потому что он окупится. Охладить квартиру старика не окупается ничем, и деньги находятся на первое, а не на второе. Дальше это оформляют процедурой. В Лондоне ввели «иерархию охлаждения»: сначала тень, вентиляция, шторы, а кондиционер - последний шаг. В Генте власти советовали гражданам, что «лучший кондиционер это дерево». В Испании и Италии запрещено опускать температуру в помещении ниже 27 градусов. И везде на кондиционеры и тем более сплит системы нужно отдельное разрешение. Соседи пишут жалобы на шум, уже установленные идут на демонтаж. Прямого запрета нет нигде. Охлаждение просто сделали трудным и дорогим. Буквально услугой для тех, с кого есть что стричь.
3. Жара работает как сортировка.
Девять из десяти погибших старше шестидесяти пяти. В Париже цинковые крыши домов признали «культурным достоянием», в жару этот металл раскаляет квартиры под собой до состояния парника. Жара бьёт не наугад. Она снимает именно тех, кто перестал быть и солдатом, и работником, и покупателем толком, чьё содержание стоит дороже, чем они теперь приносят. Кондиционеры стоят в каждом пятом доме Европы. В США, Японии, Корее - в девяти из десяти.
4. Самое глухое место во всей истории.
В природе у дешевизны есть смысл. Мелкое существо легко гибнет поодиночке, но как вид оно выигрывает: мелкие, дешёвые и многочисленные переживают катастрофу и наследуют землю - так млекопитающие пережили динозавров. За дешевизну особи природа платит выживанием рода. Но смерть старика от жары не делает людей крепче, ничего им не передаёт, ничему не учит. Впервые в истории быть дешёвым стало невыгодно даже эволюционно.
5. И всё это в богатейшей части планеты.
И в рамках лучшего в мире языка достоинства. ВОЗ называет жару «тихим убийцей». Политики говорят про «право человека на комфортную температуру». Еврокомиссия на голубом глазу отвечает, что у неё «нет позиции за или против» и что это вообще не её компетенция. А во внутренней переписке той же Комиссии один чиновник пишет, что любит ходить в офис из-за кондиционера, пока в соседнем здании, где находится менее статусное в иерархии ЕК присутствие его нет, и коллеги задыхаются. Язык достоинства всегда громче там, где цена тела упала ниже, чем это удобно признать.
Вопрос здесь не «как вернуть людям ценность» - это жалоба, а не мысль. Вопрос: что делает общество, в котором завёлся целый класс людей, слишком дешёвых даже для того, чтобы их использовать. Держать невыгодно, доить нечего, остаётся снять с довольствия. Что собственно и происходит, и будет происходить со всем нарастающей скоростью и расширяющейся классовой номенклатурой. Наступает эра «дешевого человека». Сначала там, где он был по умолчанию «дорог» (эффект высокой базы делает человеческую инфляцию более видимой), далее везде.
Забегался и забыл прорекламировать наш подкаст с замечательным и умнейшим Федором Лукьяновым про постсоветское пространство. Поводом стали выборы в Армении и российские аффекты по этому поводу. Исправляюсь:
◾️ Российская политика на пространстве бывшего СССР часто проигрывает из-за эмоциональности - привычки смотреть на соседей через призму былой принадлежности к одной стране, а не через анализ интересов. Это касается всего периметра, а не только отдельных стран;
◾️ Риторика ультиматума: "с кем вы, с чужими или с Россией" не очень эффективна. Буквально: "кого ты, малыш, больше любишь папу или маму, но помни, что у папы ремень". Интонация работает против собственных целей: люди, пережившие реальные потери, воспринимают её как психологическое давление и закрываются. Символическая политика Евросоюза в основном декларативна: реальных ресурсов на новую экспансию у ЕС нет, предложения соседям остаются в основном обещаниями, а не деньгами. Но она эмпатична и намеренно опрокинута в будущее.
◾️ Соседи не отделившиеся части, требующие возврата, и не чужие, которых можно списать. Связь с ними держится не на факте общей принадлежности к прежнему государству, а на общей истории - это разные вещи. Из общей истории не следует ни право указывать, ни обязанность слушаться. Она даёт другое: инфраструктуру, языковую и культурную связность, семейные и экономические переплетения, которые никуда не исчезают вне зависимости от результатов очередных выборов.
◾️Отсюда практический вывод: отношения не декларируются как "неизбежная дружба" vs "подлое предательство", а строятся. Через конкретные интересы и зависимости: инфраструктурные (дороги, магистрали), энергетические (АЭС, поставки), медицинские, культурно-языковые. Модель - не бывшая метрополия и колония. А Британия и Индия сегодня: общая история, в том числе рождающая и неприязнь, и претензии, и плотная сеть работающих связей, которая оказывается устойчивее любых деклараций. Экономическое давление на малые страны показывает свою неэффективность - они учатся выдерживать его, не капитулируя и не разрывая отношений демонстративно. "Чрезвычайные меры" бывают неизбежны, но не должны становиться нормой политики — это должно быть исключением, а не рамкой отношений по умолчанию.
◾️ Российская политика на пространстве бывшего СССР часто проигрывает из-за эмоциональности - привычки смотреть на соседей через призму былой принадлежности к одной стране, а не через анализ интересов. Это касается всего периметра, а не только отдельных стран;
◾️ Риторика ультиматума: "с кем вы, с чужими или с Россией" не очень эффективна. Буквально: "кого ты, малыш, больше любишь папу или маму, но помни, что у папы ремень". Интонация работает против собственных целей: люди, пережившие реальные потери, воспринимают её как психологическое давление и закрываются. Символическая политика Евросоюза в основном декларативна: реальных ресурсов на новую экспансию у ЕС нет, предложения соседям остаются в основном обещаниями, а не деньгами. Но она эмпатична и намеренно опрокинута в будущее.
◾️ Соседи не отделившиеся части, требующие возврата, и не чужие, которых можно списать. Связь с ними держится не на факте общей принадлежности к прежнему государству, а на общей истории - это разные вещи. Из общей истории не следует ни право указывать, ни обязанность слушаться. Она даёт другое: инфраструктуру, языковую и культурную связность, семейные и экономические переплетения, которые никуда не исчезают вне зависимости от результатов очередных выборов.
◾️Отсюда практический вывод: отношения не декларируются как "неизбежная дружба" vs "подлое предательство", а строятся. Через конкретные интересы и зависимости: инфраструктурные (дороги, магистрали), энергетические (АЭС, поставки), медицинские, культурно-языковые. Модель - не бывшая метрополия и колония. А Британия и Индия сегодня: общая история, в том числе рождающая и неприязнь, и претензии, и плотная сеть работающих связей, которая оказывается устойчивее любых деклараций. Экономическое давление на малые страны показывает свою неэффективность - они учатся выдерживать его, не капитулируя и не разрывая отношений демонстративно. "Чрезвычайные меры" бывают неизбежны, но не должны становиться нормой политики — это должно быть исключением, а не рамкой отношений по умолчанию.
Немного поспорил с другом про прогресс в медицине. Из спора родилась «лестница борьбы со смертью». Повертел её денек в голове и вот к чему пришёл.
Первая ступенька - внешний враг. Боль начали побеждать эфиром в 1846-м, инфекцию отменили сначала антисептикой, потом антибиотиком в 1940-х. Это смерть, приходящая снаружи: рана, микроб, роды. Тело не могло встретить её как равного, оно просто проигрывало вторжению.
Вторая - внутренняя регуляция. Давление и диабет это уже не враг извне, а разлад собственной химии. Инсулин в 1921-м, первые гипотензивные в пятидесятых-шестидесятых. Здесь смерть не нападает, а тело медленно расходится само с собой, и медицина учится это администрировать пожизненно, а не побеждать разом.
Третья - идентичность клетки. Рак и аутоиммунка это уже не разлад регуляции, а ошибка в распознавании свой-чужой. Клетка перестаёт узнавать организм или организм перестаёт узнавать клетку. Тут впервые смерть приходит изнутри системы опознавания, а не изнутри системы обеспечения.
Четвёртая - целостность кода. Генетика и деменция это уже не разлад ткани, а разлад информации: ошибка копирования, накопление энтропии в самой записи, по которой строится организм. Враг не снаружи, не в химии, он в тексте инструкции.
Фронт борьбы со смертью идет вглубь - от среды к химии, от химии к идентичности, от идентичности к информации. И каждый следующий рубеж медицина берёт не штурмом, а медленной осадой, пробами и ошибками.
За этим движением вглубь есть ещё одно, менее заметное. На каждой ступеньке метод лечения требует от пациента всё меньше воли и всё больше просто присутствия тела. При этом забирает все больше и больше автономии, создает зависимость. Современная гипотензивная терапия почти не требует борьбы, только регулярного приёма препаратов. При том, что наиболее эффективный и дешевый способ снижения давления – это контроль веса и образа жизни. Генетическая правка, рубеж ещё не взятый массово, доводит это до предела: редактируют сам код, без посредника, без борьбы, часто ещё до того, как у пациента вообще появляется способность на что-то соглашаться или понимать. При этом стоимость обратно пропорциональна вовлеченности – от бесплатной диеты через грошевый каптоприл или преднизолон к генетическим препаратам за миллионы или манипуляциям вроде пересадки костного мозга за сотни тысяч.
Лестница неумирания одновременно оказывается лестницей падения субъектности. Чем глубже фронт смерти уходит от среды к коду, тем меньше в спасении остаётся места для человека как действующей воли и тем больше он присутствует в этом процессе просто как источник ресурса.
И вот тут находится рифма с моей темой про «дешёвого человека». Капитал отделяется от тела как источника стоимости тем же движением, каким медицина отделяется от тела как воли. Дрону не нужно, чтобы боец был мотивирован и обучен. Генетической правке не нужно, чтобы пациент боролся и соглашался. Капитал через эту операцию тело выталкивает, оно становится лишним для процесса создания стоимости. Медицина тело спасает, при этом создавая ситуацию тем бОльшей зависимости, чем современнее метод лечения. Оплатить современную манипуляцию или препарат 99% даже очень обеспеченных людей самостоятельно не могут.
Спасение здесь не акт дарения, а форма захвата. Систему, которая тратит миллионы на генетический препарат или сотни тысяч на трансплантацию, интересует пациент как долгосрочный держатель контракта. Спасённое тело не возвращается себе. Оно переходит в собственность системы спасения, у которой человек фактически берет тело в пожизненную аренду. Медицина оставляет носителя в живых на правах актива, который обязан регулярно приходить, регулярно платить разными способами вплоть до политической лояльности, регулярно подтверждать зависимость.
Ну и в пределе, в дивном мире будущего решение задачи физического бессмертия создаст идеально зависимого человека, а смерть станет не просто высшей, а возможно единственно доступной формой свободы и автономии.
Первая ступенька - внешний враг. Боль начали побеждать эфиром в 1846-м, инфекцию отменили сначала антисептикой, потом антибиотиком в 1940-х. Это смерть, приходящая снаружи: рана, микроб, роды. Тело не могло встретить её как равного, оно просто проигрывало вторжению.
Вторая - внутренняя регуляция. Давление и диабет это уже не враг извне, а разлад собственной химии. Инсулин в 1921-м, первые гипотензивные в пятидесятых-шестидесятых. Здесь смерть не нападает, а тело медленно расходится само с собой, и медицина учится это администрировать пожизненно, а не побеждать разом.
Третья - идентичность клетки. Рак и аутоиммунка это уже не разлад регуляции, а ошибка в распознавании свой-чужой. Клетка перестаёт узнавать организм или организм перестаёт узнавать клетку. Тут впервые смерть приходит изнутри системы опознавания, а не изнутри системы обеспечения.
Четвёртая - целостность кода. Генетика и деменция это уже не разлад ткани, а разлад информации: ошибка копирования, накопление энтропии в самой записи, по которой строится организм. Враг не снаружи, не в химии, он в тексте инструкции.
Фронт борьбы со смертью идет вглубь - от среды к химии, от химии к идентичности, от идентичности к информации. И каждый следующий рубеж медицина берёт не штурмом, а медленной осадой, пробами и ошибками.
За этим движением вглубь есть ещё одно, менее заметное. На каждой ступеньке метод лечения требует от пациента всё меньше воли и всё больше просто присутствия тела. При этом забирает все больше и больше автономии, создает зависимость. Современная гипотензивная терапия почти не требует борьбы, только регулярного приёма препаратов. При том, что наиболее эффективный и дешевый способ снижения давления – это контроль веса и образа жизни. Генетическая правка, рубеж ещё не взятый массово, доводит это до предела: редактируют сам код, без посредника, без борьбы, часто ещё до того, как у пациента вообще появляется способность на что-то соглашаться или понимать. При этом стоимость обратно пропорциональна вовлеченности – от бесплатной диеты через грошевый каптоприл или преднизолон к генетическим препаратам за миллионы или манипуляциям вроде пересадки костного мозга за сотни тысяч.
Лестница неумирания одновременно оказывается лестницей падения субъектности. Чем глубже фронт смерти уходит от среды к коду, тем меньше в спасении остаётся места для человека как действующей воли и тем больше он присутствует в этом процессе просто как источник ресурса.
И вот тут находится рифма с моей темой про «дешёвого человека». Капитал отделяется от тела как источника стоимости тем же движением, каким медицина отделяется от тела как воли. Дрону не нужно, чтобы боец был мотивирован и обучен. Генетической правке не нужно, чтобы пациент боролся и соглашался. Капитал через эту операцию тело выталкивает, оно становится лишним для процесса создания стоимости. Медицина тело спасает, при этом создавая ситуацию тем бОльшей зависимости, чем современнее метод лечения. Оплатить современную манипуляцию или препарат 99% даже очень обеспеченных людей самостоятельно не могут.
Спасение здесь не акт дарения, а форма захвата. Систему, которая тратит миллионы на генетический препарат или сотни тысяч на трансплантацию, интересует пациент как долгосрочный держатель контракта. Спасённое тело не возвращается себе. Оно переходит в собственность системы спасения, у которой человек фактически берет тело в пожизненную аренду. Медицина оставляет носителя в живых на правах актива, который обязан регулярно приходить, регулярно платить разными способами вплоть до политической лояльности, регулярно подтверждать зависимость.
Ну и в пределе, в дивном мире будущего решение задачи физического бессмертия создаст идеально зависимого человека, а смерть станет не просто высшей, а возможно единственно доступной формой свободы и автономии.