Холодный красивый рождественско-новогодний северный русский город Кострома

Городская застройка здесь имеет лучевую структуру — от центральной площади семь проспектов расходятся к окраинам города. Такая планировка была заложена еще в генеральном плане от 1781 года — в этом плане это идеальный город для любого градостроителя. Идя по проспекту, ты проходишь от застройки 18-19 века, характерной для центра (2,3,4) к застройке советской (8,9,10). Таким образом, проспект разрезает пространственно-временно континум. Ты перемещаешься не только в пространстве, но и во времени — не делая ни одного поворота. А иногда, попав в кротовую нору, ты оказываешься посреди деревенской деревянной застройки внутри каменного города.

В целом, как я и ожидал, от центра города веет русскостью. (Может быть, не последнюю роль сыграли мороз и сильные ветра.) К слову, не только от центра — мы жили в районе города, расположенным за рекой Костромой, и у нас было несколько красивых церквей и даже целый Ипатьевский монастырь, которые добавляли русский элемент. Дополнительский русский вайб добавляет и река Волга — особенно на нее красиво смотреть с крутого левого берега.

Быстрое наступление темноты, лежащий снег, вьюга и новогодние украшения элегантно максируют все недостатки города, делая его чуть ли не сказочным (в реальность возвращает только десятиградусный мороз). Так и плетемся, от пафоса центральных площадей до эроса гаражей — Кострома мон амур, как говорится.

Почувствовать Север — Рокуэлл Кент в Гренландии.

«Поэтому и на картине вода должна была выглядеть настолько тяжелой, плотной и холодной, чтобы всем было ясно, что она вот-вот станет льдом" — так американский пейзажист пишет о своей картине "Ноябрь в Северной Гренландии" (приложение 1). В этом посте про то, как Рокуэллу Кенту удалось понять (и удалось ли) Гренландию.

В один из своих приездов (1931-1932 гг.), Рокуэлл поселился на гористом острове неподалеку от западного побережья, в поселке Иглдорсуит. В начале Кент жил в доме управляющего торговым постом Троллемана, а затем построил свой собственный дом — взяв в качестве работников местных жителей. Однако работа по найму здесь имеет свои специфические черты: гренландец мог проработать несколько дней и уйти в отпуск, наблюдая за тем, как строят дом другие, мог и, устав, уплыть ловить рыбу. "Не научившись любить материальные удобства так же сильно, как они ненавидили скучную работу, нужную, чтобы добыть эти удобства, имея достаточно еды на каждый день, они были бы дураками, если б захотели работать" — пишет Кент в своей книге "Саламина" (3).

Художник запечатлевает бытовые сцены жизни гренландцев. Например, на картине (4) показана «женская работа». А на картине (5) запечатлена ловля тюленей — традиционное занятие местных жителей. В своих картинах у Кента получилось запечатлеть как культурный ландшафт Гренландии, так и ландшафт природный — все это в обвораживающей и несколько волшебной гамме цветов.

Параллельно с описанием быта, в книге «Саламина» автор рассказывает о любви и счастье в Гренландии. На картине (2) стоит Саламина — одна из сожительниц художника в его приезд в Гренландию. До нее хозяйкой в доме была Анна — с ней художник однажды убегает от Саламины ловить лосось. Для этого они приплывают на остров, где Кент выводит формулу счастья: довольство — это когда у тебя нет обязанности что-либо делать и есть право делать то, что ты хочешь. "В соотвествии с этим [...] им [четверым гренландцам] захотелось ловить рыбу. Я взял краски, холст и пошел вдоль берега: мне захотелось писать. А Анна осталась сидеть у палатки: ей ничего не хотелось делать."

Стоит сказать, что во многом творчество Кента не передает "настоящую", "коренную" Гренландию. Это скорее попытка посмотреть на "настоящую" Гренландию глазами белого европейца (американца). Cмог ли Кент передать атмосферу Гренландии и понять север я, конечно, не знаю. Тем не менее посмотреть на то, как художник видит страну, а в сущности посмотреть на страну через призму чьего-то творчества может быть довольно интересно.