На канале музея AZ выложили наш разговор с Александром Терентьевичем Ивановым о книге Генри Торо "Уолден, или Жизнь в лесу". Я искренне сожалею, что не существует канала или радиоволны, где А.Т. рассказывал бы о чем угодно круглые сутки. Жизнь несовершенна! Но может быть, новое видео хотя бы отчасти закроет эту прореху на ткани бытия

В этом канале время от времени возникает имя Блаженного Августина, внимательный читатель мог уяснить, что я занимался этим автором в университете, потом иногда возвращался к нему, по поводу и без — помню лекцию с претенциозным названием «Музыка и слова Блаженного Августина»; проходила она в галерее на Солянке, а среди слушателей оказался приехавший на велосипеде Олег Кулик. Недавно вот прошла ридинг-группа по «Исповеди» в Страдариуме, и не без успеха. Хочется разобраться, почему меня так тянет к этому отцу церкви, предельно далекому по вектору мысли и жизни. Дать отчет, хотя бы самому себе. Попробую написать об этом в несколько приемов, если про Августина не интересно, сразу проматывайте.

Началось все легко и глупо, как многое в 1990 году. У меня был родственник, не очень близкий и плохо знакомый, однажды родители попросили зайти к нему, что-то отдать или принести. Жил он в маленькой комнате в коммуналке, из мебели — стол, два стула и книжный шкаф. На столе таинственно светился темно синий кристалл, в шкафу стояли Новый Завет, Упанишады и много томов «Философского наследия». Звали родственника Владимир Ильич. В.И. был художник, мудрец и аскет  — нередкое для позднего СССР сочетание, но дело происходило в промышленном райцентре, так что. Говорят, отцы города из горкома-горисполкома втайне ходили к нему за советом и снабжали средствами к существованию, покупая картины. Хотя особых средств не требовалось — из еды на столе были только сушки и особым образом заваренный зеленый чай, самого дешевого сорта; кажется, эту технологию В.И. освоил в колонии. Мы вели долгие беседы о таких материях, о которых мне не доводилось разговаривать ни до, ни после; не было подходящей ситуации и собеседника. Вспоминаю сейчас об этих разговорах, читая дневники Друскина. Однажды я пожаловался, что боюсь загреметь в армию, время было такое — Афган, очерки о дедовщине в перестроечной прессе, повесть «Сто дней до приказа». В.И. спокойно посмотрел на меня: «Сократ сказал однажды — если я не соблюдаю закон, как я могу учить справедливости?». Помню еще, что ему заранее не понравился фильм «Игла», который он не собирался смотреть: зачем тащить на экран, а значит, в человеческие души абсолютное зло? Под впечатлением от этих разговоров я решил идти на философский, мне показалось, что у каждого человека этой профессии сами собой образуются такие же келья и шкаф. Такая же жизнь. Этого, конечно, не произошло.

Когда я засобирался в Москву, В.И. зашел ко мне домой и, не переступая порога, отдал в порядке напутствия три книжки — двухтомный «Круг чтения» Толстого и «Эстетику Аврелия Августина» Виктора Васильевича Бычкова. Выбор меня удивил: Толстой еще понятно, а это что такое. Книжка про Августина была испещрена пометками В.И. на полях, рассматривать их было интересно. Когда пришло время выбирать первую курсовую, я подумал, что Августин, кем бы он ни был, это подходящий вариант: по крайней мере, книга про него уже стоит на полке, не надо мотаться в читальный зал. Можно увидеть в этом легкомыслие и безответственность, и конечно же, это они и были. Но мне нравится думать, что было здесь и другое — то, что называется «предаться Воле Божией»; раз книжка попала мне в руки, тем более, из рук В.И., в этом должен быть смысл, надо ему довериться. Уже после смерти В.И. общие родственники передали мне тетрадки с его стихами и трактатами: посмотри, может, получится где-то издать. Но мы ленивы и нелюбопытны: даже не представляю, где сейчас может быть эта рукопись. Картина В.И. до сих пор висит у меня над столом.

Про Августина продолжим

Про «Исповедь» Августина часто говорят, что это первая в европейской литературе автобиография; это не совсем так. Мемуары встречались и в античности, но касались они внешней стороны дела: полководец идет в поход, а вернувшись, пишет «Анабасис» или «Записки о галльской войне». Августин — первый, у кого действие разворачивается внутри, в эхо-камере собственной души, в области невидимой, а порой несказуемой. «Исповедь» — тоже своего рода хроника опасной экспедиции: герой долго ходит по кривым неторным тропам, чтобы выйти на финише к свету; в этой точке он находит не море, как греки у Ксенофонта, а Бога. Это путь от невинности к невежеству, раздробленности и запутанности («я заблудился в сумрачном лесу»), а от них к обретению себя в Боге. «Исповедь» закончена где-то к 400 году, в это время Августин — епископ в Северной Африке, он управляет обширной и беспокойной епархией, решает споры прихожан, сражается с ересиархами, пишет полемические трактаты и обличительные письма, да и просто живет , как сейчас принято говорить, в довольно-таки «турбулентное время»; ничего этого, однако, в «Исповеди» нет. Отчет о прожитой жизни заканчивается обращением и крещением в 386 году, остальное — несущественные подробности, оставленные за скобками.

Обращение — очевидная кульминация «Исповеди», та точка, в которой Августин растерянный и бессильный становится собранным и цельным. Вся предшествующая «Исповеди» — это рефлексия, помноженная на интеллектуальные поиски; Августин ищет истину и там, и сям, одновременно поражаясь, как слаба и немощна его душа. Две этих линии входят в мучительное противоречие: умом ты можешь понять и мир, и Бога, и суть добра и зла, но когда друзья побегут воровать в соседском саду груши, побежишь вместе с ними как миленький. Напряжение ума и бессилие воли нарастают, воздух становится все более наэлектризованным; что-то должно случиться, и ничего не происходит – герой «Исповеди» бьется головой об стенку, но истина все равно «где-то там», а воля занята черт знает чем. А дальше что-то щелкает — и Августин оказывается за периметром.

Это самое поразительное, самое необъяснимое — как происходит этот прыжок веры? Ты уже прочитал все книжки, послушал все подкасты, посмотрел всех батюшек на ютьюбе, все, казалось бы, все для себя разъяснил и доказал, раз два три — ничего не произошло. «Контент», который мы в себя вбираем — это аргументы и факты, слова и слова, но в точке обращения от тебя требуется мгновенно перепрыгнуть в другую плоскость. А как? В «Исповеди» это как-то описано: уединившись в саду (и рыдая в отчаянии) Августин вдруг слышит детский голос, который говорит: «Tolle lege, возьми и читай». Он открывает послания апостолов и видит слова: «Не в пирах и в пьянстве, не в спальнях и не в распутстве, не в ссорах и в зависти: облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти». «Я не захотел читать дальше, да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет и покой». Удивительный эпизод, сам по себе залитый каким-то сюрреальным светом: не отчет и не инструкция, которой можно последовать, а какой-то сон во сне.

Прекрасный религиовед (и когда-то мой однокурсник) Константин Антонов говорит здесь, что Августин в момент обращения открывает внутри себя особый мир, находящийся вне пространственных координат — и Бога как свет над этим миром. Можем продолжить мысль: это мир за пределами рассуждений, доказательств и объяснений; мир вне-словесного опыта. Наверное, что то такое имел в виду философ, сформулировавший максиму — о чем нельзя говорить, о том следует молчать.

Продолжим

Яков Друскин. Дневники

23.V.1967
Г. Марсель сказал: если бы не было умерших (то есть люди не умирали бы), мир был бы пустым и мертвым. — Это частный случай более общего: если бы не было бессмыслицы, жизнь была бы лишенной смысла, бессмысленной, плоской. Введенский — звезда бессмыслицы, Кьеркегор — абсурд, парадокс. Апостол Павел — безумное Божие: крест — соблазн для воли, безумие для разума; кто хочет быть мудрым в веке сем, будь безумным. Это безумие, звезда бессмыслицы — тайна, чудо и создает в жизни несколько планов, тогда жизнь имеет тайный, чудесный смысл. Когда в искушении или унынии не видишь звезды бессмыслицы, видишь только один план жизни — естественный, одну плоскость, и жизнь становится плоской, бессмысленной.

07.VI.1967
В 1933 г. я нашел термин: некоторое равновесие с небольшой погрешностью. Я искал его, кажется, больше 6 лет. Я чувствовал и тогда его религиозный смысл, полностью ясен он стал позже: прообраз погрешности — вочеловечение Бога, крест. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного. — Погрешность первоначально и была именно погрешностью, но истинное равновесие и есть равновесие с небольшой погрешностью. Погрешность — страдание
и боль бытия: и твою душу пронзит меч.

24.VII.1967
Кронекер сказал: Господь Бог создал целые числа, всё остальное — дело рук человеческих. Также можно сказать: Господь Бог создал различные звуки, всё остальное — дело рук человеческих. Многообразие звуков самих по себе — атональное. Человек вносит в это многообразие порядок: античные лады, церковные, мажор-минор.. Сочинение в тональном порядке аналогично свободе выбора — как будто бы свободно, на самом деле детерминированно: формально — композитор может выбрать любую тональность, любой лад, но не может писать вне лада, вне тональности; материально — детерминирован законами тяготения лада или тональности. В атональной музыке композитор абсолютно свободен, так как свободно сочиняет ряд из созданных Богом звуков.

17.VII.1967
Атональность жизни — невинность. Невинный живет, потому что живет, живет, чтобы жить. В грехопадении эта атональность потеряна. Тогда в грехе я вношу свою человеческую тональность в атональность сотворенной Богом жизни. Тональность, которую я вношу в атональность моей жизни, то есть порядок, которым я организую атональность моей жизни, — то высокое у людей, что мерзость перед Богом. Желая возвысить себя, лгу себе, придумывая какие-либо правила и порядок: долг, категорический императив, чистая воля, душевность, приличие, порядок. Я уже не могу жить в атональности жизни, тогда прикрываю свои прихоти, свою гордыню высокими словами, лгу себе, чтобы оправдать себя, чтобы утвердить себя, — эта мерзость перед Богом и есть лживая моя тоникализация жизни. Бог создал атональность жизни, чтобы я увидел ее Божественную серию. Но сам от себя человек не может сделать этого, все его дела, намерения, мысли тональны. Для того Бог и стал человеком, чтобы как человек открыть нам Божественную серию в атональности нашей жизни.

Яков Друскин. Дневники

29.IV.1970
Т. написала на папиросной коробке:
«Где огонь, скажи? Куда идти?
Куда?
К кому?»

02.VI.1970
Гуссерль говорит: исключить всё чужое, не я, тогда приходишь к трансцендентальному я. Как будто бы я сам, в самой глубине своей не чужой себе: я сам и есть чужой себе.

14.VI.1970
Вечером я играл Т. Баха, в том числе Бурре из партиты h-moll в французском стиле. Утром Т. рассказала мне сон, снившийся ей этой ночью: ко мне пришел Бах и сказал: я знаю, ты любишь Бурре. Я написал его для тебя за 200 лет до твоего рождения.

16.VI.1970
Жизнь неправдоподобна

На РБК Стиль — первый трейлер фильма "Лето в Бадене"

При разговоре об Александре Кайдановском нередко забывается интерес актера к живописи. Вот, например, его картина под названием «Моя семья». На ней — любимые питомцы, кот Носик и собака Зина. В них он души не чаял; как-то поехав в Испанию, пожаловался, что без Носика и Зины все немного не то.

«Секст сам говорит о том, какова реальность, которая для него имеет значение. Он описывает ее ключевое свойство как ἀνωμαλία, «неровность, неравномерность, нескладность». Мир не укладывается в человеческие мерки, не соответствует мерам нашей мысли и речи. Судя по всему, еще Тимон, ученик первого скептика Пиррона, описал реальность, в которой мы живем, тремя главными характеристиками: безразличием, шаткостью, недоступностью для окончательного суждения.

Поэтому вещи, мир, реальность для скептика всегда оказываются кривыми и косыми, поехавшими, чем-то неровным и негладким»

(удивительно, как ниточка отсюда, через много веков и со множеством остановок, тянется и к Введенскому, и к Друскину, к «равновесию с небольшой погрешностью» и к «мысли о жизни, которая не тожественна жизни»)

https://xn--r1a.website/renovatio_conf/1549

Долго ли, коротко ли, а в редакции Елены Шубиной вышла книжка Абрама Терца / Андрея Синявского «Крошка Цорес» с моим предисловием. Это сборник самого фантасмагорического, гоголевско-гофмановского Синявского — того, что он издавал под псевдонимом, или даже лучше сказать, писал под нахально-воровской литературной маской. Тут есть выдающиеся тексты — «Ты и я» или «Гололедица», где автор хитро играет со временем в рассказе, или фигурой рассказчика, или с тем, что ты, читатель, от рассказа ждешь. Но меня больше всего тронули «Мысли врасплох» (1966), собрание парадоксальных розановских миниатюр о Боге, страсти и смерти. В любой другой своей повести Терц ловкий, виртуозный, блестящий, а здесь совсем голый и беззащитный, и — если можно так сказать о литературной маске — настоящий.

124 года назад родился Юрий Николаевич Рерих (1902-1960), востоковед, этнограф, путешественник, специалист по языку и культуре Тибета, доктор филологических наук. Философ-буддолог Александр Пятигорский так вспоминал о нем:

"Говорят, он был человеком из другого мира. Ничего подобного. Я думаю, что в любом мире, и у нас, и на Западе - в равной мере - Юрий Николаевич был человеком особым. И эта особость его проявилась с первого момента. А как вы знаете, в истории России «с первого момента» фактически означает «с первого скандала», потому что других интересных моментов не было.

Итак, первый эпизод. Была создана комиссия по изданию новой серии. Собственно, это было продолжение «Библиотеки Буддики». Комиссия, конечно, состояла из людей, которые не имели никакого представления ни о чём. Им пришлось пригласить и Юрия Николаевича. Надо сказать, что всё, что эти люди делали в отношении Юрия Николаевича, им приходилось делать, они делали это против своей воли. И Юрий Николаевич этого не мог не чувствовать, но никоим образом никогда не показывал, и не потому, что он себя заставлял, а потому что в этом была его особость. Особость его исключительной, я бы сказал, буддийской личности.

Мы, естественно, всё знали о первом заседании этой комиссии, подготовительном, где руководителем был наш парторг отдела. Набросились мы на Юрия Николаевича и говорим: «Ну вот, этот бандит, разбойник с большой дороги, гэбэшник, человек поздних тридцатых...». Юрий Николаевич мягко-мягко пожал плечами и сказал: «Но вы ведь прекрасно помните буддийские тексты. Этот человек - такой же поток сознания, с такой же кармической отягчённостью, каковыми являетесь вы». Только я это сейчас говорю темпераментно, а он говорил тихо-тихо. Мы говорим опять: «Но нельзя же, ну бандит». - «О, что вы, Иван Сергеевич - я с ним недавно беседовал - по-моему, он человек духовно вполне перспективный. Если, конечно, с ним работать».

Понимаете, для нас же тогда это всё было полнейшим абсурдом. Мы думали, ну что с человеком делать, ну ничего же не видит вокруг себя. Только постепенно мы стали понимать, что это мы ничего не видели, что это мы делили всех людей на честных и негодяев, на воров и обкрадываемых. Только позднее я осознал: мы все читали буддийские тексты и ничего не воспринимали. А что мы должны были воспринимать? Только одно, и это потом Юрий Николаевич стал говорить нам совершенно чётко и открыто: «Это же о вас говорится. Вот вам не нравится этот мир, но вы же и есть этот мир. Значит, надо обо всём думать и говорить только в смысле своего собственного сознания. Вы же это и есть». И вы знаете, у нас на глазах он это стал применять на практике.

Как он говорил с высшим начальством! Он говорил с ними, с самыми отпетыми людьми, так, будто это были джентльмены высшего полёта. С этим связан второй эпизод, комичный. Был у нас один аспирант, полный недотёпа, который никогда не знал, что сказать, когда сказать, кому сказать. В довершение всех бед ещё и еврей, с такой еврейской физиономией — просто плакат для антисемита. Он держал экзамены в аспирантуру. А у нас же была своя разведка, вы понимаете, и нам донесли, что начальник отдела кадров, Александр Иванович, бывший лагерный надзиратель, уже заранее решил его завалить. И мы побежали к Юрию Николаевичу. «Юрий Николаевич, надо Борю спасать. Его этот антисемит хочет завалить в аспирантуру». — «Кто? Александр Иванович?». Мы говорим: «Да». — «Ну что вы, он добрейший человек, он мухи не обидит».

Взял и пошёл к Александру Ивановичу. Уже спустя много лет Александр Иванович, бывший надзиратель, говорил нам: «Вот вы как ко мне относились? А Юрий Николаевич пришёл, и я вдруг почувствовал себя настоящим человеком, так он со мной говорил». И что вы думаете? Был небольшой скандал на экзаменах, но Боря прошёл. Естественно, мы скоро забыли об этом, жизнь неслась своим потоком. Но знаете, эта манера! Эта манера человека, живущего в сознании и учащего молодых людей жить в сознании, а не жить в этих пошлых, как бы сейчас сказали лингвисты, оппозициях, которые разрушают сознание, которые губят сознание, которые не дают сознанию развиваться, потому что в итоге ведь всегда получается, что я прав, а тот, кого я не люблю, не прав, что я хороший, а кто-то - дурной, что я благородный человек, а кто-то - сволочь.

Это его обращение с людьми - я никогда не скажу здесь вульгарного слова как с равными - как с сознаниями, потому что ни одно сознание не может быть равным другому! Каждое сознание есть сознание само в себе. Это был первый урок. Поэтому здесь не годится ни линия личного превосходства над другими людьми, ни столь же бездарная линия выдуманного равенства, которого нет, потому что есть в каждом отдельном случае уникальность сознания, уникальность индивидуального сознания. Оно не может быть равно другому. Оно всегда есть абсолютное и особенное, со своим кармическим грузом, со своими потенциями, со своими взлётами и провалами.

Я увидел, как это постепенно входило не только в нас, но и во всех этих людей. Сначала, разумеется, мы считали, что это тоже буддизм, но с какой-то очень сильной примесью джентльменской эксцентричности. Потому что, я должен сказать, Юрий Николаевич был абсолютный джентльмен. Я не могу при этом не вспомнить, как определял джентльмена основатель дендизма Джордж Брамэл. Он говорил: «Настоящий джентльмен - это тот, с которым всем приятно. С ним приятно его генералу, если он офицер, с ним приятно его солдату, с ним приятно его кучеру, с ним приятно его парикмахеру, с ним приятно его королю». Юрий Николаевич как раз распространял вокруг себя атмосферу приятности, приятности в буквальном смысле этого слова, на санскрите - приета - почти то же самое слово со слегка другим семантическим оттенком. И вот эта приета, это стало проникать в нас".