И немного на постороннюю тему:

написал для медиа Кинопоиска о легкости невыносимого бытия, выжженной солнцем повести Камю и немного о фильме Озона

и поучаствовал в бодрейшем подкасте коллег-прокатчиков из A-ONE — о «Постороннем», как его видим мы и как увидел его Франсуа Озон

А фильм, к слову, вовсе не так уж плох. Как минимум, он черно-бел, вызывающе красив, похож на недавний сериал «Рипли» — и вообще борозды не портит

В новом выпуске нашего подкаста обсудили фильм Франсуа Озона «Посторонний» с директором по развитию музея ОБЭРИУ Юрием Сапрыкиным!

Сравнили впечатления от одноимённого романа Альбера Камю и адапатации Франсуа Озона, поговорили об ощущениях, которые вызывает фигура Мерсо, и о философии абсурда, также обсудили творчество Озона, его работу с персонажами и со стилизацией фильмов. Спросили у Юрия, нужен ли зрителю какой-то контекст для просмотра «Постороннего» в кино и чем выделяется хорошая экранизация.

Выпуск уже доступен для прослушивания по ссылке.

Бонус: подарим упаковку наших специальных дрипов от Skuratov Coffee тому, кто первый угадает, о какой экранизации в финале говорит Юрий 👀

«Посторонний» уже в кино!

Наши читатели часто (на самом деле не то чтобы) спрашивают, что бы посмотреть в нынешнем театре. Вопрос непростой, но обнаружил вот, что мой любимый спектакль как минимум прошлого года — "Воспоминание о спектакле "Русская смерть" Дмитрия Волкострелова — буквально на днях, 10 и 11 марта, дают в театре "Среда 21" (@teatr_sreda21), что редкость. Что называется, год не ходи в театр, другой не ходи, но тут сам бог велел. Тут надо только иметь в виду, что спектакли Волкострелова — мягко говоря, не "Кабала святош", это очень тонкая и лаконичная конструкция, где исполнитель на сцене один (и это сам режиссер), где много остраняющих приемов, где все помещено в рамку, как и заявлено в названии, о давно не играющемся спектакле — но тем острее от этого переживание боли, утраты и светлой, но все же печали (для меня, по крайней мере, острее). Я писал уже однажды в канале об этой колыбельной для погибающей цивилизации, не грех и повторить. А билеты дают вот тут, и обратите внимание — это уже завтра и послезавтра

Заглянул на философский подкаст к Евгению Цуркану (@telegaseneca) и Севе Ловкачеву (@shylobster), поговорили о том, какая странная штука время

Юрий Сапрыкин: На обложке мы видим картину флорентийского художника Беноццо Гоццоли. Это, возможно, самый знаменитый эпизод из жизнеописания Франциска — здесь он проповедует птицам. Почему именно эта работа?

Ольга Седакова: Вы увидите, что мое вступление начинается как раз с птиц, потому что, когда Франциск умирал, ночью прилетели жаворонки. Жаворонки. Ночью. А жаворонки — утренние птицы. И вот они слетелись, чтобы с ним проститься.

Птицы — это постоянный мотив жизни Франциска. И он сам сравнивал не раз монаха с птицей. Он, как птица, не должен ничего иметь.

Почему эта работа Беноццо мне нравится? Франциск здесь не один, за ним стоит брат, который его слушает. Мне хотелось показать Франциска как неодинокого человека. Его отличие от многих других святых в том, что он не отшельник, не человек, выбравший затворничество и одиночество, а с самого начала окруженный близкими братьями, друзьями.
_________

С большим удовольствием смотрим разговор Ольги Седаковой и Юрия Сапрыкина о книге «Франциск и его братья», который опубликовали в ВК видео.

Время единственное что вне нас не существует. Оно поглощает все существующее вне нас. Тут наступает ночь ума. Время всходит над нами как звезда. Закинем свои мысленные головы, то есть умы. Глядите оно стало видимым. Оно всходит над нами как ноль. Оно все превращает в ноль. (Последняя надежда — Христос Воскрес.) Христос Воскрес — последняя надежда.

Александр Введенский

Необязательное открытие дня: речь Деппа про рыбу в начале Arizona Dream (и трек Игги Попа в финале) Кустурица взял из «Чевенгура» Платонова (пруф). Вот как в оригинале: «Этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: «Гляди — премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет — она все уже знает»

«У Юрия Трифонова есть рассказ «Недолгое пребывание в камере пыток», где он в 1964 году едет корреспондентом на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. И там в начале есть фраза: «Мне казалось, что о спорте можно писать так же серьезно, как о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Мне кажется, Вася до конца жизни думал, что о спорте можно говорить так же серьезно, как о гробнице Медичи»

Поговорили со Станиславом Гридасовым (@stg_50) про собранную им «Книгу Уткина» — сборник воспоминаний о выдающемся журналисте и о том, как незаметно уходило его время

Самые небольшие экспонаты выставки «Неполное собрание» могут нести дивные открытия.

«Удивительная кошка» и не менее удивительная история публикации одноименного стихотворения от директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина.

Внезапная и редкая версия всем известного произведения Даниила Хармса, напечатанная в 1944 году (уже после второго ареста и смерти автора стихов в блокадном Ленинграде) — из коллекции Музея ОБЭРИУ.

#обэриу_коллекция

Знакомые прислали дискуссию в фб искусствоведа Павла Герасименко, инспирированную предыдущим видео про несчастную кошку — о том, уместно ли говорить об обэриутах как детских писателях, выставлять их детские книжки и т д. Ведь они были вообще не про это, а в журнал «Еж» писали только ради денег. Я скорее согласен с этой постановкой вопроса, но вспомнилась одна история. По воспоминаниям, сочиняя стихотворение про 44 веселых чижа, Хармс держал в голове аллегретто из 7 симфонии Бетховена — и впоследствии не раз напевал «Чиж поломойка, чиж судомойка» на этот патетический мотив. Аллегретто из 7 симфонии — это музыка, которую в моем детстве играли на ТВ в дни траура по умершим генсекам (оркестр Московской филармонии, дирижер Дмитрий Китаенко), музыка, которую взял Абдрашитов для сцены ночного купания в «Параде планет». Траурный марш. Торжественное отпевание. Прощание с жизнью. Не будем говорить за всех чинарей, но Хармс (и, пожалуй, Олейников) одновременно держали в уме то и это, и ни слов, ни музыки из этой песни не выкинешь