Про «Исповедь» Августина часто говорят, что это первая в европейской литературе автобиография; это не совсем так. Мемуары встречались и в античности, но касались они внешней стороны дела: полководец идет в поход, а вернувшись, пишет «Анабасис» или «Записки о галльской войне». Августин — первый, у кого действие разворачивается внутри, в эхо-камере собственной души, в области невидимой, а порой несказуемой. «Исповедь» — тоже своего рода хроника опасной экспедиции: герой долго ходит по кривым неторным тропам, чтобы выйти на финише к свету; в этой точке он находит не море, как греки у Ксенофонта, а Бога. Это путь от невинности к невежеству, раздробленности и запутанности («я заблудился в сумрачном лесу»), а от них к обретению себя в Боге. «Исповедь» закончена где-то к 400 году, в это время Августин — епископ в Северной Африке, он управляет обширной и беспокойной епархией, решает споры прихожан, сражается с ересиархами, пишет полемические трактаты и обличительные письма, да и просто живет , как сейчас принято говорить, в довольно-таки «турбулентное время»; ничего этого, однако, в «Исповеди» нет. Отчет о прожитой жизни заканчивается обращением и крещением в 386 году, остальное — несущественные подробности, оставленные за скобками.

Обращение — очевидная кульминация «Исповеди», та точка, в которой Августин растерянный и бессильный становится собранным и цельным. Вся предшествующая «Исповеди» — это рефлексия, помноженная на интеллектуальные поиски; Августин ищет истину и там, и сям, одновременно поражаясь, как слаба и немощна его душа. Две этих линии входят в мучительное противоречие: умом ты можешь понять и мир, и Бога, и суть добра и зла, но когда друзья побегут воровать в соседском саду груши, побежишь вместе с ними как миленький. Напряжение ума и бессилие воли нарастают, воздух становится все более наэлектризованным; что-то должно случиться, и ничего не происходит – герой «Исповеди» бьется головой об стенку, но истина все равно «где-то там», а воля занята черт знает чем. А дальше что-то щелкает — и Августин оказывается за периметром.

Это самое поразительное, самое необъяснимое — как происходит этот прыжок веры? Ты уже прочитал все книжки, послушал все подкасты, посмотрел всех батюшек на ютьюбе, все, казалось бы, все для себя разъяснил и доказал, раз два три — ничего не произошло. «Контент», который мы в себя вбираем — это аргументы и факты, слова и слова, но в точке обращения от тебя требуется мгновенно перепрыгнуть в другую плоскость. А как? В «Исповеди» это как-то описано: уединившись в саду (и рыдая в отчаянии) Августин вдруг слышит детский голос, который говорит: «Tolle lege, возьми и читай». Он открывает послания апостолов и видит слова: «Не в пирах и в пьянстве, не в спальнях и не в распутстве, не в ссорах и в зависти: облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти». «Я не захотел читать дальше, да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет и покой». Удивительный эпизод, сам по себе залитый каким-то сюрреальным светом: не отчет и не инструкция, которой можно последовать, а какой-то сон во сне.

Прекрасный религиовед (и когда-то мой однокурсник) Константин Антонов говорит здесь, что Августин в момент обращения открывает внутри себя особый мир, находящийся вне пространственных координат — и Бога как свет над этим миром. Можем продолжить мысль: это мир за пределами рассуждений, доказательств и объяснений; мир вне-словесного опыта. Наверное, что то такое имел в виду философ, сформулировавший максиму — о чем нельзя говорить, о том следует молчать.

Продолжим

Яков Друскин. Дневники

23.V.1967
Г. Марсель сказал: если бы не было умерших (то есть люди не умирали бы), мир был бы пустым и мертвым. — Это частный случай более общего: если бы не было бессмыслицы, жизнь была бы лишенной смысла, бессмысленной, плоской. Введенский — звезда бессмыслицы, Кьеркегор — абсурд, парадокс. Апостол Павел — безумное Божие: крест — соблазн для воли, безумие для разума; кто хочет быть мудрым в веке сем, будь безумным. Это безумие, звезда бессмыслицы — тайна, чудо и создает в жизни несколько планов, тогда жизнь имеет тайный, чудесный смысл. Когда в искушении или унынии не видишь звезды бессмыслицы, видишь только один план жизни — естественный, одну плоскость, и жизнь становится плоской, бессмысленной.

07.VI.1967
В 1933 г. я нашел термин: некоторое равновесие с небольшой погрешностью. Я искал его, кажется, больше 6 лет. Я чувствовал и тогда его религиозный смысл, полностью ясен он стал позже: прообраз погрешности — вочеловечение Бога, крест. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного. — Погрешность первоначально и была именно погрешностью, но истинное равновесие и есть равновесие с небольшой погрешностью. Погрешность — страдание
и боль бытия: и твою душу пронзит меч.

24.VII.1967
Кронекер сказал: Господь Бог создал целые числа, всё остальное — дело рук человеческих. Также можно сказать: Господь Бог создал различные звуки, всё остальное — дело рук человеческих. Многообразие звуков самих по себе — атональное. Человек вносит в это многообразие порядок: античные лады, церковные, мажор-минор.. Сочинение в тональном порядке аналогично свободе выбора — как будто бы свободно, на самом деле детерминированно: формально — композитор может выбрать любую тональность, любой лад, но не может писать вне лада, вне тональности; материально — детерминирован законами тяготения лада или тональности. В атональной музыке композитор абсолютно свободен, так как свободно сочиняет ряд из созданных Богом звуков.

17.VII.1967
Атональность жизни — невинность. Невинный живет, потому что живет, живет, чтобы жить. В грехопадении эта атональность потеряна. Тогда в грехе я вношу свою человеческую тональность в атональность сотворенной Богом жизни. Тональность, которую я вношу в атональность моей жизни, то есть порядок, которым я организую атональность моей жизни, — то высокое у людей, что мерзость перед Богом. Желая возвысить себя, лгу себе, придумывая какие-либо правила и порядок: долг, категорический императив, чистая воля, душевность, приличие, порядок. Я уже не могу жить в атональности жизни, тогда прикрываю свои прихоти, свою гордыню высокими словами, лгу себе, чтобы оправдать себя, чтобы утвердить себя, — эта мерзость перед Богом и есть лживая моя тоникализация жизни. Бог создал атональность жизни, чтобы я увидел ее Божественную серию. Но сам от себя человек не может сделать этого, все его дела, намерения, мысли тональны. Для того Бог и стал человеком, чтобы как человек открыть нам Божественную серию в атональности нашей жизни.

Яков Друскин. Дневники

29.IV.1970
Т. написала на папиросной коробке:
«Где огонь, скажи? Куда идти?
Куда?
К кому?»

02.VI.1970
Гуссерль говорит: исключить всё чужое, не я, тогда приходишь к трансцендентальному я. Как будто бы я сам, в самой глубине своей не чужой себе: я сам и есть чужой себе.

14.VI.1970
Вечером я играл Т. Баха, в том числе Бурре из партиты h-moll в французском стиле. Утром Т. рассказала мне сон, снившийся ей этой ночью: ко мне пришел Бах и сказал: я знаю, ты любишь Бурре. Я написал его для тебя за 200 лет до твоего рождения.

16.VI.1970
Жизнь неправдоподобна

На РБК Стиль — первый трейлер фильма "Лето в Бадене"

При разговоре об Александре Кайдановском нередко забывается интерес актера к живописи. Вот, например, его картина под названием «Моя семья». На ней — любимые питомцы, кот Носик и собака Зина. В них он души не чаял; как-то поехав в Испанию, пожаловался, что без Носика и Зины все немного не то.

«Секст сам говорит о том, какова реальность, которая для него имеет значение. Он описывает ее ключевое свойство как ἀνωμαλία, «неровность, неравномерность, нескладность». Мир не укладывается в человеческие мерки, не соответствует мерам нашей мысли и речи. Судя по всему, еще Тимон, ученик первого скептика Пиррона, описал реальность, в которой мы живем, тремя главными характеристиками: безразличием, шаткостью, недоступностью для окончательного суждения.

Поэтому вещи, мир, реальность для скептика всегда оказываются кривыми и косыми, поехавшими, чем-то неровным и негладким»

(удивительно, как ниточка отсюда, через много веков и со множеством остановок, тянется и к Введенскому, и к Друскину, к «равновесию с небольшой погрешностью» и к «мысли о жизни, которая не тожественна жизни»)

https://xn--r1a.website/renovatio_conf/1549

Долго ли, коротко ли, а в редакции Елены Шубиной вышла книжка Абрама Терца / Андрея Синявского «Крошка Цорес» с моим предисловием. Это сборник самого фантасмагорического, гоголевско-гофмановского Синявского — того, что он издавал под псевдонимом, или даже лучше сказать, писал под нахально-воровской литературной маской. Тут есть выдающиеся тексты — «Ты и я» или «Гололедица», где автор хитро играет со временем в рассказе, или фигурой рассказчика, или с тем, что ты, читатель, от рассказа ждешь. Но меня больше всего тронули «Мысли врасплох» (1966), собрание парадоксальных розановских миниатюр о Боге, страсти и смерти. В любой другой своей повести Терц ловкий, виртуозный, блестящий, а здесь совсем голый и беззащитный, и — если можно так сказать о литературной маске — настоящий.

124 года назад родился Юрий Николаевич Рерих (1902-1960), востоковед, этнограф, путешественник, специалист по языку и культуре Тибета, доктор филологических наук. Философ-буддолог Александр Пятигорский так вспоминал о нем:

"Говорят, он был человеком из другого мира. Ничего подобного. Я думаю, что в любом мире, и у нас, и на Западе - в равной мере - Юрий Николаевич был человеком особым. И эта особость его проявилась с первого момента. А как вы знаете, в истории России «с первого момента» фактически означает «с первого скандала», потому что других интересных моментов не было.

Итак, первый эпизод. Была создана комиссия по изданию новой серии. Собственно, это было продолжение «Библиотеки Буддики». Комиссия, конечно, состояла из людей, которые не имели никакого представления ни о чём. Им пришлось пригласить и Юрия Николаевича. Надо сказать, что всё, что эти люди делали в отношении Юрия Николаевича, им приходилось делать, они делали это против своей воли. И Юрий Николаевич этого не мог не чувствовать, но никоим образом никогда не показывал, и не потому, что он себя заставлял, а потому что в этом была его особость. Особость его исключительной, я бы сказал, буддийской личности.

Мы, естественно, всё знали о первом заседании этой комиссии, подготовительном, где руководителем был наш парторг отдела. Набросились мы на Юрия Николаевича и говорим: «Ну вот, этот бандит, разбойник с большой дороги, гэбэшник, человек поздних тридцатых...». Юрий Николаевич мягко-мягко пожал плечами и сказал: «Но вы ведь прекрасно помните буддийские тексты. Этот человек - такой же поток сознания, с такой же кармической отягчённостью, каковыми являетесь вы». Только я это сейчас говорю темпераментно, а он говорил тихо-тихо. Мы говорим опять: «Но нельзя же, ну бандит». - «О, что вы, Иван Сергеевич - я с ним недавно беседовал - по-моему, он человек духовно вполне перспективный. Если, конечно, с ним работать».

Понимаете, для нас же тогда это всё было полнейшим абсурдом. Мы думали, ну что с человеком делать, ну ничего же не видит вокруг себя. Только постепенно мы стали понимать, что это мы ничего не видели, что это мы делили всех людей на честных и негодяев, на воров и обкрадываемых. Только позднее я осознал: мы все читали буддийские тексты и ничего не воспринимали. А что мы должны были воспринимать? Только одно, и это потом Юрий Николаевич стал говорить нам совершенно чётко и открыто: «Это же о вас говорится. Вот вам не нравится этот мир, но вы же и есть этот мир. Значит, надо обо всём думать и говорить только в смысле своего собственного сознания. Вы же это и есть». И вы знаете, у нас на глазах он это стал применять на практике.

Как он говорил с высшим начальством! Он говорил с ними, с самыми отпетыми людьми, так, будто это были джентльмены высшего полёта. С этим связан второй эпизод, комичный. Был у нас один аспирант, полный недотёпа, который никогда не знал, что сказать, когда сказать, кому сказать. В довершение всех бед ещё и еврей, с такой еврейской физиономией — просто плакат для антисемита. Он держал экзамены в аспирантуру. А у нас же была своя разведка, вы понимаете, и нам донесли, что начальник отдела кадров, Александр Иванович, бывший лагерный надзиратель, уже заранее решил его завалить. И мы побежали к Юрию Николаевичу. «Юрий Николаевич, надо Борю спасать. Его этот антисемит хочет завалить в аспирантуру». — «Кто? Александр Иванович?». Мы говорим: «Да». — «Ну что вы, он добрейший человек, он мухи не обидит».

Взял и пошёл к Александру Ивановичу. Уже спустя много лет Александр Иванович, бывший надзиратель, говорил нам: «Вот вы как ко мне относились? А Юрий Николаевич пришёл, и я вдруг почувствовал себя настоящим человеком, так он со мной говорил». И что вы думаете? Был небольшой скандал на экзаменах, но Боря прошёл. Естественно, мы скоро забыли об этом, жизнь неслась своим потоком. Но знаете, эта манера! Эта манера человека, живущего в сознании и учащего молодых людей жить в сознании, а не жить в этих пошлых, как бы сейчас сказали лингвисты, оппозициях, которые разрушают сознание, которые губят сознание, которые не дают сознанию развиваться, потому что в итоге ведь всегда получается, что я прав, а тот, кого я не люблю, не прав, что я хороший, а кто-то - дурной, что я благородный человек, а кто-то - сволочь.

Это его обращение с людьми - я никогда не скажу здесь вульгарного слова как с равными - как с сознаниями, потому что ни одно сознание не может быть равным другому! Каждое сознание есть сознание само в себе. Это был первый урок. Поэтому здесь не годится ни линия личного превосходства над другими людьми, ни столь же бездарная линия выдуманного равенства, которого нет, потому что есть в каждом отдельном случае уникальность сознания, уникальность индивидуального сознания. Оно не может быть равно другому. Оно всегда есть абсолютное и особенное, со своим кармическим грузом, со своими потенциями, со своими взлётами и провалами.

Я увидел, как это постепенно входило не только в нас, но и во всех этих людей. Сначала, разумеется, мы считали, что это тоже буддизм, но с какой-то очень сильной примесью джентльменской эксцентричности. Потому что, я должен сказать, Юрий Николаевич был абсолютный джентльмен. Я не могу при этом не вспомнить, как определял джентльмена основатель дендизма Джордж Брамэл. Он говорил: «Настоящий джентльмен - это тот, с которым всем приятно. С ним приятно его генералу, если он офицер, с ним приятно его солдату, с ним приятно его кучеру, с ним приятно его парикмахеру, с ним приятно его королю». Юрий Николаевич как раз распространял вокруг себя атмосферу приятности, приятности в буквальном смысле этого слова, на санскрите - приета - почти то же самое слово со слегка другим семантическим оттенком. И вот эта приета, это стало проникать в нас".

Вчера в Музее ОБЭРИУ Екатерина Андреева представляла свою книгу «Заумный Петербург» — и, в частности, упомянула апокрифическую историю про Петра I: «по легенде, он любил начать день, гуляя вокруг Готторпского глобуса и сидя в нем: в пустоте огромного земного шара, едва разбирая взглядом в темноте вокруг себя на земной изнанке небесный свод в неуловимости бега времени, припоминая материки и океаны и дальше движение Невы под балтийским небом. Андрей Нартов бывал при этом и записал парадоксальный путь мысли Петра, стремившейся из стесненного пространства глобуса: «Государь Блументросту, мужу ученому, сказал: «Мы теперь есть в большом мире. Этот мир есть в нас, тако миры суть в мире»

Концерт Канье Уэста, из всех мест в России выпавший именно городу Петра, казалось бы, тоже призван засвидетельствовать, что «мы теперь есть в большом мире», хотя бы таким странным краешком. Да и сценический дизайн шоу очевидно наследует петровским традициям: как известно, Канье натурально вылезает из глобуса и гуляет далее по материкам и океанам. Хотя, возможно, для петербуржцев в дни концерта будет более актуальна другая практика, указанная Андреевой: она вспоминает, как художник Евгений Михнов-Войтенко в 1973 году советовал некоему поэту «побыть в нуле».

Отремонтированную копию Готторпкого глобуса, кстати, выставили недавно в специальной башенке Кунсткамеры, из деталей, помнящих Петра, там осталась одна дверь, но в принципе, есть где обнулиться

Сегодня под конец концерта Федоров затянул «Птицу», и я вспомнил, как услышал ее впервые. Ну то есть, не совсем впервые: они играли уже эту программу в клубе «Не бей копытом» на Шаболовской, потом Лаэртский крутил новый альбом на «Эхе Москвы», но вот именно в день релиза я оказался в казарме Кантемировской дивизии, на сборах после военной кафедры. Подробности нашей горе-службы приводить не буду, но были и приятные моменты: однажды из Москвы приехали друзья-однокурсники, привезли несколько бутылок крепкого напитка и две свежекупленных кассеты — Моррисси «Vauxhall and I» и собственно «Птицу». Чтобы не привлекать внимание соседей по казарме, напиток выпили за воротами, новинку манерного британского эстета однополчане проигнорировали, а вот «Аукцыон» привлек их внимание. «Это что-то вроде «Гражданки»?» — спросили они, и через считанные минуты кассете приделали ноги.

Как сейчас понятно, «Птица» была последним приветом из веселого мира фестивалей рок-клуба, «Записок рок-дилетанта», фильма «Асса» и прочих перестроечных надежд — или, как писал Пелевин в год записи альбома, мира «вечных духовных вопросов, заданных в уродливо-пародийной форме». 1993-1994-й как раз и стали водоразделом между тем миром и этим, и песня «Все вертится» не предвещала новые зори, как тогда казалось, а подводила черту под старыми, дальше началось совсем собачье время. Кстати, от выхода «Птицы» до сегодня прошло столько же времени, сколько от полета Гагарина до расстрела Белого дома — дичь какая-то!

Потом на сборах я слушал альбом каждый день, трек за треком, во время утреннего построения, пробежки вокруг плаца, занятий по строевой и т д — свободные от занятий старослужащие включали «Птицу» то в одном, то в другом окне. Так и сейчас — жизнь идет, а в ней время от времени открывается окошко, и там поет Федоров. Дембель, известно, тоскует по гражданке — а на кассете с «Птицей» было (и остается) что-то вроде нее

Яков Друскин. Дневники

10.VII.1968
Вчера — о двух путях к полноте времен — В[веденский] и X[армс].
В. Есть только сейчас. Это сейчас и есть полнота времен. Поэтому он и терял свои вещи: написанные, они для него уже не сейчас, значит ничто. Это можно назвать интенсивной полнотой времени.
X. Сейчас — экстенсивное тожество прошлого, настоящего, будущего. Тогда всё, что он писал, даже ничего не говорящая запись о том, какая у него была температура, в определенный день и час, — свидетели его жизни. Так как у него всегда был примат жизни над искусством, то X. сохранял всё записанное. Некоторые вещи сохранились с его надписью: плохо. Он всё же не уничтожал их. Накануне последнего ареста, ожидая фининспектора, Марина сказала: вынесем из комнаты круглый обеденный стол. Хармсу не хотелось, он сказал: вынесем стол — случится несчастье. Но всё же стол вынесли. На следующий день его арестовали. Я не говорю, что между вынесением стола и арестом была причинная связь. Но я верю, что существует высшая, неизвестная нам связь — провиденциальная. Стол был тоже свидетелем жизни Д. И., тоже входил в сейчас его жизни.
Еще Николай Кузанский говорил, что абсолютная полнота и абсолютная пустота совпадают: coincidentia oppositorum. В. жил в абсолютной пустоте: негде приклонить голову, быть не при деле, «настоящее время — час до смерти» (Введенский). И то, что Т. сказала: после победы женщины бросали его…. У X. было немного женщин, а по существу, ни одной. Но его женские связи, включая и Марину, входили конкретно в его жизнь, тоже были свидетелями его жизни, так же как и стол, который он не хотел вынести, как его мундштуки и трубки, как его любые, иногда безразличные и как будто неинтересные записи. Всё это экстенсивная полнота жизни…. И оба пути — один путь: тожество различного, то есть то же самое в различном, coincidentia oppositorum: эсхатологическое сейчас в интенсивной и в экстенсивной форме, в опустошении от всего и в сохранении всего

11 сентября в 19:00, в рамках проекта «Охота на растворимую рыбу» приглашаем на выступление Юрия Сапрыкина «Как сохранить в музее странность ОБЭРИУ». Юрий Геннадьевич Сапрыкин — российский журналист, медиаменеджер, музыкальный критик и общественный деятель. Директор по развитию музея ОБЭРИУ в Санкт-Петербурге.