На канале музея AZ выложили наш разговор с Александром Терентьевичем Ивановым о книге Генри Торо "Уолден, или Жизнь в лесу". Я искренне сожалею, что не существует канала или радиоволны, где А.Т. рассказывал бы о чем угодно круглые сутки. Жизнь несовершенна! Но может быть, новое видео хотя бы отчасти закроет эту прореху на ткани бытия

В этом канале время от времени возникает имя Блаженного Августина, внимательный читатель мог уяснить, что я занимался этим автором в университете, потом иногда возвращался к нему, по поводу и без — помню лекцию с претенциозным названием «Музыка и слова Блаженного Августина»; проходила она в галерее на Солянке, а среди слушателей оказался приехавший на велосипеде Олег Кулик. Недавно вот прошла ридинг-группа по «Исповеди» в Страдариуме, и не без успеха. Хочется разобраться, почему меня так тянет к этому отцу церкви, предельно далекому по вектору мысли и жизни. Дать отчет, хотя бы самому себе. Попробую написать об этом в несколько приемов, если про Августина не интересно, сразу проматывайте.

Началось все легко и глупо, как многое в 1990 году. У меня был родственник, не очень близкий и плохо знакомый, однажды родители попросили зайти к нему, что-то отдать или принести. Жил он в маленькой комнате в коммуналке, из мебели — стол, два стула и книжный шкаф. На столе таинственно светился темно синий кристалл, в шкафу стояли Новый Завет, Упанишады и много томов «Философского наследия». Звали родственника Владимир Ильич. В.И. был художник, мудрец и аскет  — нередкое для позднего СССР сочетание, но дело происходило в промышленном райцентре, так что. Говорят, отцы города из горкома-горисполкома втайне ходили к нему за советом и снабжали средствами к существованию, покупая картины. Хотя особых средств не требовалось — из еды на столе были только сушки и особым образом заваренный зеленый чай, самого дешевого сорта; кажется, эту технологию В.И. освоил в колонии. Мы вели долгие беседы о таких материях, о которых мне не доводилось разговаривать ни до, ни после; не было подходящей ситуации и собеседника. Вспоминаю сейчас об этих разговорах, читая дневники Друскина. Однажды я пожаловался, что боюсь загреметь в армию, время было такое — Афган, очерки о дедовщине в перестроечной прессе, повесть «Сто дней до приказа». В.И. спокойно посмотрел на меня: «Сократ сказал однажды — если я не соблюдаю закон, как я могу учить справедливости?». Помню еще, что ему заранее не понравился фильм «Игла», который он не собирался смотреть: зачем тащить на экран, а значит, в человеческие души абсолютное зло? Под впечатлением от этих разговоров я решил идти на философский, мне показалось, что у каждого человека этой профессии сами собой образуются такие же келья и шкаф. Такая же жизнь. Этого, конечно, не произошло.

Когда я засобирался в Москву, В.И. зашел ко мне домой и, не переступая порога, отдал в порядке напутствия три книжки — двухтомный «Круг чтения» Толстого и «Эстетику Аврелия Августина» Виктора Васильевича Бычкова. Выбор меня удивил: Толстой еще понятно, а это что такое. Книжка про Августина была испещрена пометками В.И. на полях, рассматривать их было интересно. Когда пришло время выбирать первую курсовую, я подумал, что Августин, кем бы он ни был, это подходящий вариант: по крайней мере, книга про него уже стоит на полке, не надо мотаться в читальный зал. Можно увидеть в этом легкомыслие и безответственность, и конечно же, это они и были. Но мне нравится думать, что было здесь и другое — то, что называется «предаться Воле Божией»; раз книжка попала мне в руки, тем более, из рук В.И., в этом должен быть смысл, надо ему довериться. Уже после смерти В.И. общие родственники передали мне тетрадки с его стихами и трактатами: посмотри, может, получится где-то издать. Но мы ленивы и нелюбопытны: даже не представляю, где сейчас может быть эта рукопись. Картина В.И. до сих пор висит у меня над столом.

Про Августина продолжим

Не в духе я.

1889 год, 9 июля
60 лет

Про «Исповедь» Августина часто говорят, что это первая в европейской литературе автобиография; это не совсем так. Мемуары встречались и в античности, но касались они внешней стороны дела: полководец идет в поход, а вернувшись, пишет «Анабасис» или «Записки о галльской войне». Августин — первый, у кого действие разворачивается внутри, в эхо-камере собственной души, в области невидимой, а порой несказуемой. «Исповедь» — тоже своего рода хроника опасной экспедиции: герой долго ходит по кривым неторным тропам, чтобы выйти на финише к свету; в этой точке он находит не море, как греки у Ксенофонта, а Бога. Это путь от невинности к невежеству, раздробленности и запутанности («я заблудился в сумрачном лесу»), а от них к обретению себя в Боге. «Исповедь» закончена где-то к 400 году, в это время Августин — епископ в Северной Африке, он управляет обширной и беспокойной епархией, решает споры прихожан, сражается с ересиархами, пишет полемические трактаты и обличительные письма, да и просто живет , как сейчас принято говорить, в довольно-таки «турбулентное время»; ничего этого, однако, в «Исповеди» нет. Отчет о прожитой жизни заканчивается обращением и крещением в 386 году, остальное — несущественные подробности, оставленные за скобками.

Обращение — очевидная кульминация «Исповеди», та точка, в которой Августин растерянный и бессильный становится собранным и цельным. Вся предшествующая «Исповеди» — это рефлексия, помноженная на интеллектуальные поиски; Августин ищет истину и там, и сям, одновременно поражаясь, как слаба и немощна его душа. Две этих линии входят в мучительное противоречие: умом ты можешь понять и мир, и Бога, и суть добра и зла, но когда друзья побегут воровать в соседском саду груши, побежишь вместе с ними как миленький. Напряжение ума и бессилие воли нарастают, воздух становится все более наэлектризованным; что-то должно случиться, и ничего не происходит – герой «Исповеди» бьется головой об стенку, но истина все равно «где-то там», а воля занята черт знает чем. А дальше что-то щелкает — и Августин оказывается за периметром.

Это самое поразительное, самое необъяснимое — как происходит этот прыжок веры? Ты уже прочитал все книжки, послушал все подкасты, посмотрел всех батюшек на ютьюбе, все, казалось бы, все для себя разъяснил и доказал, раз два три — ничего не произошло. «Контент», который мы в себя вбираем — это аргументы и факты, слова и слова, но в точке обращения от тебя требуется мгновенно перепрыгнуть в другую плоскость. А как? В «Исповеди» это как-то описано: уединившись в саду (и рыдая в отчаянии) Августин вдруг слышит детский голос, который говорит: «Tolle lege, возьми и читай». Он открывает послания апостолов и видит слова: «Не в пирах и в пьянстве, не в спальнях и не в распутстве, не в ссорах и в зависти: облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти». «Я не захотел читать дальше, да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет и покой». Удивительный эпизод, сам по себе залитый каким-то сюрреальным светом: не отчет и не инструкция, которой можно последовать, а какой-то сон во сне.

Прекрасный религиовед (и когда-то мой однокурсник) Константин Антонов говорит здесь, что Августин в момент обращения открывает внутри себя особый мир, находящийся вне пространственных координат — и Бога как свет над этим миром. Можем продолжить мысль: это мир за пределами рассуждений, доказательств и объяснений; мир вне-словесного опыта. Наверное, что то такое имел в виду философ, сформулировавший максиму — о чем нельзя говорить, о том следует молчать.

Продолжим

Дарья Мезенцева «Николай Заболоцкий»

мы живем как запертые в ящике
прошлогодники ненастоящики
но всамделишно стучатся иногда
к нам луна чужая и вода

дымка атомов мистическая гладь
колебаний тени как нам понимать

куда заводит медленная река
глубоководный страх
не бойтесь мы незаметней малька
в ее тартарарах

и ничтожнее чепухи
которая наверху
и безымяннее блохи
которая на слуху

и с нами легче себя луна
вода и река теней
не бойтесь мы разглядим со дна
как станет еще страшней

с толстой сумкой на ремне
мотыльки плывут по мне
гусеницы ящерки
в неподвижном ящике —

мир наждачный голубой
поедаемый собой

свет барачный розовый
в роще той березовой


из новой книжки издательства Ивана Лимбаха

Яков Друскин. Дневники

23.V.1967
Г. Марсель сказал: если бы не было умерших (то есть люди не умирали бы), мир был бы пустым и мертвым. — Это частный случай более общего: если бы не было бессмыслицы, жизнь была бы лишенной смысла, бессмысленной, плоской. Введенский — звезда бессмыслицы, Кьеркегор — абсурд, парадокс. Апостол Павел — безумное Божие: крест — соблазн для воли, безумие для разума; кто хочет быть мудрым в веке сем, будь безумным. Это безумие, звезда бессмыслицы — тайна, чудо и создает в жизни несколько планов, тогда жизнь имеет тайный, чудесный смысл. Когда в искушении или унынии не видишь звезды бессмыслицы, видишь только один план жизни — естественный, одну плоскость, и жизнь становится плоской, бессмысленной.

07.VI.1967
В 1933 г. я нашел термин: некоторое равновесие с небольшой погрешностью. Я искал его, кажется, больше 6 лет. Я чувствовал и тогда его религиозный смысл, полностью ясен он стал позже: прообраз погрешности — вочеловечение Бога, крест. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного. — Погрешность первоначально и была именно погрешностью, но истинное равновесие и есть равновесие с небольшой погрешностью. Погрешность — страдание
и боль бытия: и твою душу пронзит меч.

24.VII.1967
Кронекер сказал: Господь Бог создал целые числа, всё остальное — дело рук человеческих. Также можно сказать: Господь Бог создал различные звуки, всё остальное — дело рук человеческих. Многообразие звуков самих по себе — атональное. Человек вносит в это многообразие порядок: античные лады, церковные, мажор-минор.. Сочинение в тональном порядке аналогично свободе выбора — как будто бы свободно, на самом деле детерминированно: формально — композитор может выбрать любую тональность, любой лад, но не может писать вне лада, вне тональности; материально — детерминирован законами тяготения лада или тональности. В атональной музыке композитор абсолютно свободен, так как свободно сочиняет ряд из созданных Богом звуков.

17.VII.1967
Атональность жизни — невинность. Невинный живет, потому что живет, живет, чтобы жить. В грехопадении эта атональность потеряна. Тогда в грехе я вношу свою человеческую тональность в атональность сотворенной Богом жизни. Тональность, которую я вношу в атональность моей жизни, то есть порядок, которым я организую атональность моей жизни, — то высокое у людей, что мерзость перед Богом. Желая возвысить себя, лгу себе, придумывая какие-либо правила и порядок: долг, категорический императив, чистая воля, душевность, приличие, порядок. Я уже не могу жить в атональности жизни, тогда прикрываю свои прихоти, свою гордыню высокими словами, лгу себе, чтобы оправдать себя, чтобы утвердить себя, — эта мерзость перед Богом и есть лживая моя тоникализация жизни. Бог создал атональность жизни, чтобы я увидел ее Божественную серию. Но сам от себя человек не может сделать этого, все его дела, намерения, мысли тональны. Для того Бог и стал человеком, чтобы как человек открыть нам Божественную серию в атональности нашей жизни.