Три вопроса Юрию Сапрыкину
В бесконечной чистке снега освобождается голова и приходят неожиданные простые мысли. Почему я не могу без повода задать вопросы тем, кому мне хочется и важно их задать, – подумала я и начала. Спасибо, Юра, for being first и вообще.

Что значит жить по совести?
Я долго думал, что «нравственные законы» — это что-то такое, о чем мы узнаем от родителей, или из книг, или из проповедей. Советы старейшин, как вести себя хорошо. А «нравственный закон внутри нас» — это когда мы переносим эти правила внутрь, вырубаем в себе, как в граните, или доходим до них своим умом. Наверное, все так и есть.
Но со временем мне стало казаться (и ей богу, я не первый, и даже не сто миллионов первый человек, кому так кажется), что нравственные законы так же объективны и независимы от книжек и родителей, как и физические. Есть силовые линии, вдоль которых естественным образом движутся наши души. Наша воля, желания или практические соображения часто заставляют отклоняться от этих линий — и тогда нам (возможно, не сразу) становится плохо. А внутри нас существует некая невидимая инстанция, которая чувствует и эти линии, и наши от них отклонения, она об этом сигнализирует, стучится в наше сознание. Мы с нею можем сверяться, совещаться, а можем полностью её заглушить. Так вот, жить по совести — значит слышать эту инстанцию. Может быть, даже не слушаться беспрекословно, так не всегда получается, но постоянно с нею сверяться. Прислушиваться, не пришло ли от неё пуш-уведомление.

Какой невидимый читатель сидит у вас за спиной, когда вы пишете, и что он чаще всего вам шепчет?
Полагаю, что это и есть та самая невидимая инстанция, и она даже не чаще всего, а просто-таки постоянно бубнит: «Что за чушь ты пишешь? Какая-то бездонная глупость! И банальность! И слова избитые, и стоят коряво. Зачем ты вообще этим занимаешься? Не умеешь — не берись!»

Путешествие мечты или что бы вы хотели увидеть из почти недоступного
Сейчас круг почти недоступного расширился настолько, что хочется просто сосредоточиться на разглядывании красот Золотого Кольца. Но недавно историк Олег Воскобойников выложил в своем канале список сорока самых красивых, по его мнению, мест Италии. То есть понимаете — сорока самых. Надо полагать, существуют и менее красивые, а также, возможно, и более, но в которых он не был. Сколько мест из этого списка успел повидать я, сообщать не буду, скажу лишь, что эта цифра неприятно меня резанула. В общем, я хотел бы, пожалуй, увидеть еще пару. А лучше три. И вот это четвертое место тоже, пожалуйста.

#тривопросачеловеку@you_vronskaya

В анонсе ридинг-группы по К.С.Льюису, которую мы начинаем на следующей неделе, сказано — мол, чтение Льюиса поможет нам понять суть христианства. Возможно, это и так, но мне все больше кажется, что Льюис в первую очередь помогает понять себя. Он нужен для того, чтобы проживать свою жизнь — а не только «понимать» и «разбираться». Сам он часто говорил о «реальности» — о том, что его обращение позволило ему увидеть реальность, сфокусироваться на ней, навести резкость. Это ли не то, что нам надо? Мы начнем завтра, 10 февраля в 19.30, с открытой лекции на ютьюбе (можно заранее зарегистрироваться здесь, а за час до начала вам придет ссылка) — ну и по ходу дела буду иногда писать здесь о Льюисе, чего добру пропадать.

Записаться на ридинг-группу, по счастью, все еще возможно, а в следующий понедельник уже начнем наши чтения

Вчерашняя лекция про популярное богословие К.С.Льюиса уже появилась на платформе ютьюб; внутри — параллели с Августином, дружба с Толкином, несостоявшееся свидание с Фрейдом, тоска по несбыточному, вторжение реального, сияние, обрушившееся вниз, и мегафон Господа моего

Яков Друскин — фигура странная и до конца не разгаданная. Друг и собеседник Хармса и Введенского, соученик Липавского, слушатель лекций Николая Лосского, подпольный философ, поэт, математик и музыкант, Друскин был не просто участником ближайшего круга поэтов-обэриутов — но сыграл в нем особую роль. Блокадной зимой 1941-42-го он вывез на саночках из квартиры Хармса — в дом попала авиабомба — чемоданчик с рукописями; благодаря чему до нас и дошло большинство «взрослых» текстов Хармса и Введенского. Cудя по всему, для друзей-поэтов он был чем-то вроде теоретика и вдохновителя; его интересы лежали не столько в области литературы, сколько в сфере богословия — и наряду с Хармсом и Введенским, писал о времени, смерти и Боге. Многое из написанного Друскиным — например, текст о «вестниках» (это буквальный перевод греческого ἄγγελος, ангел) имеет к их текстам и жизни прямое отношение. У Друскина уже выходило собрание его дневниковых записей и некоторые философские тексты, но теперь Ad Marginem (@admarginem) вместе с открывшимся в Петербурге Музеем ОБЭРИУ (@oberiu_museum) издает их с должным тщанием: в первый том, «Трактаты и заметки», вошли и богословские труды, и стихи, и блестящие статьи о Введенском – «Звезда бессмыслицы» и «Стадии понимания». Иногда эти тексты напоминают «Логико-философский трактат», иногда христианских мистиков, но всегда в них присутствует неустранимая странность, свойственное всему кругу ОБЭРИУ тревожное зияние. Спасибо всем причастным, будем читать

«В обыденном языке «утешить» — значит как-то примирить человека с наличным (печальным, тяжелым, невыносимым) положением дел (самые «обычные» утешения в этом случае: ничего! всё пройдёт! или: Могло бы быть и хуже!) Утешение, как его употребляют в духовном контексте — скорее нечто противоположное: это ободрение, уверение в том, что всё — и это положение, и себя самого — можно «приподнять», освободить, очистить. Что для этого будут даны силы… Такое утешение — вектор вверх, который внезапно открывается сердцу, выход в свободу из тесноты… Утренняя звезда, восходящее солнце, весенний ветер — всё это образы утешения. Вероятно, это и привлекало к «убогому Франциску» толпы и толпы людей разных возрастов и сословий. Он задел в человеческом сердце какие-то струны, которые долго молчали, но их звука человек всегда — и не сознавая этого — ждёт»

Ольга Седакова написала замечательную книгу о Франциске Ассизском — вернее, подобрала и перевела старинные тексты, относящиеся к жизни Франциска, и сопроводила их предисловием и комментариями, они и делают эту книгу чем-то большим, чем просто собрание первоисточников. В ближайшее воскресенье мне выпадет честь поговорить с Ольгой Александровной об этой работе — и о самом Франциске и его братьях. Все будет происходить в доме творчества Переделкино, 15 февраля в 15.00 (зарегистрироваться можно здесь)

«Все эти дни по телевизии – зимние Олимпийские игры в Иннсбруке. Невозможно оторваться. Изумительная красота человеческого тела, претворяемого в усилие, движение, на глазах становящегося невесомым, «воплощенным духом», освобождающего собственную свою тяжесть, эмпиричность, утилитарность («органы»). Нет, не «темница души», а ее жизнь, порыв, свобода и красота. Конечно, в спорте победа эта в глубочайшем смысле слова – символична. Эти тела состарятся, отяжелеют. Это – только прорыв и потому символ. Но сущность символа в том, что он являет и к чему, поэтому, зовет … Все в спорте – аскеза, целеустремленность, присущее ему целомудрие, органическая, а не искусственная красота, являемая в нем – все указывает, доказывает, являет возможность преображения. Это не значит, наверное, что все должны заниматься спортом. Это раскрывает, однако, как нужно относиться к телу, раскрывает и являет само тело. Предел спорта – не удовольствие, а радость, и в этом вся разница»

(Алекандр Шмеман, дневники, 9 февраля 1976 года)

Год назад в Петербурге я оказался за одним столом с Николаем Комягиным, и мы проговорили весь вечер — при том, что я никогда не был фанатом Shortparis и даже не видел их на концертах. Меня поразило тогда, насколько это цельный и собранный человек, как четко он понимает, что хочет делать, что его, а что не его. Почему не собирается уезжать, даром что все концерты в РФ у группы давно отменены. При том, что ю Shortparis были едва ли не единственными из российских музыкантов 2010-х, кто стал своим на больших европейских фестивалях, их звали туда не для экзотики, они играли на равных и уже выходили в первые ряды. И вот. Я поражался еще, как он отлично выглядит, в какой прекрасной форме, мягкая улыбка, безупречные манеры, ну просто олимпиец (хоть в древнем, хоть в нынешнем смысле слова). Николай рассказывал про детство в Новокузнецке, и можно было представить, каких сил стоило при подобных входящих собрать себя ТАК. И вот. Ни для кого эти годы даром не проходят, конечно — но чтобы так… Немыслимо

Сегодня исполняется 80 лет Владимиру Мартынову, композитору, исполнителю, мыслителю, мудрецу. Человеку, сочетающему в себе очень глубокую (не искусственную, не декларативную) укорененность, способность мыслить во вселенском масштабе — и открытость самому сегодняшнему миру. Человеку, способному одновременно осваивать громоздкие ламповые синтезаторы и преподавать в духовной академии в Лавре; не знаю другого, кто мог бы сыграть сольный концерт в зале Чайковского — с «Аукцыоном». Про Мартынова у меня тоже есть мемуар, скорее комический: однажды мы ужинали вдвоем в пермской «Пельменной №1», не будучи особо знакомыми. Съели по одной порции блюда «пельмени традиционные», выпили по рюмочке, не сказали друг другу почти не слова — но я прям чувствовал, как происходит очень важный (для меня) разговор. С днем рождения, Владимир Иванович, живите и играйте долго долго.

Сегодняшнее интервью Дениса Бояринова с ВМ на медиа Кинопоиска

Лекция ВМ о современной литургической музыке

Феерическое видеоинтервью с ВМ Настасьи Хрущевой

Владимир Мартынов, Георг Пелецис. «Переписка» для двух фортепиано. Исполняют ВМ и Полина Осетинская

И немного на постороннюю тему:

написал для медиа Кинопоиска о легкости невыносимого бытия, выжженной солнцем повести Камю и немного о фильме Озона

и поучаствовал в бодрейшем подкасте коллег-прокатчиков из A-ONE — о «Постороннем», как его видим мы и как увидел его Франсуа Озон

А фильм, к слову, вовсе не так уж плох. Как минимум, он черно-бел, вызывающе красив, похож на недавний сериал «Рипли» — и вообще борозды не портит

В новом выпуске нашего подкаста обсудили фильм Франсуа Озона «Посторонний» с директором по развитию музея ОБЭРИУ Юрием Сапрыкиным!

Сравнили впечатления от одноимённого романа Альбера Камю и адапатации Франсуа Озона, поговорили об ощущениях, которые вызывает фигура Мерсо, и о философии абсурда, также обсудили творчество Озона, его работу с персонажами и со стилизацией фильмов. Спросили у Юрия, нужен ли зрителю какой-то контекст для просмотра «Постороннего» в кино и чем выделяется хорошая экранизация.

Выпуск уже доступен для прослушивания по ссылке.

Бонус: подарим упаковку наших специальных дрипов от Skuratov Coffee тому, кто первый угадает, о какой экранизации в финале говорит Юрий 👀

«Посторонний» уже в кино!

Наши читатели часто (на самом деле не то чтобы) спрашивают, что бы посмотреть в нынешнем театре. Вопрос непростой, но обнаружил вот, что мой любимый спектакль как минимум прошлого года — "Воспоминание о спектакле "Русская смерть" Дмитрия Волкострелова — буквально на днях, 10 и 11 марта, дают в театре "Среда 21" (@teatr_sreda21), что редкость. Что называется, год не ходи в театр, другой не ходи, но тут сам бог велел. Тут надо только иметь в виду, что спектакли Волкострелова — мягко говоря, не "Кабала святош", это очень тонкая и лаконичная конструкция, где исполнитель на сцене один (и это сам режиссер), где много остраняющих приемов, где все помещено в рамку, как и заявлено в названии, о давно не играющемся спектакле — но тем острее от этого переживание боли, утраты и светлой, но все же печали (для меня, по крайней мере, острее). Я писал уже однажды в канале об этой колыбельной для погибающей цивилизации, не грех и повторить. А билеты дают вот тут, и обратите внимание — это уже завтра и послезавтра

Заглянул на философский подкаст к Евгению Цуркану (@telegaseneca) и Севе Ловкачеву (@shylobster), поговорили о том, какая странная штука время

Юрий Сапрыкин: На обложке мы видим картину флорентийского художника Беноццо Гоццоли. Это, возможно, самый знаменитый эпизод из жизнеописания Франциска — здесь он проповедует птицам. Почему именно эта работа?

Ольга Седакова: Вы увидите, что мое вступление начинается как раз с птиц, потому что, когда Франциск умирал, ночью прилетели жаворонки. Жаворонки. Ночью. А жаворонки — утренние птицы. И вот они слетелись, чтобы с ним проститься.

Птицы — это постоянный мотив жизни Франциска. И он сам сравнивал не раз монаха с птицей. Он, как птица, не должен ничего иметь.

Почему эта работа Беноццо мне нравится? Франциск здесь не один, за ним стоит брат, который его слушает. Мне хотелось показать Франциска как неодинокого человека. Его отличие от многих других святых в том, что он не отшельник, не человек, выбравший затворничество и одиночество, а с самого начала окруженный близкими братьями, друзьями.
_________

С большим удовольствием смотрим разговор Ольги Седаковой и Юрия Сапрыкина о книге «Франциск и его братья», который опубликовали в ВК видео.

Время единственное что вне нас не существует. Оно поглощает все существующее вне нас. Тут наступает ночь ума. Время всходит над нами как звезда. Закинем свои мысленные головы, то есть умы. Глядите оно стало видимым. Оно всходит над нами как ноль. Оно все превращает в ноль. (Последняя надежда — Христос Воскрес.) Христос Воскрес — последняя надежда.

Александр Введенский

Необязательное открытие дня: речь Деппа про рыбу в начале Arizona Dream (и трек Игги Попа в финале) Кустурица взял из «Чевенгура» Платонова (пруф). Вот как в оригинале: «Этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: «Гляди — премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет — она все уже знает»

«У Юрия Трифонова есть рассказ «Недолгое пребывание в камере пыток», где он в 1964 году едет корреспондентом на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. И там в начале есть фраза: «Мне казалось, что о спорте можно писать так же серьезно, как о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Мне кажется, Вася до конца жизни думал, что о спорте можно говорить так же серьезно, как о гробнице Медичи»

Поговорили со Станиславом Гридасовым (@stg_50) про собранную им «Книгу Уткина» — сборник воспоминаний о выдающемся журналисте и о том, как незаметно уходило его время