Троице-Сергиева лавра. 13.IX.2025

«Изучение литературы пришло в упадок или, вернее, вообще прекратилось. Нельзя найти никого, кто мог бы рассказать о событиях в прозе или стихах. Многие оплакивают это состояние и говорят: «Горе нам, потому что погибла русская литература!»

Григорий Турский, введение к «Истории франков». 560 год

Режиссер Борис Павлович завел интереснейший канал «Учебник невеликой режиссуры» — и нет, я не призываю подписаться и ставить лайки, но если вас тронет этот пост, вы знаете, что делать. Павлович пишет о театре и сне — и это неожиданно перекликается с эпизодом в 5 серии (понимаю, что не всякая птица долетела) «Путешествия на солнце и обратно» Романа Михайлова, как мне кажется, ключевым в сериале. Где театр становится — для совершенно не подготовленного к тому человека — буквально и телесно, дверью в пространство сна, где вместе живут бывшее и небывшее, живые, умершие, потерянные и забытые. И этот опыт трансформирует всё.

Умерла Татьяна Горичева, удивительный человек позднесоветского времени: переписывалась с Хайдеггером, посещала лекции Фуко, написала книгу вместе с Мамлеевым, выпускала в самиздате православный феминистский журнал, за что была преследуема и гонима, в последние годы писала и думала о том, что образ смирения и благости явлен нам в животных — и спастись человек может только вместе с котом.

«На жизнь по Заповедям были способны только животные: блаженные кроткие, яко тии наследуют землю. Животные, ныне исчезающие с лица планеты (в первую очередь благодаря «антропоценному» фактору, вследствие «господства техники» и неукротимой человеческой жадности) искупают грехи человека. Иначе — пишет Леон Блуа — как можно вообще объяснить 60 тысячелетий непрерывного истязания человеком животного мира. Но звери остались верны Богу и «несут на себе отблеск райской красоты». Сегодня открывается эта иконность животного. И если мы еще колеблемся назвать их «святыми», то «блаженными», нищими духом их можно считать вполне»

Вот интереснейшее интервью с Горичевой Александра Чанцева — как раз о животных и спасении, а вот её разговор с Раисой Орловой о ленинградской «второй культуре»

К предыдущему:

Ален Бадью в книге об апостоле Павле пишет о Христе как о примере сингулярности, или События — чего-то. что не могут вместить ни разума, ни закон, что не вытекает из логических или исторических причин, что просто случается, является, заявляет о себе. Меняет все. Событие реализует собой некоторую истину — по Бадью, не обязательно религиозную, она может быть научной или политической, относиться к любви или искусству; так или иначе, она заново разворачивает возможности мира, заставляет иначе видеть. Оно не обязательно должно громыхать в новостях — и может быть тихим и совершаться где-то внутри. Но если оно происходит (неважно, в какой плоскости и масштабе), невозможно его игнорировать

Настасья Хрущева в книге «Метамодерн в музыке и вокруг неё» пишет о том, что в середине 1970-х несколько восточноевропейских композиторов совершают резкий разворот: Пярт, Сильвестров, Мартынов, Рабинович-Бараковский, Пелецис, Канчели — одновременно и не сговариваясь уходят от самого радикального авангарда к музыке простой, аскетичной и просветленной. Это не просто стилевой, но мировоззренческий поворот, некоторыми он переживается как эпифания; Мартынов напишет позже, что он увидел нечто невиданное — как герой гравюры «Монах, добравшийся до края света»

Как это работает? Что синхронно разворачивает в одну сторону очень разных авторов (и все из тогдашних союзных республик)? Почему именно 1974-75 год? Что такое Событие, после которого все становится иным и другим?

Был на спектакле Дмитрия Волкострелова «Русская смерть. Воспоминания о спектакле» в «Среде 21». Трудно сказать о нем что-либо без спойлеров — тем более, у Волкострелова спойлеры будут относиться не к сюжету, а к структуре, приемам, но попробуем хотя бы обозначить общую рамку. Первую «Русскую смерть» Волкострелов поставил в Центре Мейерхольда, премьера прошла 19 и 20 февраля 2022 года, и вот теперь — после всего, что случилось — Волкострелов собирает новый спектакль из элементов или, вернее даже, призрачных следов старого. Это сдержанное, математически выверенное, но от того даже более сильное высказывание об утрате. Оно действует по-разному: кто-то в зале ушел с середины, кто-то плакал весь спектакль. В какой-то момент со сцены начинает звучать песня «Perfect Day», сообщающая всему неожиданную для Волкострелова сентиментальность, он тут же комментирует: мол, эту песню я бы не вставил бы ни в этот, ни в любой другой спектакль, если бы не… (см. ниже).

Наверное, искусствоведы будущего (если такие останутся) сделают когда-нибудь исследование об искусстве переживания утраты в начале XXI века. В нем будет большая глава о поэтике предчувствий (от триеровской «Меланхолии» и далее). Спектакль Волкострелова — это скорее о после-чувствии.

В тот же день я смотрел на ютьюбе свежий, 2025 года, концерт Лори Андерсон, она много работала с этой темой. У нее есть альбом, посвященный авиаторке Амелии Эрхарт, что пропала без вести где-то над Тихим океаном, была программа в честь урагана «Сэнди», изрядно потрепавшего ее нью-йоркское жилье (странным образом, я даже побывал там однажды, от того времени — тоже утраченного — остался текст). Был фильм «Собачье сердце» в память об умершей собаке; в финале мы понимаем, что таким образом она говорила и о смерти Лу Рида, ставшего ее спутником в последние годы.

Волкострелов рассказывает, что в Британии есть специальный сервис по производству пластинок, содержащих в себе прах любимого человека. Перед тогдашним, первым спектаклем он предложил актерам выбрать песню для пластинки, в которой гипотетически могли бы содержаться их частицы. Одна из актрис выбрала Perfect Day.

На концерте в парижской базилике Сен Жанна-д’Арк Лори Андерсон тоже говорит об утрате — ее Нью-Йорка, её Америки, которой больше нет. Вообще, мира, каким мы его знаем. Концерт больше похож на мессу, в нем много тишины, зрители ведут себя соответственно.

В финале спектакля Волкострелова зрителям тоже не очень понятно, как реагировать, прямо слышно, как в зале вырабатывается молчаливое коллективное решение. Решились разойтись без аплодисментов.

В какой-то момент Лори неожиданно цитирует Василия Розанова, «Апокалипсис наших дней»: «Представление окончилось. Публика встала. Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось»

В издательстве «Альпина Нон Фикшн» выходит еще одна книжка, к которой я приложил руку как редактор — новая книга Льва Данилкина «Палаццо Мадамы». Это биография Ирины Антоновой, на протяжении десятилетий — бессменного директора Пушкинского музея… Я заметил уже, что на этом месте мои собеседники, и особенно фанаты прежних биографий Данилкина (Ленин, Гагарин, А.Проханов), как-то теряют интерес — но вы, и особенно дорогие фанаты, это зря. Книга Льва меньше всего похожа на канонический ЖЗЛ о «выдающемся деятеле культуры» — это книга яркая, странная, вызывающая (достаточно того, что события жизни Антоновой смонтированы тут в нелинейной тарантиновской логике) и при этом полная такого понимания своей героини — только позавидовать. Через ее судьбу Лев рассказал и про удивительное поколение, к которому она принадлежала, и про то, чем был для советского времени музей, который она практически из ничего создала, и про отношения советского государства в разных его фазах с культурой, и про её, Антоновой, жизненный смысл, невысказанную миссию — которая кажется сейчас совершенно невероятной. Рад и горд, что удалось поучаствовать в судьбе этой книги, с завтрашнего дня — ищите в магазинах и на маркетплейсах, не смущайтесь, если на первой же странице вас встретит длиннющее описание вермееровской картины (а оно встретит), вперед, вперед, дорогой читатель.

Дмитрий Данилов
 
Пророку Илии
Было сказано
Не в ветре Господь
Не в землетрясении Господь
Не в огне Господь
Но после огня
Веяние тихого ветра
И там Господь
 
Там, где тихое, маленькое
Там Господь
 
В маленьких городках
И посёлках
Где никогда
Ничего не происходит
Среди серых унылых домов
И пустых, бесполезных
Учреждений
Там Господь
 
На маленьких
Железнодорожных станциях
Мимо которых проходят
Два или три поезда
В сутки
Где тихо живут и дышат
Рельсы и стрелки
Где на дальнем пути
Ржавеют два товарных вагона
Приржавевших к рельсам
Там Господь
 
На полузаброшенных
Автобусных остановках
Где автобусы останавливаются
Раз в неделю
Да и не останавливаются
А просто притормаживают
Видят, что никого нет
И дальше едут
На полузаброшенных
Пустых
Автобусных остановках
Там Господь
 
В смрадных, тесных столовых
В которых можно купить
Салат витаминный
Щи, суп овощной
Биточки (биточки, да)
Зразы
Что там ещё
Гарнир: греча
Пюре картофельное
Компот, сухофрукты
Хлеб чёрный и белый
В смрадных, тесных столовых
Прикреплённых
К унылым, изнурительным
Промышленным предприятиям
Там Господь
 
В маленьких магазинах
С одной продавщицей
И двумя или тремя
Прилавками
С лапшой доширак
И роллтон
С нарезками колбасы
С рыбными и мясными консервами
С бутылками страшных напитков
С этим вот всем
И продавщица говорит
Что вам, мужчина
Там Господь
 
На маленьких, унылых стадионах
Которые не ремонтировались
С 60-х годов
На стадионах
Где играют команды
Областных и районных
Первенств
Где на матчах
Сидят кузьмичи
Тихо пьют водку
И пиво
Грызут семечки
И вяло орут
Ну кто так бьёт
И прочие безумные глаголы
На этих маленьких
Унылых стадионах
Для убогого
Не нужного никому
Футбола
Там Господь
 
Господи, Ты
Вместе с тихим ветром
С тихим дыханием пустоты
Ты в самых унылых местах
В тихих местах
В тишине
 
Не посреди грохота
Сияния и побед
Не среди великолепия
И могущества
А вот тут
 
Ты веяние
Тихого ветра
Ты глас
Хлада тонка
Так написано
В нашей славянской Библии
 
Господи, благослови это всё
Всё это убожество
В котором мы мучимся
Которое мы ненавидим
Благослови
Всю эту зону мучений
Весь этот ужас кромешный
Который мы любим
Да, а что делать
Который мы любим
Который мы любим
 
Благослови, Господи
Это всё
 
Да, веяние тихого ветра
Да, глас хлада тонка
И тамо Господь.

Если вам сейчас нужен пример надежды на лучшее, на спасение в безвыходной ситуации - почитайте небольшое интервью с дайвером Еленой Дорофеевой. Она в 62 занялась дайвингом, погрузилась в море у берегов Сахалина - а потом течение унесло ее далеко-далеко. И женщина на целые сутки оказалась одна в холодном море. Пережила ночной шторм, встречу с акулами - но не сдалась. И дождалась своего чуда спасения - молодого матроса, который заметил ее в бинокль.

https://www.kommersant.ru/doc/8081178

Олег Васильев «Жизнь на краю» (1997)

Книга Льва Данилкина «Палаццо Мадамы» триумфально шагает по стране, первый тираж уже закончился, приятно видеть, что многие оценили ее по достоинству.

Галина Юзефович: «Происходит нечто почти магическое, обусловленное исключительно диковинным, едва ли не колдовским мастерством автора. Разрозненные, противоречащие друг другу голоса у Данилкина сливаются в царственной гармонии. А уважение и любовь к героине служат не отправной, но финальной точкой повествования, постепенно прорастая сквозь безоценочное понимание и принятие ее природы»

Егор Сенников: «Взяв большой разбег, Данилкин превращает биографию Антоновой в подлинную и чистую литературу, поэтическую и возвышенную, дотошную и глубокую. Книга-замок живет, дышит, думает — и отношения с ней не заканчиваются после того, как ты закрыл последнюю страницу»

И обратите внимание: открыть книгу-замок теперь можно не отрываясь от экрана — текст и аудио в неподражаемом авторском исполнении уже появились на Яндекс Книгах

Написал для «Сеанса» про «Лермонтова» Бакура Бакурадзе — пожалуй, лучшее российское, что видел в этом году. Большое кино для большого экрана (выходит сегодня) — совершенно не совпадающее с любыми ожиданиями от фильма с названием «Лермонтов». Фильм о том, что все уйдут, а мир останется, такой же прекрасный и безжалостный. Идите и смотрите

«Тут еще штука в том, что я пишу — такая манера — длинными, неуклюжими, громоздкими фразами, часто с вкраплениями цитат, ужасный синтаксис… И вот этими фурами, каждая с двумя-тремя прицепами, с грузом из голосов, слов, интонаций, часто заведомо не сочетающихся, из разных регистров, надо управлять как-то — то разгонять на прямых, то, наоборот, нарочно прибить скорость, чтобы вписаться в какой-то изгиб. Ты можешь перейти на пониженную передачу и увеличить обороты, можешь двигателем притормаживать, можешь катиться себе на нейтралке, чтоб дотянуть до конца главы или докуда там тебе надо. Отсюда все тире эти, точки с запятой, двоеточия бесконечные, все время это щелканье тумблеров слышно, но без них и с места-то не тронешься»

Поговорил (на правах редактора) с Львом Данилкиным о его книге «Палаццо Мадамы», а на самом деле — о его подходах к словесности, к истории и, возможно, к жизни

Посмотрел новый фильм Любови Аркус «Родители тут рядом» — тот самый, что стал известен благодаря невыданному прокатному удостоверению. По названию понятно: перед нами продолжение фильма «Антон тут рядом», с которого началась история одноименного фонда; полагаю, если вы читаете этот канал, она вам в общих чертах известна. Прошло без малого полтора десятка лет, и Люба вернулась к снятому ещё тогда материалу — хронике жизни в летнем лагере на Онеге, где, помимо Антона, были и другие дети с аутистическими расстройствами. И были их родители.
В новый фильм не сразу вкатываешься. Кажется поначалу, что это необязательные примечания к истории Антона, незнакомые (и чаще не очень счастливые) лица путаются, ну и вообще, понятно, какую от тебя ждут эмоцию, и ты сам от себя её ждешь.
Где-то на 15-й минуте воспоминания о жизни в лагере заканчивается, и Аркус начинает подробно рассказывать истории трех родителей. И это совершенно сшибает с ног. Мы видим ничем не примечательных людей: пройдешь на улице — не заметишь. Им очень тяжело: ну то есть, растить ребенка вообще непросто, а тут такое. И у каждого, помимо общей, еще и свои беды. И вдруг вместо ожидаемой эмоции — господи, как же всех жалко — появляется нечто другое. Им очень тяжело, но с каким же достоинством они несут эту тяжесть. Уполномоченные органы им особо не помогают, но родители, кажется, этого и не ждут, окружающие от них скорее шарахаются, но родители как будто отрастили на этот случай специальную броню, ну и потом, окружающие тоже разные. Они живут свою жизнь, она не хуже других. В ней много терпения, преодоления, стойкости — но и радости, и своего особенного счастья. Много любви — которая проявляется по-разному, но никогда не благодушно-сентиментально, и от того она лишь сильнее.
А потом в какой-то момент фильм сшибает с ног снова. Оказывается, это все были съемки давно прошедших лет, а теперь мы можем увидеть, что с родителями стало сейчас. В фильме про Антона, как он вспоминается сейчас, было очень много надежды. Вот мальчик, не такой, как все — но ему можно помочь, а если навалиться всем миром, получится спасти еще много, если не всех. А здесь ближе к финалу мы видим — не безысходность, не провал всех усилий — но относительность всякой надежды. Она может оправдаться, но не окончательно и не навсегда. За прошедшие годы потерь в жизни родителей стало больше, иногда трагических и невосполнимых. А сил становится меньше. Время не щадит никого — и особенно самых уязвимых. Нам виден не свет конце тоннеля, но сизифов труд: что ни делай, камень катится вниз. Но, как сказал один французский автор, Сизифа следует представлять счастливым.
На этом месте обычно возникают реквизиты для оказания помощи; их не будет. «Родители» не давят на известные кнопки, но заставляют задуматься. О том, как бы ты сам повел себя в подобной ситуации. Или на месте тех окружающих, что шарахаются. О том, чего стоят наши доблести, почести, достижения — рядом с этой совершенно обычной, ничем не кичащейся жизнью. Можно ли их соизмерить, и на каких весах. О том, что такое настоящая полноценная удавшаяся жизнь. Что такое преданность и верность. Что такое счастье.
Я очень надеюсь, рано или поздно и вы сможете увидеть этот фильм.