Космический мадригал Луки Маренцио — внимание на строчку "muti una volta quel suo antiquo stile" с энгармоническим тетрахордом.

https://youtu.be/nBmMlkuDRfI

А сейчас Инне Алексеевне Барсовой 93 года, она преподаёт в МГК и по ее книгам учится очередное поколение слушателей

Вот это я понимаю инструмент. Дальний родственник "энгармонических клавицинов", в каком-то смысле.
https://youtu.be/t7Cq3pbcMkI

A rare colour image of Dmitri Shostakovich and Irina Antonovna on a train travelling from New York to Chicago, en route to Northwestern University. While there they would attend a graduation and degree award ceremony (on 16 June 1973) where Shostakovich was awarded an honorary doctorate degree. 15 June 1973.
© Alexander V. Dunkel 1973/2017

"Вот, например, в партитуре написано «forte», «presto» — значит играем громко и быстро, но мы должны понимать, что такое «громко» по меркам, например, XVII века, когда было написано это произведение? Самый громкий звук, который мог услышать человек в то время, был звук органа, ну а самая большая скорость, которая была ему доступна — это скорость движения лошади. То есть мы должны соотносить эти знания с исполнением, понимая, что современное «громко и быстро» — это совсем другая история. Тогда не будет в исполнении вранья и небрежности."

https://www.the-village.ru/weekend/interview/novyi-dirizher-opernogo-medyanik

Прокофьев в октябре 1917 года застревает в Кисловодске: подружился с заезжим авантюристом-анархистом Змиевым и собирается писать оперу из жизни анархистов. А жаль, что не написал-то.

« До сих пор я почти никогда не бывал в оперетте, сердечно презирая её, но теперь я заинтересовался, просмотрев весь репертуар с точки зрения критической, уж конечно, не по части музыки, но по части оживлённости и сценичности. И что ж? Приговор: оперетты не умеют писать. Живость большею частью в тех сценах, которые идут в виде разговора, без музыки; для того же, чтобы их написать с музыкой, у авторов нет ни техники, ни сценического воображения. Есть местами и живость, и сценичность, порой элегантность (не слишком высокого качества); но всё это можно делать в сто тысяч раз лучше. У меня даже явилось желание написать — не оперетку, для этого у меня не хватило бы наглости, — но лёгкую, живую, весёлую оперу. Пока я эту мысль оставил, но к ней ещё вернусь. А рядом с этой мыслью, другой проект: опера на сюжет из жизни анархистов. Опера «Анархист». На эту тему я довольно много беседовал со Змиевым. Но мы ни до чего не договорились ввиду следующего. Из Петрограда пришли сведения о восстании большевиков. Правительство заперлось в Зимнем дворце и из пушек отбивалось от атакующих красногвардейцев. Керенский талантливо улизнул из Петрограда и во главе преданных войск идёт на выручку. Дальнейшие сведения были, что большевики сдаются, мятеж подавлен. И тут-то Змиеву, как анархисту, пришлось неважно и, не теряя времени, он удрал в Ростов, где есть заводы и на них анархические партии. Со Змиевым уехали и разговоры об опере, и мои сто рублей, которые он взял у меня по частям, и моё бельё, которое он попросил для смены.»

Очень коротко про статус музыканта в середине XIX века.

«Шестого января 1866 года в старой енотовой шубе, уступленной ему Апухтиным, Чайковский приехал в Москву. Выбор был сделан — Петр Ильич решил окончательно посвятить себя музыке. Для такого решения ему потребовалась известная доля мужества. Хотя музыка и являлась необходимой составляющей быта русских дворян, а среди любителей встречались выдающиеся исполнители и знатоки, подавляющее большинство видело в ней лишь развлечение. В среде аристократов бытовало представление о слуге-музыканте, увеселяющем господ, и людям «порядочного общества» казалось постыдным зарабатывать на жизнь игрою или пением. До недавнего времени свободный человек, не имевший крепостных корней, мог сделаться музыкантом-профессионалом единственно в силу каких-нибудь несчастных обстоятельств. Только много позже профессия музыканта стала модной в образованной среде.

Душой Московской консерватории был Николай Григорьевич Рубинштейн, замечательный пианист и дирижер, человек большой душевной силы и обаяния. Расчетливый, когда дело касалось общественных денег, он становился щедрым до безрассудства, когда шла речь о его собственных. Он достиг одинаковой популярности и в кругу московского студенчества, и среди членов Английского клуба. Дворовым шарманщикам, извозчикам и трактирным и церковным хористам он был так же хорошо знаком, как и прославленным артистам и любителям музыки, с которыми встречался не только в концертных залах и театрах, но и за карточным столом. «Рубинштейн был небольшого роста, но плотного телосложения, с довольно широкими плечами, крепкими руками, с плотными и точно железными полными пальцами. Эти пальцы могли издавать звуки страшной силы. Рояли некрепкого устройства разбивались ими как щепки. На его концертах необходим был запасной инструмент. Волосы его, впоследствии значительно поредевшие, поднимались вверх и надвигались над широким и умным лбом и острым, хотя и круглым носом. Общее выражение лица его… всегда было чрезвычайно строгое и внушительное. Говорил он… тоже очень громко и начальственным голосом, и привычка к постоянному укрощению учеников и учениц, к водворению порядка в оркестре сделала его манеры резкими и повелительными. Внешнее впечатление для не знавших его было самое суровое и подавляющее» — такой портрет Рубинштейна оставил один из выпускников консерватории.

С учащимися Рубинштейн вел себя довольно бесцеремонно; одного кларнетиста он бил по щекам, пока тот не заплакал, другого, опоздавшего на занятия, заставил раздеться догола и вновь одеться за пять минут. Свой класс он набирал сам, и «попасть к нему считалось, конечно, большим счастьем». Впрочем, он был человеком добрым, несмотря на репутацию самодура. Жалованья он никогда не получал — все деньги уходили на содержание бедных учеников, его стипендиатов. В квартире Рубинштейна, расположенной в самом здании консерватории, постоянно проживали студенты.

Следует отметить, что учившиеся в консерватории молодые женщины представляли собой особый контингент. «Более буйного народа я не видывал ни в одном учебном заведении, — пишет мемуарист. — И это слово “буйный” относится почти вполне к женскому полу. Не знаю, чем объяснить такие нравы при таком строгом правителе, каким был Рубинштейн. <…> Некоторые из них вели себя совершенно как сумасшедшие: в классах кричали, кривлялись, упрямились, жеманились, падали в обморок, даже убегали из класса и положительно выводили профессоров из терпения, так что те отправлялись в директорскую просить содействия. Рубинштейн относился к этим выходкам хладнокровно. Если девица падала в обморок, он говорил: “уберите ее”, или “вылейте ей стакан воды на голову”. Это средство было самое действенное и заставляло оживать бесчувственных. <…> При сходе женского пола в рекреационных залах поднималась возня, превосходившая всякое вероятие: шум платьев, визгливость голосов и истерические вскрикивания…» В такой необычной и эротически насыщенной атмосфере Московской консерватории оказался Чайковский.

Так что неудивительно, что первой реакцией главы этого учебного заведения стало искреннее желание помочь молодому преподавателю привыкнуть к новой обстановке. Более того, он предложил ему поселиться в своей директорской квартире, где Чайковский прожил до сентября 1871 года. Он писал братьям из Москвы 10 января 1866 года: «Живу я у Рубинштейна. Он человек очень добрый и симпатичный; с некоторою неприступностью своего брата ничего общего не имеет, зато, с другой стороны, он не может стать с ним наряду, как артист. Я занимаю небольшую комнату рядом с его спальней, и, по правде сказать, по вечерам, когда мы ложимся спать вместе (что, впрочем, будет случаться, кажется, очень редко), я несколько стесняюсь; скрипом пера боюсь мешать ему спать (нас разделяет маленькая перегородка), — а между тем теперь ужасно занят. Почти безвыездно сижу дома, и Рубинштейн, ведущий жизнь довольно рассеянную, не может надивиться моему прилежанию». В общем, Николай Григорьевич относился к нему по-отечески. Из письма Чайковского братьям 23 января 1866 года: «Этот последний ухаживает за мной, как нянька, и хочет непременно исполнять при мне эту должность. Сегодня он подарил мне насильно 6 рубашек, совершенно новых… <…> а завтра хочет насильно везти заказывать платье. Вообще это удивительно милый человек. <…> Не могу умолчать при перечне моих здешних друзей об Агафоне, лакее Рубинштейна, препочтенном старике, и о прелестной белой кошке, которая и в эту минуту сидит у меня, и я ее страстно ласкаю». Их дальнейшие отношения, временами очень бурные, отличались подлинной глубиной и сердечной приязнью. Но время от времени между ними пробегала и черная кошка. Через девять лет, 9 января 1875 года, Чайковский писал Анатолию: «Рубинштейн под пьяную руку любит говорить, что питает ко мне нежную страсть, но в трезвом состоянии умеет раздражать меня до слез и бессонницы».

(Из книги Познанского А.Н. «Чайковский»)

А вот такой не видел. Слева направо: Леонид Грабовский, Лариса Бондаренко, Валентин Сильвестров, Сергей Вакуленко, Виталий Годзяцкий, стоит Владимир Загорцев. Киев начало 60-х гг. Фото Игоря Блажкова.

Если вы, как и я, поклонник текстов Данила Рябчикова, худрука Musica Mensurata — срочно читайте его новый опус магнум. А если нет, прочитайте и присоединяйтесь.

https://knife.media/paraliturgic/

На занятиях регулярно возвращаюсь к текстовой партитуре Крисчена Вульфа "Камни". Помимо прочего, это просто красиво.

Мощные мемуары про Мравинского скульптора Гликмана, опубликованы в "Звезде" в 2003-м году. Судя по упоминанию в письмах Блажкова, вызвали известный резонанс.

"При Сталине жилось ему хорошо, и он с неизменным удовольствием вспоминал эти времена, рассказывая о них восторженно: “А какая были дисциплина в оркестре! “Лабухи” боялись директора и меня: мы могли кого угодно уволить, по нашей милости получали ордера на квартиры. Приду на репетицию — все на местах, дрожат от моего косого взгляда. Гаврила, дорогой, какое было прекрасное время! А сейчас сделаешь замечание — обижаются, попросишь повторить партию — бегут в профком жаловаться. Не так-то просто стало выгнать из оркестра…”

Я слушал и иногда с невинным видом спрашивал: “А вам следователь иголки под ногти не запускал? А стакан мочи не предлагал выпить в те "благословенные времена””? Он не отвечал, насупливался и потом замолкал надолго. Когда совсем темнело, я отмывал кисти и вызывал такси. Обычно я отвозил его домой. Там он быстро трезвел, любил, чтобы я смотрел, как он укладывается спать. Принимал несколько таблеток снотворного, вынимал мосты изо рта, надевал на тощее мускулистое тело длинную ночную рубаху, начинал строить страшные гримасы и со своим беззубым ртом, вытаращенными серыми глазами становился похожим на Бабу-Ягу из русской сказки".
https://magazines.gorky.media/zvezda/2003/5/maestro-mravinskij.html

Между тем, Мартынову — 75, а Куртагу — 95.

Послушаем по этому случаю юбилейную музыку

Дьёрдь Куртаг

«Маленькая торжественная музыка» Приношение к 90-летию Пьера Булеза (2015)

https://youtu.be/8WdXFsE2SEY

Срочно в wish list (соло на печной трубе)

Давно интересуюсь личностью и трудами Е. Герцмана — петербургского античника, автора 16 книг про античную и византийскую музыкальную традицию, который в некоторый момент времени пришел к выводу, что нас обманывают, всю историю античной музыки сфальсифицировали жители Византии и трактаты Боэция, Аристоксена и пр. на самом деле были сочинены гораздо позднее. Про это даже есть пара его отдельных книг, например, "Пропавшие столетия византийской музыки".

Вот, например, язвительная рецензия на это дело другого петербургского античника.
https://magazines.gorky.media/km/2006/2/e-gerczman-tajny-istorii-drevnej-muzyki.html

"Итак, в чем суть криптоисторической концепции Герцмана? Во-первых, неустановленными лицами византий-ского происхождения была сфальсифицирована вся история античной музыки. Как выяснилось в ходе расследования, все труды по музыке, написанные на греческом и латинском языке с IV века до н. э. по VI век н. э. и приписывавшиеся ранее Аристоксену, Евклиду, Филодему, Плутарху, Теону из Смирны, Никомаху, Птолемею, Аристиду Квинтилиану, Порфирию, Клеониду, Боэцию, Кассиодору и др., на самом деле были созданы не ранее IX—X веков. О мотивах этой грандиозной по масштабу и блестящей по исполнению аферы Герцман, к сожалению, ничего не пишет, хотя это как раз самое интересное. Почему одни византийцы писали языком XIV века и подписывались своим именем, другие — языком IV века до н. э. и подписывались Аристотелем и Евклидом, а третьи вообще писали по-латыни, искусно выдавая себя за Боэция и Кассиодора? Ведь чтобы отдать свою славу и без того не обойденному ею Птолемею, приписав ему такой первоклассный научный трактат, как «Гармоника», и не проговориться об этом ни жене, ни детям, ни священнику на смертном одре, надо обладать гениальностью, самоотверженностью и нечеловеческой силой воли. Что это за люди были такие, византийские музыковеды-фальсификаторы? Нет ответа…"

Ежели добрейшие читатели сталкивались с вышеозначенным Герцманом и/или имеют свое мнение по поводу его теорий, и в особенности, репутации в научных и музыковедческих кругах, благоволите писать в чат.

Про красоту в музыке — прекрасная цитата Св. Августина от создателей подкаста АШОШ

"50. Иногда, однако, не в меру остерегаясь этого обмана, я совершаю ошибку, впадая в чрезмерную строгость: иногда мне сильно хочется, чтобы и в моих ушах и в ушах верующих не звучало тех сладостных напевов, на которые положены псалмы Давида. Мне кажется, правильнее поступал Александрийский епископ Афанасий, который, - помню, мне рассказывали, - заставлял произносить псалмы с такими незначительными модуляциями, что это была скорее декламация, чем пение. И, однако, я вспоминаю слезы, которые проливал под звуки церковного пения, когда только что обрел веру мою; и хотя теперь меня трогает не пение, а то, о чем поется, но вот - это поется чистыми голосами, в напевах вполне подходящих, и я вновь признаю великую пользу этого установившегося обычая. Так и колеблюсь я, - и наслаждение опасно, и спасительное влияние пения доказано опытом. Склоняясь к тому, чтобы не произносить бесповоротного суждения, я все-таки скорее одобряю обычай петь в церкви: пусть душа слабая, упиваясь звуками, воспрянет, исполнясь благочестия. Когда же со мной случается, что меня больше трогает пение, чем то, о чем поется, я каюсь в прегрешении; я заслужил наказания и тогда предпочел бы вовсе не слышать пения. Вот каков я!"

Исповедь, книга 10, глава XXXIII

Все знают про смешной советский список групп с "идейно вредными произведениями" ("Sparks — неофашизм, расизм", и так далее). Но не все знают, что американская Parents Music Resource Center, которая придумала лейбл "Parental advisory", в свое время — в те же 1980-е — выкатила очень похожий список неприличных песен, который стал известен как "filthy fifteen" (см тж "Хренниковская семерка").

1 Prince "Darling Nikki" Sex/Masturbation
2 Sheena Easton "Sugar Walls" Sex
3 Judas Priest "Eat Me Alive" Sex/Violence
4 Vanity "Strap On 'Robbie Baby'" Sex
5 Mötley Crüe "Bastard" Violence/Language
6 AC/DC "Let Me Put My Love Into You" Sex
7 Twisted Sister "We're Not Gonna Take It" Violence
8 Madonna "Dress You Up" Sex
9 W.A.S.P. "Animal (Fuck Like a Beast)" Sex/Language/Violence
10 Def Leppard "High 'n' Dry (Saturday Night)" Drug and alcohol use
11 Mercyful Fate "Into the Coven" Occult
12 Black Sabbath "Trashed" Drug and alcohol use
13 Mary Jane Girls "In My House" Sex
14 Venom "Possessed" Occult
15 Cyndi Lauper "She Bop" Sex/Masturbation

Абсолютно невозможно догадаться, о ком книжка, не заглянув в описание