Нервно в Москве
Так еще и пальто не греет
Ветер ошпарит шею
И едва ли не сдует шарф

Снег идет
Так красиво, и так некстати
Гора одеял на твоей кровати
Будто лето и не придет

Нервно в Москве
Морозно еще, но солнечно
Разговоры понятно о чем
Без разговоров понятно тоже
Кто-то в вагоне заметит мороз на коже
Но в этот раз открытая форточка не причем

Нервно в Москве
Щурясь смотреть сквозь годы
Которые час за часом
Раскраивают в лоскут
Странная вещь — свобода
Кажется безграничной
(Хоть не без оговорок)
Пока вдруг не заберут

Нервно в Москве
Но солнце немного скрасит
Вязкий тянучий деготь
Десятка последних дней
Будущее наощупь
Как раньше уже не будет
Как хотелось не будет тоже.
Одно радует, станет теплей.

Нервно в Москве.

В студенчестве мы делали самиздатовские журналы и вообще грезили идеей заниматься печатью и делать модный глянец с легкой претензией на протестность.

Кажется, пора вернуться к этим мыслям. Ниша не то чтобы не занята, она выжжена.

Если к равнодушию и предательству со стороны своей страны я был готов и не ждал от государства никаких поблажек, помня опыт ковида, да и вообще зная особенности заботы государства о населении, то рухнувшие мифы о коллективной Европе оставили глубокий шрам разочарования.

Оказалось, что репутационных издержки намного дороже чем потребности реальных людей, которые оказались заложниками своей власти. Конечно, не стоило ожидать героизма и самопожертвования от западных брендов, но даже попытка Uniqlo транслировать здравый смысл была очень быстро пресечена какими-то внешними силами.

Ни у кого, думаю, не было особых иллюзий насчёт ESG, устойчивых практик, инклюзивности и разнообразия. Но помогать гомосексуалистам и нацменьшинствам быть ещё более неприкасаемыми — это одно, а одевать русских фашистов в базовые вещи — другое.

Выходит, что социальные проекты — только видимость. Они должны быть чуть прогрессивнее национального законодательства, чтобы выглядеть авангардно и создавать заголовки «Компания Х опережает отечественное законодательство по экологическим и социальным стандартам».

В реальности призывы к смерти русских можно и не блокировать, потому что мир удивительно един в одобрении этих мнений.

Выходит, что «одни фашисты обвиняют других фашистов в том, что они фашисты, а те фашисты говорят что их фашизм не такой фашистский». Ну вы поняли.

Нет сомнений, что бигмак вернётся, но вот иллюзии о действительно гуманистичном западе вряд ли. Кажется, Европа 70 лет училась не размазывать вину конкретных людей по всему народу. Чтож, контрольная провалена, придётся поучиться ещё.

Кстати, не знаю, как у вас, но когда все тычут пальцами и называют тебя русским варваром, плюющим на все нормы, немного хочется на самом деле им стать.

Чуть лучше понимаю Луи-Фердинанда Селина в его сознательном желании присоединиться к коллаборационистам, чтобы досадить «французским свиньям».

Хорошо, что психологи сейчас активно говорят не пытаться соответствовать ожиданиям, а то ведь пришлось бы хвататься за оружие.

А если без шуток: очень досадно оказаться преданным и своей страной и тем миром, к идеалам которого ты стремился.

А ведь запрет инстаграма порадует большинство населения — ведь теперь блогеры не смогут получать деньги «ни за что». Единственное, вместе с WhatsApp уйдут и открытки, но ладно, их и в вибере можно отправлять

В субботу утром я бросил в почтовый ящик ключи от съёмной квартиры в Оренбурге и поехал в аэропорт. В дороге я подумал, что у меня с собой нет ключей ни от одной квартиры вообще. В некотором смысле, у меня теперь нет как такового дома — его пространственного воплощения. И от тревожного фона вокруг негде прятаться.

Интересное ощущение — то ли какой-то свободы, то ли бродяжничества. Ты и человек мира, с одной стороны, и человек без угла с другой.

Я долго раздумывал над темой «права на поражение» — хотел придумать сюжет, построенный вокруг внутреннего запрета на проигрыш и последствия такого запрета. Частью этой темы был мотив права на возвращение, а точнее отправной точки, куда всегда можно вернуться. Отсутствие этой точки образует пустоту, которая втягивает в себя все вокруг. И вот по дороге в аэропорт я на какое то время ощутил очень отчетливо состояние некоей невесомости, в которой ты понимаешь, что нужно или прижаться к стене, или схватиться за руку, которая тебя удержит.

Я не думаю, что нам придется объявлять время смерти общества потребления, но то, что мы станем свидетелями его комы — это точно. В некотором смысле мы получим возможность масштабного детокса. Больше не надо ныть о том, как ты устал от соцсетей и сколько сил тратишь на сторис, как морально давит постоянный инфошум и вообще как сложно бесконечно смотреть, как люди младше тебя на десять лет тратят сотни тысяч в день, пока тебе приходится вкалывать за 28 тысяч рублей до вычета налогов.

Если отбросить язвительность, то придется признать, что потребление как источник удовольствия теперь не так эффективен. Причем, речь идет и о материальном, и об информационном потреблении. Наступает эпоха — долгая или не очень — созидательного досуга и бесплатных развлечений.

Хоть сейчас весь свет Инстаграма и ринется на новые площадки, я не думаю, что контент уровня голосования за душ или ванну сможет привлекать и там. Возможно, это наивно, но я ожидаю появления новых инфлюенсеров и вообще серьезных качественных сдвигов в медиа.

Мне кажется, что в России инста-популярность базировалась на трех китах: зависти, подражании и обсуждаемости. Причем, чем больше людей подражали и обсуждали, тем больше возможностей для демонстрации потребления появлялось у блогера, что приводило к еще большему росту числа завистников, подражателей и обсуждателей — такой вот замкнутый круг.

Не говорю, что это плохо, но если исключить из выборки относительно редких авторов ценного контента, то мы получим армию лайфстайл-блогеров, которые, как удачно сформулировал Парфёнов, «известны своей известностью» и больше ничем.

Мне кажется, что сейчас, без системы рекомендаций и алгоритмичной ленты, таргетированной рекламы, без сторис, прогревов, марафонов и гивов может появится новое качество производителей и потребителей контента. Увеличится его ценность, сообщество станет меньше, но ценнее, контент релевантнее и вдумчивее, а фокус сместится с внешних атрибутов на внутренние.

А еще я подумал вот о чем: культура стремительно развивается, когда денег слишком мало или слишком много. Просто она делает это по разному. В условиях профицита культура становится в большей степени способом заработка, а качество и актуальность помогают привлечь больше зрителей.

В условиях дефицита культура — это в большей степени форма комммуникации, исследования, протеста и накопления социального капитала.

Сегодня мы были в музее-квартире Пастернака и Чуковского. И мне хорошо представилось, как они встречались, писали, много говорили об идеях, пытались публиковаться в журналах, получали письма и снова обсуждали. Я подумал, что это были совершенно другие люди и совершенно другой образ жизни.

Мы, несмотря на весь ад, получим возможность примерить на себя другую модель и потом уже более сознательно решать, какая ближе и эффективнее.

Конечно, глупо думать, что общество излечится и изменится до неузнаваемости, но почему-то я хочу верить, что появится много нового и предвкушаю даже некую интеллектуальную субкультуру, которая появится из осколков прогрессивного интернет-сообщества, не успевшего сбежать за границу и пытающегося говорить о важном в условиях цензуры и репрессий.

Вот уже месяц я не звонил и не писал отцу и деду, потому что слишком хорошо знаю, о чем нам бы пришлось говорить. У мамы и брата я иногда спрашиваю, как дела — ответы не радуют: первый канал не перестает работать, голоса Соловьева и Карнаухова звучат чаще, чем их собственные, а идея превращать других людей в радиоактивный пепел начинает восприниматься как вполне себе сносный план Б, если спецоперация пойдет как-то не так.

Я давно усвоил, что у нас разные политические взгляды, но тут я окончательно убедился, что дело не в политике. Политика — это вещь очень утилитарная и конкретная: система налогообложения, вопросы законодательства, организация самоуправления, льготы, субсидии, торговля. В России до этого никому нет дела, поэтому и политики у нас нет. Тут всегда проблема поколений, столкновение цивилизацией и война пафосных манифестов, когда идея русского изолированного мира, суверенной демократии и третьего пути сталкивается с глобализацией, трансграничностью и мультикультурностью.

Всю жизнь вокруг меня прорастает ментальный Советский Союз, который складывается из десятков историй моих родителей, а, главное, из сотен ностальгических придыханий и тостов с налетом тоски, какие обычно возникают под конец застолья. Самое интересное, что также сильно, как им хочется обратно, мне хочется во что-то другое, куда совсем не стремятся они.

Аргументы родителей кажутся мне бредом. Какая исконно русская земля, какой русский мир — это вообще зачем? Какое вам до этого дело? Да пусть США сами разбираются со своей армией, не нужна никому ваша Сибирь, даже вам самим.

Я думаю, им мои взгляды кажутся таким же абсолютным бредом. Наверное, поэтому в этих спорах рациональные аргументы не имеют никакого смысла, а эмоциональные — никакого действия. Кажется, это называется постправдой?

Если угодно, сейчас можно стать свидетелем самого наглядного и очевидного глубинного конфликта ценностей поколения Х и поколения Y. Миллениалы, кажется, проигрывают.

Это поколение со своей мягкостью, границами и всем остальным всегда казалось мне самым безнадежным.

Провожая юность — это цикл дневниковых заметок, действия которых происходят в настоящем, но сотканы из прошлого. Герой, он же рассказчик, он же автор скачет по временам, показывая разрозненные фрагменты жизни, которые оказываются важными частями одной истории. Ее главная мысль — взросление и попытка фиксации нашего тревожного времени. Точнее, фиксации чувств человека, который проживает это время.

Сложно сказать, чем закончится этот цикл – ведь он пишется в прямо сейчас. Но известно, чем он начнется.

https://vk.com/@decadent_lit-uhodyaschaya-unost-1-nervno-v-moskve

Макдональдс в Магнитогорске открылся, когда я учился в средней школе. В моей памяти сильнее всего отложились три воспоминания.

Первое — вкус чикенбургера за 35 рублей. Для нас, выросших на школьной пицце, это было чем-то невероятным. Как ресторан.

Второе — дни рождения. Если у кого-то из одноклассников др, значит пойдём или в мак, или в пиццерию и вкусно поедим.

Третье — мир существует. Кино не врет, Америка где то есть, раз есть бигмак. Если макдак из кино появился в моем городе, значит из Челябинской области можно выбраться, а за границами России есть жизнь.

Пивоваров говорит, что мак стал символом открытости России. Мол, смотрите, мы тоже цивилизованная страна. Для меня маленького мак был доказательством, что мир в принципе есть и он не враждебен, а наоборот — вкусный и всего за 35 рублей.

Вторая часть новых дневников исследует тему дома и вообще эмоциональную привязанность к месту. Какой-то философии тут, конечно, нет. Только отдельно взятые впечатления отдельно взятого человека об отдельно взятых ситуациях. Впрочем, в этом и ценность. А философствовать по поводу и просто так и без меня любителей хватает.

Если понравится — поделитесь, пригласите друзей в канал и все такое. Скоро будет новый текст. О чем – пока не знаю, как раз живу сюжет.

https://vk.com/@decadent_lit-provozhaya-unost-2-bezdomnost

«Не могу сказать, что Оренбург плохой город. В нем со мной произошло много хорошего и вообще временами жизнь там была интересной, но последние несколько лет, наверное, с начала работы в музее, что-то стремительно менялось. Возникло ощущение несвоевременности и напрасных усилий. У меня было много идей, связанных с Оренбургом, но почему-то каждый раз что-то шло не так. Мне не хочется говорить, что дело в городе и я предвкушаю справедливый упрек «А может быть дело в тебе, ведь у ХХ, ХХ и ХХ все получилось нормально», но ничего не могу сделать с ощущением, что дело в том числе в городе. Я объяснял себе это тем, что никогда не собирался оставаться в Оренбурге навсегда. Изначально я ехал в Оренбург, скрываясь от призыва в армию, и не думал, что задержусь дольше, чем на 5 лет.

Каждый раз задумывая новый проект меня останавливала мысль, что он не навсегда. Еще до работы в музее меня частенько звали придумывать идеи для развития города, а когда я стал официальным работником культуры число таких событий выросло в разы. Каждый раз они проходили приблизительно по одному сценарию. Разные люди из организаций без бюджетов и возможностей садились за обшарпанные (или новые — если организация создана недавно) парты и пытались придумать, как спасти Оренбург и сделать его привлекательным для туристов. После двух часов патриотических рассуждений все сходились во мнении, что надо продвигать пуховые платки (ну конечно), лошадей Пржевальского (ну а как же) и степь (ну куда без нее).

Потом обсуждение переходило в плоскость практики и заканчивалось на идеях сделать креативную линейку магнитиков, новый логотип городу и листовку с информацией о туристических маршрутах. На третьей итерации выяснялось, что ни на какие проекты ни у кого денег нет и придется писать гранты. Спустя пол года в СМИ торжественно объявляли о том, что оренбургские энтузиасты выиграли грант на съемку фильма об истории региона, еще через полгода появлялся скучный фильм в духе регионального телевидения 2006 года, в котором говорящие головы историков сменяются общими планами города и степей.

Такого мне делать не хотелось, тратить много сил, времени и денег на серьезный проект тоже, оставалось делать простые и легкореализуемые вещи, основным мотивом которых был фан. Когда мы вернулись из Москвы в прошлом году заряженные на творческие свершения и новые события, день на третий стало ясно, что ничего не будет. Весь следующий год я чувствовал себя мещанином, который жил на московскую зарплату в провинции, скупал шмотки, ходил по ресторанам и брезгливо корчился каждый раз, когда слышал слова Оренбург и культура в одном предложении.

Как известно, если долго отворачиваться от бездны, бездна отворачивается от тебя. Так, устроив себе ссылку внутри ссылки, я очень быстро выпал из всех культурных процессов, а после пары отказов от круглых столов приглашения и вовсе перестали поступать».

Больше >>> https://vk.com/@decadent_lit-provozhaya-unost-2-bezdomnost