Я дочитал «Благоволительниц» и могу сказать, что очень давно меня так не впечатляла художественная литература. Послевкусие сравнимо с Селином — приятно возвращаться к отдельным эпизодам и мыслям, прислушиваться к ощущениям, размышлять, какие сюжетные линии можно было бы использовать в собственных текстах.

Пока что главным предметом моих размышлений остается, назовем это так, эстетика тоталитаризма. И хотя само слово «эстетика» стало слишком вульгарным, думаю, в нашем скромном кругу аристократов духа, играющих в интеллектуалов, проблем с трактовкой не возникнет.

Так вот, довольно часто тоталитарные режимы могут быть внешне очень привлекательными. И при полнейшем идеологическом отторжении все-равно можно испытывать сильный интерес к отдельным эстетическим атрибутам. В противовес этому сходные по жестокости режимы, лишенные той же эстетической составляющей, лишаются и своей магической силы, оставаясь на уровне жестоких варварских племен, подчиняющих исключительно силой.

После «Благоволительниц» мне захотелось поизучать разных европейских интеллектуалов, которые по той или иной причине приняли неправильную сторону и попробовать понять, а почему они поступили именно так, ведь не могли же они не видеть ущербность самой корневой идеи. Как и герой романа прекрасно понимал, что холокост сам по себе не решает проблем немецкой нации, так и условный Кнут Гамсун или Пьер Дрие ла Рошель не могли не понимать, что вся эта идеологическая конструкция выглядит не слишком убедительно.

Я встретил теорию немецкого социолога Клауса Тевеляйта, который объясняет симпатии к фашизму комплексом подавленных эмоций и страхом перед собственным проявлением мягкости. Иными словами (я еще не прочитал сам текст, поэтому осмысляю нейровыдачу, уж простите) — фашистские режими привлекают людей, которым важно сублимировать подавленную агрессию, либо которые страшатся неопределенности, либо которые боятся женщин и всего женского или у которых есть проблемы с восприятием собственного тела. Чуть подробнее об этом в интервью Тевеляйта «Дилетанту».

Продолжая дискуссию Лителла и Арендт, хочется поразмышлять о том, а банально ли, все-таки, зло. И ответить однозначно прямо скажем непросто, потому что примеров хватает для обеих позиций.

Прочитал «Мальчики, вы звери» Оксаны Тимофеевой и много думал о природе насилия и механизмах, которые его воспроизводят.

Книга сама по себе показалась мне убедительной только в главе про «человека-лошадь». Мальчик, видя, как жестоко стигают лошадей, испытывает страх перед лошадьми, но вместе с этим испытывает парадоксальную тягу стягать их. Нечто похожее описывает Лителл, когда говорит о солдатах вермахта, в которых жалость к евреям приводила к вспышками неадекватной агрессии. Словно люди хотели уничтожить объект своей жалости, чтобы не испытывать этого острого чувства.

Христианство, которое, теоретически, должно было решить вопрос насилия, скорее только усугубило его, поскольку через покаяние, фактически, легализовало насилие.

Пока возникло ощущение, что только этика радикальной личной ответственности способна хоть как-то способна решить проблему насилия, в том числе бытового и межличностного, но она требует слишком высокого уровня развитости личности, как достичь которого — не очень понятно.

Само же насилие, как мне кажется, это механизм компенсанции. Мы прибегаем к нему, спасаясь от страха и боли. И выбирая между аутоагрессией или проявлением агрессии во вне выбираем второе в целях самосохранения.

Так интересно, что много лет подряд я с некоторым если не отвращением, то легкой брезгливостью думал о маленьких городах и тем более о деревнях. Мне казалось, что жить там очень скучно — ведь нет всех этих ресторанов, баров, музеев, общественных пространств и мультибрендовых магазинов.

А ведь в сущности надо было задавать себе вопросы о природе скуки. Например, оказавшись сейчас в деревне — мне не скучно. Я вообще с трудом могу вспомнить момент, когда за последние пару лет я испытывал бы вязкое ощущение скуки дольше нескольких минут.

Всегда вспоминаю Моравиа и его идею о том, что скука — это потеря связи с реальностью (возможно, немного перевираю цитату, но смысл примерно такой). Так вот, я не испытываю сейчас ничего на это похожего и связь с реальностью довольно прочна.

Связываю это с психотерапией и 7-ым месяцем трезвости, а еще с формированием лобной доли, которое закончилось, судя по всему, сравнительно недавно, подарив мне несколько более спокойный взгляд на мир.

Вообще трезвость оказалась куда более плодотворной, чем я ожидал, когда только только начинал эту работу. Все хочу поделиться тут какими то деталями, но спотыкаюсь о то, а нужно ли это, хотя там много любопытного. Вот, например, переосмысление скуки — не самое очевидное следствие трезвого образа жизни.

Слава, моя Моя волна тебе передает привет — первая песня в подборке!

Ловите ссылку на прекрасную композицию для занятий спортом

Вспоминал «взрослые» семейные пары из своего окружения и обнаружил, что почти не помню между мужчиной и женщиной видимых проявлений любви, нежности, влечения друг к другу. Чаще всего эти отношения напоминают приятельско-родственные, но не романтические.

Например, я не помню, чтобы родители целовались, да и обнимались они на моих глазах крайне редко. Бабушка с дедушкой в общении друг с другом были преимущественно милы и заботливы, но почти не говорили о чем-либо, кроме бытовых вопросов или воспоминаний из молодости.

Остальные «взрослые» примеры — это просто люди, которым удобно жить вместе (или привычно) и между которыми нет никаких видимых чувств. Понятно, что я всего не знаю и не видел, может быть наедине они проявляют эти эмоции во всей полноте, но мои наблюдения изобилуют антипримерами.

Мне стало так грустно от этих мысленных экспериментов и словно чуть более понятно, почему слово «семья» вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я понимаю, что это нечто значимое, фундаментальное, сакральное. Но с другой, в слове семья так много функционального, ритуального, формализованного. А если вспомнить весь набор пропагандистских лозунгов о семейных ценностях, то и вовсе невольно морщишься от этой попытки сделать семью прутиком их великой фасции. Даже иной раз хочется подобрать некое новое слово, но я пока не нашел подходящий вариант.

В воображении у меня предстает совсем другая картина «взрослой» семьи — люди, испытывающие интерес и влечение друг к другу, сохранившие страсть, сексуальность и интеллектуальную связь. Но в реальной жизни в моем окружении я таких пар никогда не встречал. Видел только людей, которые как по инерции продолжают сосуществовать вместе и заботиться друг о друге скорее по привычке, чем из искреннего желания сделать другого человека счастливее.