Внешняя станция
Общество, которое гордится своими героями и мучениками Продолжая разговор о социальных «ангелах» и «демонах», стоит вспомнить о двух особенно почитаемых образах — герое и мученике. Мученик не отказывается от веры, совести и достоинства даже перед лицом страдания…
Гуманность среды и гуманность человека
В предыдущем посте я писал, что зрелая культура должна создавать мир, в котором человеку как можно реже приходится становиться героем, чтобы выполнить свой долг, и мучеником, чтобы остаться порядочным».
Однако с моей стороны было бы нечестно не отметить и другую сторону такой культуры.
Я замечаю, как люди удивляются тому, что массовая военная жестокость, гибель мирных людей, пытки и издевательства вообще возможны в XXI веке. Но меня удивляет несколько иное: как чрезвычайно щепетильное отношение к человеческой жизни в одних областях может соседствовать с почти полным пренебрежением ею в других.
Например, современное общество создало развитую систему охраны труда и профилактики несчастных случаев. Существуют инструкции, обучение, защитное оборудование, расследования, ответственность должностных лиц. Недаром говорят, что правила безопасности написаны кровью: за многими из них стоят реальные трагедии.
Но, наблюдая реакцию людей на очередной несчастный случай, нередко понимаешь, что дело не столько в их гуманности, сколько в системе контроля и наказания. Нарушение правил означает штрафы, остановку работ, финансовые потери, административную, а иногда и уголовную ответственность. Человек соблюдает требования не обязательно потому, что остро ощущает ценность чужой жизни, а потому, что несоблюдение обойдётся слишком дорого.
Это не делает подобную систему плохой. Напротив, жизнь человека не должна зависеть от личной доброты начальника, инженера, врача или владельца предприятия. Хорошие институты именно затем и нужны, чтобы защищать нас даже от равнодушных и безответственных людей.
Но наличие гуманного порядка ещё не означает гуманности всех, кто живёт внутри него.
Разумеется, отдельные люди действительно могут быть глубоко порядочными и гуманными. Вероятно, во многом благодаря усилиям именно таких людей мы получили относительно доступные образование и медицину, социальную защиту, охрану труда и другие блага, которые теперь кажутся естественной частью цивилизованной жизни. Они не просто исполняли готовые предписания, а по собственной инициативе добивались появления новых норм, исходя из сострадания, чувства справедливости и признания ценности чужой жизни.
Однако это не означает, что все последующие поколения автоматически стали столь же гуманными. Большинство людей уже не создаёт эти нормы как акт личного нравственного выбора, а действует внутри готовой системы. Оно исполняет предписанное — нередко потому, что за неисполнение последуют санкции.
Гуманный результат ещё ничего не говорит о гуманности мотива.
Современный человек вообще живёт внутри мощного цивилизационного каркаса. Многие ситуации, в которых раньше требовалось личное нравственное усилие, устранены безопасной средой либо переданы государству, закону, полиции, медицине и социальным службам. Нам редко приходится выбирать между собственным выживанием и помощью слабому. Забота о больных, стариках, детях и пострадавших во многом институционализирована.
Это великое достижение. Но оно же создаёт опасную иллюзию, будто люди стали нравственно совершеннее просто потому, что живут внутри более гуманной инфраструктуры.
Тем временем массовая гибель где-то далеко превращается для них в статистику, новостной фон или аргумент в политическом споре. Между человеком и чужим страданием стоят экран, цифры, комментарии, идеология и эхо-камера. Мы знаем о трагедии, но не встречаемся с ней непосредственно.
Информация сообщает нам о реальности и одновременно заслоняет её.
Один погибший рядом способен потрясти человека сильнее, чем тысячи погибших на экране. У близкой смерти есть лицо, голос, родные и необратимое отсутствие. Массовая гибель, пропущенная через информационный поток, легко становится абстракцией. Тем более если пузырь общения заранее объяснил, кому следует сочувствовать, а чью смерть можно оправдать, проигнорировать или объявить неизбежной.
Поэтому современная цивилизация, возможно, стала гуманнее в устройстве, но это ещё не доказывает, что столь же гуманными стали её обитатели.
В предыдущем посте я писал, что зрелая культура должна создавать мир, в котором человеку как можно реже приходится становиться героем, чтобы выполнить свой долг, и мучеником, чтобы остаться порядочным».
Однако с моей стороны было бы нечестно не отметить и другую сторону такой культуры.
Я замечаю, как люди удивляются тому, что массовая военная жестокость, гибель мирных людей, пытки и издевательства вообще возможны в XXI веке. Но меня удивляет несколько иное: как чрезвычайно щепетильное отношение к человеческой жизни в одних областях может соседствовать с почти полным пренебрежением ею в других.
Например, современное общество создало развитую систему охраны труда и профилактики несчастных случаев. Существуют инструкции, обучение, защитное оборудование, расследования, ответственность должностных лиц. Недаром говорят, что правила безопасности написаны кровью: за многими из них стоят реальные трагедии.
Но, наблюдая реакцию людей на очередной несчастный случай, нередко понимаешь, что дело не столько в их гуманности, сколько в системе контроля и наказания. Нарушение правил означает штрафы, остановку работ, финансовые потери, административную, а иногда и уголовную ответственность. Человек соблюдает требования не обязательно потому, что остро ощущает ценность чужой жизни, а потому, что несоблюдение обойдётся слишком дорого.
Это не делает подобную систему плохой. Напротив, жизнь человека не должна зависеть от личной доброты начальника, инженера, врача или владельца предприятия. Хорошие институты именно затем и нужны, чтобы защищать нас даже от равнодушных и безответственных людей.
Но наличие гуманного порядка ещё не означает гуманности всех, кто живёт внутри него.
Разумеется, отдельные люди действительно могут быть глубоко порядочными и гуманными. Вероятно, во многом благодаря усилиям именно таких людей мы получили относительно доступные образование и медицину, социальную защиту, охрану труда и другие блага, которые теперь кажутся естественной частью цивилизованной жизни. Они не просто исполняли готовые предписания, а по собственной инициативе добивались появления новых норм, исходя из сострадания, чувства справедливости и признания ценности чужой жизни.
Однако это не означает, что все последующие поколения автоматически стали столь же гуманными. Большинство людей уже не создаёт эти нормы как акт личного нравственного выбора, а действует внутри готовой системы. Оно исполняет предписанное — нередко потому, что за неисполнение последуют санкции.
Гуманный результат ещё ничего не говорит о гуманности мотива.
Современный человек вообще живёт внутри мощного цивилизационного каркаса. Многие ситуации, в которых раньше требовалось личное нравственное усилие, устранены безопасной средой либо переданы государству, закону, полиции, медицине и социальным службам. Нам редко приходится выбирать между собственным выживанием и помощью слабому. Забота о больных, стариках, детях и пострадавших во многом институционализирована.
Это великое достижение. Но оно же создаёт опасную иллюзию, будто люди стали нравственно совершеннее просто потому, что живут внутри более гуманной инфраструктуры.
Тем временем массовая гибель где-то далеко превращается для них в статистику, новостной фон или аргумент в политическом споре. Между человеком и чужим страданием стоят экран, цифры, комментарии, идеология и эхо-камера. Мы знаем о трагедии, но не встречаемся с ней непосредственно.
Информация сообщает нам о реальности и одновременно заслоняет её.
Один погибший рядом способен потрясти человека сильнее, чем тысячи погибших на экране. У близкой смерти есть лицо, голос, родные и необратимое отсутствие. Массовая гибель, пропущенная через информационный поток, легко становится абстракцией. Тем более если пузырь общения заранее объяснил, кому следует сочувствовать, а чью смерть можно оправдать, проигнорировать или объявить неизбежной.
Поэтому современная цивилизация, возможно, стала гуманнее в устройстве, но это ещё не доказывает, что столь же гуманными стали её обитатели.
👏8🔥4❤2
Мне кажется, Василевскому и его концепции #всепути для полноценного продвижения как раз не хватало такого бренд-постера. 😁
😁6🔥1
Было время, когда наши светские и духовные власти ждали, что безбожная Европа рухнет под тяжестью своих грехов, — и рухнули сами в 1917-м. Потом чуть больше полувека ждали, когда загнивающий капитализм испустит дух, — но один за другим гнили партийные старцы, пока в 1991-м не сгнило и всё остальное. Оба краха стоили нам миллионов жизней и десятилетий развития. И оба ничему не научили.
💯13👍5👏4❤2
Завтра едем в Казань. Пожелайте нам удачи. Я пообещал дочкам поездку. Значит нужно держать слово.
👍13❤7🏆3
Ну что я могу сказать. Приятный город, со своим, как сейчас модно говорить, вайбом и, да, со своим духом. Возможно, всё это благодаря большому количеству молодёжи и, разумеется, местам её притяжения. Как бы это ни прозвучало, мне даже почудилось что-то питерское. И всё же есть в нём что-то ещё, своё, что я до конца так и не прочувствовал… Посетить его, безусловно, стоило.
👍9❤5
Интересные мысли на канале Тенируса прозвучали тут и тут.
Пушкин — ссылки, цензура и постоянный надзор. Позднее Николай I сделался его личным цензором, так что отношения поэта с государством превратились в странную смесь покровительства и несвободы.
Толстой открыто выступал против властей, войны и официальной церкви. Его произведения запрещали, за ним следили, но из-за мировой известности не решались репрессировать напрямую.
Достоевский прошёл через арест, инсценировку казни, каторгу и ссылку. Позднее он сблизился с консервативной властью, но и тогда полной свободы от цензуры не получил.
От себя я бы добавил Александра Афанасьева — собирателя русских сказок, то есть, казалось бы, буквально образцового патриота. Однако собранные им народные легенды разошлись с официальной церковной трактовкой: сборник запретили и изъяли. Связи с Герценом привели к обыску, увольнению из архива и запрету на государственную службу.
А потом на обломках самовластья взошла обещанная Пушкиным «звезда пленительного счастья», до которой никто из них не дожил. И, по-моему, им крупно повезло, что они разминулись с Иосифом Виссарионовичем и товарищем Ежовым. Доживи они до этих прекрасных времён, кто-нибудь из них мариновался бы на Колыме, кого-нибудь сразу поставили бы к стенке, а кто-нибудь закончил бы примерно как Мандельштам.
Зато новые власти охотно использовали уже умерших писателей себе на пользу. Пушкина представляли идейным союзником декабристов и предшественником борьбы с царизмом. Увидев своих позднейших почитателей, Александр Сергеевич вряд ли пришёл бы в восторг. Но это уже было неважно.
Власть вообще штука прагматичная. Любой такой пассионарий — писатель, мыслитель, учёный или герой войны — гораздо удобнее мёртвый, чем живой. Смотрит себе с портрета на стене, лишнего не болтает, обидных памфлетов не пишет и в бревно в государственном глазу пальцем не тычет. Зато его именем можно вдохновлять народ на трудовые и военные подвиги — желательно с наименьшими затратами для государства.
Кстати, о пассионариях. У жизни всё-таки чёрный юмор: автор теории пассионарности Лев Гумилёв и тот значительную часть жизни провёл в тюрьмах и лагерях, а свою теорию начал обдумывать как раз там, лёжа под тюремными нарами.
Сегодняшняя власть в этом отношении, пожалуй, устроилась особенно удобно. Не имея внятной официальной идеологии, она может использовать почти любой исторический образ, даже если эти образы противоречат друг другу. Можно поминать невинно убиенных мучеников династии Романовых и тут же вытаскивать мифологизированного Иосифа Виссарионовича, когда требуется объяснить пользу жёсткой руки. Можно ссылаться на Пушкина, Достоевского и Толстого, рассуждать о «русском мире» — правда, главным образом для внутренней аудитории — и одновременно продолжать раздавать статусы иностранных агентов.
Можно даже иметь Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена — того самого Герцена, связи с которым когда-то стоили Афанасьеву карьеры. Герцен теперь мёртвый классик, почтенный портрет и хорошее название для государственного университета. Живой Герцен, надо полагать, получил бы от того же государства совсем другую табличку.
В общем, проблем с властями, как правило, нет только у мёртвых писателей, мыслителей и прочих великих людей. Властям удобнее иметь дело не с человеком, а с его мифологизированным образом — светской иконой, которую можно показывать массам и толковать в зависимости от текущей необходимости.
И один и тот же подход мы наблюдаем уже при трёх разных формах власти. Сначала одна власть давит слишком самостоятельных писателей и мыслителей. Затем пришедшая ей на смену власть ставит им памятники, печатает их портреты в учебниках и использует их имена в собственной пропаганде. Но одновременно точно так же давит новых — ещё живых и потому слишком много болтающих.
Наверное, важнее всего понять саму эту закономерность. Почему она работает и снова возникает при совершенно разных формах власти и идеологиях — независимо от социального происхождения людей, которые приходят к власти?
Пушкин — ссылки, цензура и постоянный надзор. Позднее Николай I сделался его личным цензором, так что отношения поэта с государством превратились в странную смесь покровительства и несвободы.
Толстой открыто выступал против властей, войны и официальной церкви. Его произведения запрещали, за ним следили, но из-за мировой известности не решались репрессировать напрямую.
Достоевский прошёл через арест, инсценировку казни, каторгу и ссылку. Позднее он сблизился с консервативной властью, но и тогда полной свободы от цензуры не получил.
От себя я бы добавил Александра Афанасьева — собирателя русских сказок, то есть, казалось бы, буквально образцового патриота. Однако собранные им народные легенды разошлись с официальной церковной трактовкой: сборник запретили и изъяли. Связи с Герценом привели к обыску, увольнению из архива и запрету на государственную службу.
А потом на обломках самовластья взошла обещанная Пушкиным «звезда пленительного счастья», до которой никто из них не дожил. И, по-моему, им крупно повезло, что они разминулись с Иосифом Виссарионовичем и товарищем Ежовым. Доживи они до этих прекрасных времён, кто-нибудь из них мариновался бы на Колыме, кого-нибудь сразу поставили бы к стенке, а кто-нибудь закончил бы примерно как Мандельштам.
Зато новые власти охотно использовали уже умерших писателей себе на пользу. Пушкина представляли идейным союзником декабристов и предшественником борьбы с царизмом. Увидев своих позднейших почитателей, Александр Сергеевич вряд ли пришёл бы в восторг. Но это уже было неважно.
Власть вообще штука прагматичная. Любой такой пассионарий — писатель, мыслитель, учёный или герой войны — гораздо удобнее мёртвый, чем живой. Смотрит себе с портрета на стене, лишнего не болтает, обидных памфлетов не пишет и в бревно в государственном глазу пальцем не тычет. Зато его именем можно вдохновлять народ на трудовые и военные подвиги — желательно с наименьшими затратами для государства.
Кстати, о пассионариях. У жизни всё-таки чёрный юмор: автор теории пассионарности Лев Гумилёв и тот значительную часть жизни провёл в тюрьмах и лагерях, а свою теорию начал обдумывать как раз там, лёжа под тюремными нарами.
Сегодняшняя власть в этом отношении, пожалуй, устроилась особенно удобно. Не имея внятной официальной идеологии, она может использовать почти любой исторический образ, даже если эти образы противоречат друг другу. Можно поминать невинно убиенных мучеников династии Романовых и тут же вытаскивать мифологизированного Иосифа Виссарионовича, когда требуется объяснить пользу жёсткой руки. Можно ссылаться на Пушкина, Достоевского и Толстого, рассуждать о «русском мире» — правда, главным образом для внутренней аудитории — и одновременно продолжать раздавать статусы иностранных агентов.
Можно даже иметь Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена — того самого Герцена, связи с которым когда-то стоили Афанасьеву карьеры. Герцен теперь мёртвый классик, почтенный портрет и хорошее название для государственного университета. Живой Герцен, надо полагать, получил бы от того же государства совсем другую табличку.
В общем, проблем с властями, как правило, нет только у мёртвых писателей, мыслителей и прочих великих людей. Властям удобнее иметь дело не с человеком, а с его мифологизированным образом — светской иконой, которую можно показывать массам и толковать в зависимости от текущей необходимости.
И один и тот же подход мы наблюдаем уже при трёх разных формах власти. Сначала одна власть давит слишком самостоятельных писателей и мыслителей. Затем пришедшая ей на смену власть ставит им памятники, печатает их портреты в учебниках и использует их имена в собственной пропаганде. Но одновременно точно так же давит новых — ещё живых и потому слишком много болтающих.
Наверное, важнее всего понять саму эту закономерность. Почему она работает и снова возникает при совершенно разных формах власти и идеологиях — независимо от социального происхождения людей, которые приходят к власти?
Telegram
Тени Руси
"Идеальная русская картина", синтезированная ИИ на основе опроса участников книжного клуба BAbook: "Утро" советской украинской художницы Яблонской, "Апофеоз войны" Верещагина и "Лунная ночь на Днепре" Куинджи.
…
Ирония судьбы в том, что создатель этого клуба…
…
Ирония судьбы в том, что создатель этого клуба…
👍6❤2👎2🔥2
Forwarded from Русский Пентамерон
Приветствую, дорогие подписчики! Недавно посетил славный город Казань и остров-град Свияжск. Остался очень доволен увиденным, хотя в сравнении с моим родным городом обнаружил и некоторые недостатки, но об этом как-нибудь потом.
Есть у Казани своя неповторимая душа. Город одновременно ощущается и очень русским — что для меня стало приятным сюрпризом, — и по-татарски уютным, знакомым и весьма аппетитным по своему содержанию. Всё-таки тюркская кухня с её обилием мяса… Ну, вы сами понимаете. Великолепный синтез культур и национальных традиций.
Очень приятно слышать такие слова, как «слобода»: Суконная слобода, Козья слобода. Да, впрочем, всего не описать. Блин, если честно, даже Петербург не ощущался мне таким русским, как Казань, вы уж извините.
Знаете, когда-то Казань была окраиной Русского царства, а на окраины нередко переселялись люди, желавшие начать жизнь с чистого листа и уносившие с собой традиции, быт и привычный уклад. Не знаю, как точнее это описать: возникает ощущение какого-то старинного русского духа вдали от мест его первоначального становления. Понятно, что есть Новгород и другие русские города с гораздо более древней и разнообразной архитектурой. Но есть что-то особенное в том, когда встречаешь знакомый культурный слой далеко от его привычного центра. Возможно, здесь он со временем приобрёл собственный характер — своеобразный дух форпоста на былой окраине Русского царства.
И сам Казанский кремль, и местная архитектура, и симпатичные колоритные памятники Зиланту — дракону, которого можно встретить и в одной из русских сказок, — не просто радуют глаз, а дают нечто такое, чего не способно дать одно только чтение фольклорной литературы.
Ну а уж остров-град Свияжск… Забавная история, хорошо показывающая, как на человека воздействует место. Погода стояла жаркая, и в Казани я быстро уставал ходить, мечтая поскорее вернуться в прохладную гостиницу. Но в Свияжске всё было совершенно иначе: там я носился туда-сюда, вполне терпя нещадное солнце, лишь бы всё посетить, увидеть и проглотить глазами.
Господи, какая там великолепная деревянная церковь! Внутрь можно было только заглянуть и рассмотреть убранство со стороны. И что самое забавное: стоило мне заглянуть внутрь, как в памяти сама собой зазвучала та самая музыкальная композиция из игры «Чёрная книга», созданной пермской студией Morteshka. Что, опять-таки, говорит в пользу того, что ребята поработали на славу: им удалось создать музыку, которая настолько точно передаёт атмосферу северной старины, что вспоминается сама собой в подобном месте.
Мне пока трудно всё это описать словами: архитектуру домов и церквей, само ощущение места. По пути мальчик с девочкой продавали домашние огурцы, помидоры и ягоды, тут же уплетая котлету — проголодались, видать, пока сидели. Господи, ну как всё это передать? Такого в книжках не вычитаешь и через экран не прочувствуешь.
Ты словно возвращаешься в деревню своего детства. Конечно, в детстве меня не окружало ничего подобного, но всё же тот самый старый добрый дух там присутствовал. Урвал парочку недозрелых зелёных яблок и ходил довольный, как в детстве, грызя эту приятную кислятину.
Отдельно меня покорили Музей археологического дерева и панорамная атмосферная анимация, посвящённая истории Свияжска. Всё это оказалось невероятно вдохновляющим и, естественно, дало мне немало пищи для размышлений о моём путеводителе и его оформлении. И, конечно, я задумался о том, как бы мне посетить и другие подобные памятные места по всей России.
Извините за этот поток мыслей, но почему-то писать иначе мне сейчас и не хочется. Кажется, любое чрезмерное упорядочивание только испортило бы впечатление.
Есть у Казани своя неповторимая душа. Город одновременно ощущается и очень русским — что для меня стало приятным сюрпризом, — и по-татарски уютным, знакомым и весьма аппетитным по своему содержанию. Всё-таки тюркская кухня с её обилием мяса… Ну, вы сами понимаете. Великолепный синтез культур и национальных традиций.
Очень приятно слышать такие слова, как «слобода»: Суконная слобода, Козья слобода. Да, впрочем, всего не описать. Блин, если честно, даже Петербург не ощущался мне таким русским, как Казань, вы уж извините.
Знаете, когда-то Казань была окраиной Русского царства, а на окраины нередко переселялись люди, желавшие начать жизнь с чистого листа и уносившие с собой традиции, быт и привычный уклад. Не знаю, как точнее это описать: возникает ощущение какого-то старинного русского духа вдали от мест его первоначального становления. Понятно, что есть Новгород и другие русские города с гораздо более древней и разнообразной архитектурой. Но есть что-то особенное в том, когда встречаешь знакомый культурный слой далеко от его привычного центра. Возможно, здесь он со временем приобрёл собственный характер — своеобразный дух форпоста на былой окраине Русского царства.
И сам Казанский кремль, и местная архитектура, и симпатичные колоритные памятники Зиланту — дракону, которого можно встретить и в одной из русских сказок, — не просто радуют глаз, а дают нечто такое, чего не способно дать одно только чтение фольклорной литературы.
Ну а уж остров-град Свияжск… Забавная история, хорошо показывающая, как на человека воздействует место. Погода стояла жаркая, и в Казани я быстро уставал ходить, мечтая поскорее вернуться в прохладную гостиницу. Но в Свияжске всё было совершенно иначе: там я носился туда-сюда, вполне терпя нещадное солнце, лишь бы всё посетить, увидеть и проглотить глазами.
Господи, какая там великолепная деревянная церковь! Внутрь можно было только заглянуть и рассмотреть убранство со стороны. И что самое забавное: стоило мне заглянуть внутрь, как в памяти сама собой зазвучала та самая музыкальная композиция из игры «Чёрная книга», созданной пермской студией Morteshka. Что, опять-таки, говорит в пользу того, что ребята поработали на славу: им удалось создать музыку, которая настолько точно передаёт атмосферу северной старины, что вспоминается сама собой в подобном месте.
Мне пока трудно всё это описать словами: архитектуру домов и церквей, само ощущение места. По пути мальчик с девочкой продавали домашние огурцы, помидоры и ягоды, тут же уплетая котлету — проголодались, видать, пока сидели. Господи, ну как всё это передать? Такого в книжках не вычитаешь и через экран не прочувствуешь.
Ты словно возвращаешься в деревню своего детства. Конечно, в детстве меня не окружало ничего подобного, но всё же тот самый старый добрый дух там присутствовал. Урвал парочку недозрелых зелёных яблок и ходил довольный, как в детстве, грызя эту приятную кислятину.
Отдельно меня покорили Музей археологического дерева и панорамная атмосферная анимация, посвящённая истории Свияжска. Всё это оказалось невероятно вдохновляющим и, естественно, дало мне немало пищи для размышлений о моём путеводителе и его оформлении. И, конечно, я задумался о том, как бы мне посетить и другие подобные памятные места по всей России.
Извините за этот поток мыслей, но почему-то писать иначе мне сейчас и не хочется. Кажется, любое чрезмерное упорядочивание только испортило бы впечатление.
❤5👏2
В одном из своих прежних постов я поднимал вопрос о том, чем человеческий опыт отличается от простого накопления информации и может ли ИИ обладать не только знаниями, но и собственной историей — памятью о том, каким он был прежде, как изменился и какое место занимает на своей временной оси. Тогда я писал следующее:
Дальше я предполагал, что опыт представляет собой как минимум двухуровневую систему записи информации: память знания чего-либо до определённой точки во времени и после неё.
«Без памяти о прошлом знании или опыте новый слой опыта является просто новой информацией, которой невозможно оценить относительно чего-либо — относительно предыдущих знаний, менее точных или ошибочных».
Отсюда возникла мысль о временной оси личности:
Недавняя статья Language Models Need Sleep: Learning to Self-Modify and Consolidate Memories рассматривает близкую проблему в инженерной плоскости.
У современной языковой модели есть далёкое прошлое, закреплённое в параметрах во время обучения, и непосредственное настоящее, помещающееся в контекст разговора. Знания, приобретённые внутри текущей сессии, обычно не переходят в долговременные параметры. Авторы сравнивают такое устройство с антероградной амнезией.
В другом своём тексте я описывал это образом свитка:
В моём прежнем рассуждении итоговая формула выглядела так:
Исследователи занялись одним из технических условий возникновения такой оси: переносом временно усвоенного содержания в последующие состояния модели.
Продолжение...
«Я как-то слышал в одном из стримов, где приглашались эксперты по ИИ, что одним из недостатков ИИ является отсутствие человеческого опыта. Например, многое в человеческом общении основано на невербальных сигналах, тоне, контексте и знаниях, которые настолько очевидны, что мы их даже не проговариваем. И понимание, способность считывать те же невербальные сигналы, в наш мозг записывается в процессе сравнительного анализа и переживания — как некая надстройка или информация в информации, как матрёшка.
Но сам исторический контекст, влияющий на содержание невербального языка в том или ином обществе, постоянно меняется с течением времени. А сейчас, когда история сжата до предела, эти контекстные изменения могут происходить очень быстро. Соответственно, у ИИ должна постоянно обновляться база данных о том, что означает, например, тот или иной жест на текущий момент, и желательно знать ещё, что он означал раньше, потому что исторические изменения происходят неравномерно».
Дальше я предполагал, что опыт представляет собой как минимум двухуровневую систему записи информации: память знания чего-либо до определённой точки во времени и после неё.
«Без памяти о прошлом знании или опыте новый слой опыта является просто новой информацией, которой невозможно оценить относительно чего-либо — относительно предыдущих знаний, менее точных или ошибочных».
Отсюда возникла мысль о временной оси личности:
«В целом, жизненная модель и есть нечто, чей вектор направлен не столько в пространстве, сколько во времени. Чего мы достигли на жизненном пути за N-ое количество времени или в N-ой точке времени? Какими были 10 лет назад и какими сейчас? Что было важно для нас 10 лет назад и что сейчас? Однако эта модель имеет своё продолжение в будущем. Это стимулирует моделирование, позиционирование и прогнозирование себя относительно того, кем мы должны стать в будущем. Как с этим обстоят дела у ИИ? Есть ли у него эта ось?»
Недавняя статья Language Models Need Sleep: Learning to Self-Modify and Consolidate Memories рассматривает близкую проблему в инженерной плоскости.
У современной языковой модели есть далёкое прошлое, закреплённое в параметрах во время обучения, и непосредственное настоящее, помещающееся в контекст разговора. Знания, приобретённые внутри текущей сессии, обычно не переходят в долговременные параметры. Авторы сравнивают такое устройство с антероградной амнезией.
В другом своём тексте я описывал это образом свитка:
«Записывая эти процессы на свиток, мы увидим, что каждый временной отрезок соответствует чуть изменённой нейросети, а лишь вся длина свитка даёт её целостное описание».И далее:
«Свиток обрывается — начинается новая запись. Это похоже на создание мимолётных сущностей, не связанных между собой».Авторы статьи предлагают сшивать такие состояния посредством чередования условного бодрствования и сна. Во время бодрствования модель получает новый материал. Во время сна часть временно усвоенного знания переносится в более устойчивые параметры, обобщается и связывается с уже имеющимися структурами.
В моём прежнем рассуждении итоговая формула выглядела так:
«Опыт — это не только некие отдельные кластеры информации, но и каскад этих кластеров, нанизанных на алгоритмическую ось, выстроенную по оси времени».
Исследователи занялись одним из технических условий возникновения такой оси: переносом временно усвоенного содержания в последующие состояния модели.
Продолжение...
❤1🤔1
Внешняя станция
В одном из своих прежних постов я поднимал вопрос о том, чем человеческий опыт отличается от простого накопления информации и может ли ИИ обладать не только знаниями, но и собственной историей — памятью о том, каким он был прежде, как изменился и какое место…
Начало
Авторы статьи предлагают несколько уровней памяти, различающихся скоростью обновления. Быстрые компоненты удерживают недавнюю информацию, медленные сохраняют более устойчивые обобщения. Перед очисткой быстрой памяти часть накопленного содержания переносится в следующий уровень.
Сам этот процесс авторы называют консолидацией. Он напоминает одну из функций человеческого сна: переработку полученного опыта и закрепление его в долговременной памяти.
Ранее я писал:
В статье эта общая схема превращается в инженерный цикл. Модель получает информацию во время условного бодрствования, затем перерабатывает накопленное и возвращается к работе с изменёнными параметрами.
Следующую стадию авторы называют Dreaming — «сновидением». Модель генерирует синтетические учебные примеры, соединяет уже усвоенные знания и отбирает варианты, обучение на которых улучшает результат по заданной метрике.
Эта процедура перекликается с моими прежними размышлениями о рождении идеи:
И ещё:
У авторов статьи сгенерированный текст тоже становится промежуточным материалом для обучения. Модель порождает возможные комбинации уже усвоенного, проверяет их полезность и использует отобранные примеры для изменения собственных параметров.
Сходство здесь структурное. Человеческая мысль проходит через выражение, обсуждение и проверку. Машинная система проходит через генерацию синтетических данных, оценку и дообучение.
Статья рассматривает техническую сторону процесса. Вопросы внутреннего переживания, осмысления идеи и изменения картины мира в предмет исследования не входят. Они ведут уже к другой моей гипотезе — о мифологическом мышлении и нарративном обобщении.
Продолжение...
Авторы статьи предлагают несколько уровней памяти, различающихся скоростью обновления. Быстрые компоненты удерживают недавнюю информацию, медленные сохраняют более устойчивые обобщения. Перед очисткой быстрой памяти часть накопленного содержания переносится в следующий уровень.
Сам этот процесс авторы называют консолидацией. Он напоминает одну из функций человеческого сна: переработку полученного опыта и закрепление его в долговременной памяти.
Ранее я писал:
«Мы меняемся каждый раз после пробуждения, ведь во время сна мозг проводит аудит памяти, закрепляя важное и избавляясь от ненужного».
В статье эта общая схема превращается в инженерный цикл. Модель получает информацию во время условного бодрствования, затем перерабатывает накопленное и возвращается к работе с изменёнными параметрами.
Следующую стадию авторы называют Dreaming — «сновидением». Модель генерирует синтетические учебные примеры, соединяет уже усвоенные знания и отбирает варианты, обучение на которых улучшает результат по заданной метрике.
Эта процедура перекликается с моими прежними размышлениями о рождении идеи:
«Идея редко рождается в законченном, отточенном виде. Скорее, она почти никогда не приходит чёткой и готовой. Сначала это почти физическое ощущение — смутное предчувствие, комок напряжения в груди. Хотя, конечно, бывают и мгновенные озарения. Например, достаточно вспомнить о рычаге, чтобы понять, как решить проблему. Но эта кажущаяся простота обманчива: мы не осознаём всей скрытой “вычислительной” работы нашего сознания, которая произошла до того, как мы “подумали” о рычаге.Далее я писал:
Идея постепенно, рывками, обрастает словами, обрывками фраз, кусками внутреннего монолога. Позже между этими фразами проступают связи, намечается структура. Но до кристаллической ясности ещё далеко».
«Кристаллизация начинается, когда мы решаем вывести мысль изнутри наружу: записать в дневник, оформить в статью, высказать в диалоге. Текст — не побочный продукт мышления, а его лаборатория».
И ещё:
«Пока идея живёт только в голове, она легко обманывает нас: кажется ясной, глубокой, завершённой. Но стоит перенести её на бумагу — и проявляются пробелы, повторы, противоречия. Аморфная структура начинает упорядочиваться в неогранённый алмаз — грубый, с лишними выступами, но уже обладающий внутренней симметрией. Дальше идёт огранка: обсуждения, критика, проверка опытом. И если мысль выдерживает столкновение с реальностью и другими людьми, она становится частью нашей картины мира».
У авторов статьи сгенерированный текст тоже становится промежуточным материалом для обучения. Модель порождает возможные комбинации уже усвоенного, проверяет их полезность и использует отобранные примеры для изменения собственных параметров.
Сходство здесь структурное. Человеческая мысль проходит через выражение, обсуждение и проверку. Машинная система проходит через генерацию синтетических данных, оценку и дообучение.
Статья рассматривает техническую сторону процесса. Вопросы внутреннего переживания, осмысления идеи и изменения картины мира в предмет исследования не входят. Они ведут уже к другой моей гипотезе — о мифологическом мышлении и нарративном обобщении.
Продолжение...