Завтра едем в Казань. Пожелайте нам удачи. Я пообещал дочкам поездку. Значит нужно держать слово.

Ну что я могу сказать. Приятный город, со своим, как сейчас модно говорить, вайбом и, да, со своим духом. Возможно, всё это благодаря большому количеству молодёжи и, разумеется, местам её притяжения. Как бы это ни прозвучало, мне даже почудилось что-то питерское. И всё же есть в нём что-то ещё, своё, что я до конца так и не прочувствовал… Посетить его, безусловно, стоило.

Интересные мысли на канале Тенируса прозвучали тут и тут.

Пушкин — ссылки, цензура и постоянный надзор. Позднее Николай I сделался его личным цензором, так что отношения поэта с государством превратились в странную смесь покровительства и несвободы.

Толстой открыто выступал против властей, войны и официальной церкви. Его произведения запрещали, за ним следили, но из-за мировой известности не решались репрессировать напрямую.

Достоевский прошёл через арест, инсценировку казни, каторгу и ссылку. Позднее он сблизился с консервативной властью, но и тогда полной свободы от цензуры не получил.

От себя я бы добавил Александра Афанасьева — собирателя русских сказок, то есть, казалось бы, буквально образцового патриота. Однако собранные им народные легенды разошлись с официальной церковной трактовкой: сборник запретили и изъяли. Связи с Герценом привели к обыску, увольнению из архива и запрету на государственную службу.

А потом на обломках самовластья взошла обещанная Пушкиным «звезда пленительного счастья», до которой никто из них не дожил. И, по-моему, им крупно повезло, что они разминулись с Иосифом Виссарионовичем и товарищем Ежовым. Доживи они до этих прекрасных времён, кто-нибудь из них мариновался бы на Колыме, кого-нибудь сразу поставили бы к стенке, а кто-нибудь закончил бы примерно как Мандельштам.

Зато новые власти охотно использовали уже умерших писателей себе на пользу. Пушкина представляли идейным союзником декабристов и предшественником борьбы с царизмом. Увидев своих позднейших почитателей, Александр Сергеевич вряд ли пришёл бы в восторг. Но это уже было неважно.

Власть вообще штука прагматичная. Любой такой пассионарий — писатель, мыслитель, учёный или герой войны — гораздо удобнее мёртвый, чем живой. Смотрит себе с портрета на стене, лишнего не болтает, обидных памфлетов не пишет и в бревно в государственном глазу пальцем не тычет. Зато его именем можно вдохновлять народ на трудовые и военные подвиги — желательно с наименьшими затратами для государства.

Кстати, о пассионариях. У жизни всё-таки чёрный юмор: автор теории пассионарности Лев Гумилёв и тот значительную часть жизни провёл в тюрьмах и лагерях, а свою теорию начал обдумывать как раз там, лёжа под тюремными нарами.

Сегодняшняя власть в этом отношении, пожалуй, устроилась особенно удобно. Не имея внятной официальной идеологии, она может использовать почти любой исторический образ, даже если эти образы противоречат друг другу. Можно поминать невинно убиенных мучеников династии Романовых и тут же вытаскивать мифологизированного Иосифа Виссарионовича, когда требуется объяснить пользу жёсткой руки. Можно ссылаться на Пушкина, Достоевского и Толстого, рассуждать о «русском мире» — правда, главным образом для внутренней аудитории — и одновременно продолжать раздавать статусы иностранных агентов.

Можно даже иметь Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена — того самого Герцена, связи с которым когда-то стоили Афанасьеву карьеры. Герцен теперь мёртвый классик, почтенный портрет и хорошее название для государственного университета. Живой Герцен, надо полагать, получил бы от того же государства совсем другую табличку.

В общем, проблем с властями, как правило, нет только у мёртвых писателей, мыслителей и прочих великих людей. Властям удобнее иметь дело не с человеком, а с его мифологизированным образом — светской иконой, которую можно показывать массам и толковать в зависимости от текущей необходимости.

И один и тот же подход мы наблюдаем уже при трёх разных формах власти. Сначала одна власть давит слишком самостоятельных писателей и мыслителей. Затем пришедшая ей на смену власть ставит им памятники, печатает их портреты в учебниках и использует их имена в собственной пропаганде. Но одновременно точно так же давит новых — ещё живых и потому слишком много болтающих.

Наверное, важнее всего понять саму эту закономерность. Почему она работает и снова возникает при совершенно разных формах власти и идеологиях — независимо от социального происхождения людей, которые приходят к власти?

В одном из своих прежних постов я поднимал вопрос о том, чем человеческий опыт отличается от простого накопления информации и может ли ИИ обладать не только знаниями, но и собственной историей — памятью о том, каким он был прежде, как изменился и какое место занимает на своей временной оси. Тогда я писал следующее:

«Я как-то слышал в одном из стримов, где приглашались эксперты по ИИ, что одним из недостатков ИИ является отсутствие человеческого опыта. Например, многое в человеческом общении основано на невербальных сигналах, тоне, контексте и знаниях, которые настолько очевидны, что мы их даже не проговариваем. И понимание, способность считывать те же невербальные сигналы, в наш мозг записывается в процессе сравнительного анализа и переживания — как некая надстройка или информация в информации, как матрёшка.

Но сам исторический контекст, влияющий на содержание невербального языка в том или ином обществе, постоянно меняется с течением времени. А сейчас, когда история сжата до предела, эти контекстные изменения могут происходить очень быстро. Соответственно, у ИИ должна постоянно обновляться база данных о том, что означает, например, тот или иной жест на текущий момент, и желательно знать ещё, что он означал раньше, потому что исторические изменения происходят неравномерно».

Дальше я предполагал, что опыт представляет собой как минимум двухуровневую систему записи информации: память знания чего-либо до определённой точки во времени и после неё.

«Без памяти о прошлом знании или опыте новый слой опыта является просто новой информацией, которой невозможно оценить относительно чего-либо — относительно предыдущих знаний, менее точных или ошибочных».

Отсюда возникла мысль о временной оси личности:

«В целом, жизненная модель и есть нечто, чей вектор направлен не столько в пространстве, сколько во времени. Чего мы достигли на жизненном пути за N-ое количество времени или в N-ой точке времени? Какими были 10 лет назад и какими сейчас? Что было важно для нас 10 лет назад и что сейчас? Однако эта модель имеет своё продолжение в будущем. Это стимулирует моделирование, позиционирование и прогнозирование себя относительно того, кем мы должны стать в будущем. Как с этим обстоят дела у ИИ? Есть ли у него эта ось?»

Недавняя статья Language Models Need Sleep: Learning to Self-Modify and Consolidate Memories рассматривает близкую проблему в инженерной плоскости.

У современной языковой модели есть далёкое прошлое, закреплённое в параметрах во время обучения, и непосредственное настоящее, помещающееся в контекст разговора. Знания, приобретённые внутри текущей сессии, обычно не переходят в долговременные параметры. Авторы сравнивают такое устройство с антероградной амнезией.

В другом своём тексте я описывал это образом свитка:

«Записывая эти процессы на свиток, мы увидим, что каждый временной отрезок соответствует чуть изменённой нейросети, а лишь вся длина свитка даёт её целостное описание».

И далее:

«Свиток обрывается — начинается новая запись. Это похоже на создание мимолётных сущностей, не связанных между собой».

Авторы статьи предлагают сшивать такие состояния посредством чередования условного бодрствования и сна. Во время бодрствования модель получает новый материал. Во время сна часть временно усвоенного знания переносится в более устойчивые параметры, обобщается и связывается с уже имеющимися структурами.

В моём прежнем рассуждении итоговая формула выглядела так:

«Опыт — это не только некие отдельные кластеры информации, но и каскад этих кластеров, нанизанных на алгоритмическую ось, выстроенную по оси времени».

Исследователи занялись одним из технических условий возникновения такой оси: переносом временно усвоенного содержания в последующие состояния модели.

Продолжение...

Начало

Авторы статьи предлагают несколько уровней памяти, различающихся скоростью обновления. Быстрые компоненты удерживают недавнюю информацию, медленные сохраняют более устойчивые обобщения. Перед очисткой быстрой памяти часть накопленного содержания переносится в следующий уровень.

Сам этот процесс авторы называют консолидацией. Он напоминает одну из функций человеческого сна: переработку полученного опыта и закрепление его в долговременной памяти.

Ранее я писал:

«Мы меняемся каждый раз после пробуждения, ведь во время сна мозг проводит аудит памяти, закрепляя важное и избавляясь от ненужного».

В статье эта общая схема превращается в инженерный цикл. Модель получает информацию во время условного бодрствования, затем перерабатывает накопленное и возвращается к работе с изменёнными параметрами.

Следующую стадию авторы называют Dreaming — «сновидением». Модель генерирует синтетические учебные примеры, соединяет уже усвоенные знания и отбирает варианты, обучение на которых улучшает результат по заданной метрике.

Эта процедура перекликается с моими прежними размышлениями о рождении идеи:

«Идея редко рождается в законченном, отточенном виде. Скорее, она почти никогда не приходит чёткой и готовой. Сначала это почти физическое ощущение — смутное предчувствие, комок напряжения в груди. Хотя, конечно, бывают и мгновенные озарения. Например, достаточно вспомнить о рычаге, чтобы понять, как решить проблему. Но эта кажущаяся простота обманчива: мы не осознаём всей скрытой “вычислительной” работы нашего сознания, которая произошла до того, как мы “подумали” о рычаге.

Идея постепенно, рывками, обрастает словами, обрывками фраз, кусками внутреннего монолога. Позже между этими фразами проступают связи, намечается структура. Но до кристаллической ясности ещё далеко».

Далее я писал:

«Кристаллизация начинается, когда мы решаем вывести мысль изнутри наружу: записать в дневник, оформить в статью, высказать в диалоге. Текст — не побочный продукт мышления, а его лаборатория».

И ещё:

«Пока идея живёт только в голове, она легко обманывает нас: кажется ясной, глубокой, завершённой. Но стоит перенести её на бумагу — и проявляются пробелы, повторы, противоречия. Аморфная структура начинает упорядочиваться в неогранённый алмаз — грубый, с лишними выступами, но уже обладающий внутренней симметрией. Дальше идёт огранка: обсуждения, критика, проверка опытом. И если мысль выдерживает столкновение с реальностью и другими людьми, она становится частью нашей картины мира».

У авторов статьи сгенерированный текст тоже становится промежуточным материалом для обучения. Модель порождает возможные комбинации уже усвоенного, проверяет их полезность и использует отобранные примеры для изменения собственных параметров.

Сходство здесь структурное. Человеческая мысль проходит через выражение, обсуждение и проверку. Машинная система проходит через генерацию синтетических данных, оценку и дообучение.

Статья рассматривает техническую сторону процесса. Вопросы внутреннего переживания, осмысления идеи и изменения картины мира в предмет исследования не входят. Они ведут уже к другой моей гипотезе — о мифологическом мышлении и нарративном обобщении.

Продолжение...

Начало

Под нарративом я здесь понимаю любую связную историю: миф, сказку, литературное произведение, религиозный сюжет, историческое повествование и другие формы, организующие события в последовательность, наделённую причинностью и смыслом.

В одном из прежних текстов я сформулировал следующую гипотезу:

«Мифологическое мышление является фундаментальным когнитивным механизмом разума или неким проявлением этого механизма. Его функция — особый вид нарративного обобщения, сжатие бесконечной сложности мира в целостные, связные паттерны и сюжеты.

Этот механизм можно представить как процесс, при котором наше сознающее “Я”, столкнувшись с множественностью информации и взаимосвязей, получает от другой части интеллекта уже “упакованный” продукт — красивую, целостную формулу-паттерн. Именно таким упакованным откровением, сакральной вершиной этого процесса, и является, например, формула E = mc² — где необъятная феноменология материи и энергии свёрнута в элегантный и универсальный символ.

Таким образом, это базовый операционный режим нашего познания, способный конвертировать хаос данных в формат, пригодный для восприятия и навигации нашим нарративным “Я”.

Он лежит в основе величайших прозрений в искусстве, религии и науке и одновременно делает нас уязвимыми для манипулятивных мифов. Поиск “Теории Всего” — его предельная цель: попытка найти окончательную, совершенную “формулу-миф”, вмещающую всю реальность».

В этом месте моя гипотеза соприкасается со статьёй через идею преобразования множества данных в более компактную и связную структуру.

Во время консолидации модель переносит временно усвоенное знание в более устойчивые параметры и извлекает из него обобщения. Во время Dreaming она создаёт новые комбинации уже имеющегося материала и проверяет их полезность.

Моя гипотеза добавляет к этой схеме нарративный уровень. Человеческий разум упаковывает сложность мира в истории, образы, формулы и повторяющиеся схемы. Нарратив удерживает длинные причинные цепочки, передаёт опыт и помогает человеку определять своё место внутри модели мира и жизненного пути.

Ранее я связывал с этим и «путешествие героя», рассматривая его как сжатую во времени модель человеческой жизни. Герой покидает привычное состояние, проходит испытание, переживает символическую смерть прежней личности и возвращается изменённым. Слушатель или читатель получает возможность мысленно пройти эту последовательность и встроить её в собственную модель возможного будущего.

В таком понимании нарратив становится способом организации синтетического опыта. Сказка, миф, литература, религиозный сюжет или историческое повествование позволяют разыгрывать решения и последствия в воображаемом пространстве.

Авторы статьи предлагают механизм консолидации и рекомбинации машинного знания. Следующий вопрос касается формы, в которой это знание будет организовано для внутренней навигации.

Возможно, развивающейся системе потребуется долговременная память вместе со средствами нарративного обобщения: способностью связывать отдельные сведения в историю собственных изменений, текущего положения и возможных будущих состояний.

Тогда у неё появится тот самый каскад кластеров, нанизанных на временную ось. Однако сама ось ещё не станет человеческим Я. Для этого системе пришлось бы каким-то образом определить, с кем именно произошла эта история и какое место этот субъект занимает внутри модели мира.

Несмотря на мою любовь к пиву — а с возрастом я стал достаточно избирательным, в том числе и в выборе крепких напитков, — скажу честно: утренняя пробежка и физуха, зашлифованная (хех, звучит диссонирующе, а) прохладным контрастным душем, в сто, в сто раз лучше. Особливо когда возвращаешься к этому после длительного перерыва из-за жизненных забот и стойкой творческой хандры, успев превратиться в фиг знает во что. Лучше и как кратковременный эффект, и в долгосрочной перспективе.
 
Помню, отец рассказывал, что в армии отжимался после каждой прочитанной десятой страницы. Я так пробовал — не получилось. Во-первых, забываешься, увлекаясь чтивом, во-вторых, это требует волевого усилия, а тут ещё и отвлекаешься.
 
Думал заменить эти вкусные (зараза, особенно сейчас, в лютую жару), но пагубные напитки на квас. Однако в магазинах даже отдалённо похожий на настоящий квас всё равно для меня слишком сладкий. А порой и перебродивший, превратившийся в газировку. Я люблю квас чуть сладковатый и ядрёный, с хреном или имбирём (всё же лучше с хреном). А если уж говорить о сладости, то с хреном и мандариновой или апельсиновой цедрой. Но ведь ставить нужно, ждать… Лень-матушка, хандра-батюшка. Ну, надо так надо.
 
А всё же как было бы хорошо, если бы у нас, на Руси-матушке, можно было купить в магазинах нормальный квас, разных вкусов, а не только бодягу конвейерного и всякого другого сомнительного производства.
 
Но это я отвлёкся. В общем, бег и умеренная (тут подчеркну) физическая активность лучше всякого сомнительного способа раскрепостить мозги или наоборот — забыться, или разогнать хмарь-тоску, что навевают нам порой радужные перспективы и весёлые новости. Ну и ещё, я думаю, труд. Реальный труд, когда делаешь что-то своими руками. Даже тот же квас сделать — хоть и небольшой, но труд.

История идей в чем-то напоминает палеонтологию. Я параллельно занимаюсь и тем, и другим.

Палеонтолог воскрешает из небытия давно исчезнувшие организмы. Он пытается понять, в какой среде они жили, какими родственными связями они были связаны между собой и с современными видами.

Ну а историк идей бродит по кладбищу давно забытых текстов и концепций, чтобы вновь вызвать их к жизни, поставить в контекст эпохи, проследить, как идеи возникали, влияли друг на друга, развивались и умирали, и какой вклад они внесли в формирование современной картины мира.

Окаменелости похоронены под наслоениями осадочных пород – так и тексты предшествующих столетий погребены под напластованиями печатной продукции последующих эпох. Из миллионов книг лишь единицы становятся частью канона в своей области, этаким must-read. Остальные обречены на забвение.

Вот все слышали про Шопенгауэра или там Кьеркегора, а кое-кто их даже читал. А имена Фрауенштедта, Секретана и Ульрици, чьи тексты я цитирую в своей недавней статье, вам что-нибудь говорят? Бьюсь об заклад, что нет. А ведь еще каких-нибудь 150 лет назад этих мыслителей активно читали и переводили.

Часто возникает ощущение, что ты – это единственный человек в мире, который читает тот или иной текст, ту или иную статью, погребенную среди пыльных томов какого-нибудь журнала позапрошлого столетия. Может быть, в следующий раз этот текст прочитают спустя 50 или спустя 100 лет – а может быть, не прочитают больше никогда.

И от этого становится грустно, потому что ты понимаешь – всё, что ты пишешь сам, довольно быстро само окажется на этом кладбище идей.

Но сквозь этот мрак забвения и небытия пробивается лучик надежды – и дают его современные технологии.

Благодаря оцифровке книжных фондов и таким проектам как Google Books любой желающий может получить доступ к текстам, ради знакомства с которыми еще 15-20 лет назад пришлось бы ехать в Британскую библиотеку или Библиотеку Конгресса и часами копаться в библиотечных карточках с призрачной надеждой на успех.

Современный читатель по сравнению с читателем прошлого – это всевидящий и всемогущий бог, который может мгновенно дотянуться до любого текста, на поиск которого раньше ушли бы целые годы.

Недавно я просматривал анонимную книгу «Происхождение Земли и человека» (1860), автором которой считается известный английский египтолог профессор Эдвард Лэйн. В примечании он упоминает брошюру некоего английского священника Ричарда Гвоткина – мол, «я слышал, что там излагаются похожие идеи, но мне не удалось с ней познакомиться».

И что же? В несколько кликов я нахожу эту самую брошюру, изданную в 1842 году, и приступаю к ее чтению. Только вдумайтесь – известный профессор не смог найти и прочитать брошюру своего же соотечественника, изданную каких-то 18 лет назад. А я, человек, живущий в далекой России двумя столетиями позже, сделал это мгновенно!

А ведь благодаря ИИ и улучшенными технологиям перевода теперь можно быстро знакомиться с текстами на тех языках, которых ты не знаешь. Скажем, недавно убедился, что ChatGPT неплохо переводит византийские тексты. Я попросил его перевести фразу св. Максима Исповедника из Patrologia Graeca на английский - результат по смыслу полностью совпал с существующим русским переводом, выполненным квалифицированным патрологом.

Да и сам ИИ – это, по сути, суперчитатель, который поглощает гигантские базы текстов, в том числе и давно забытых. Сейчас для ИИ массово скупают книги из букинистов, включая всякий залежалый неликвид: старые словари и справочники, региональные исторические хроники... Так что даже если какие-то книги не найдут читателей-людей, то их прочтет и усвоит ИИ. Недавно об этом хорошую колонку написал литературовед (и иноагент, разумеется, куда же без этого) Михаил Эпштейн.

«Добавление простых и конкретных идей может сразу усилить объединение в разы, создавать притягательный маяк, который гораздо заметнее во тьме безделья и равнодушия».

 
Отлично сказано.
 
От себя я бы добавил вот что. Все эти великие государственные и национальные мессианские цели, оставшиеся в прошлом, в конечном итоге показывают: люди сначала выращивают священную корову и приносят ей жертвы. Когда же корова теряет священность — ибо жертв просит, а молока даёт гулькин нос, — её забивают, и начинается праздник жизни, в котором кому — ветчинка, кому — рога и копыта. Но народ у нас хоть и доверчивый, но смекалистый, поэтому научился делать холодец.
 
Мне кажется, самый правильный с нашей стороны и в наших условиях подход — это создание здоровой внутренней среды: сеть доверительных связей, каналы взаимопомощи, внутренний рынок и сарафанное радио для тех, кто ведёт своё дело или проекты, — иными словами, сеть проверенных, адекватных клиентов и добросовестных деловых людей. Такую среду можно сравнить с чашкой Петри, в которой естественным образом, без порождения идеологических демонов и монстров, будет расти здоровая культура. Культура, которая однажды перестанет рекрутировать свою будущую «элиту» — ту самую, от которой сама же и плачет. Не нужно молиться бесплодному небу в ожидании дождя — все тучи угнали туда, где есть что поливать.