Не бойся сказок. Бойся лжи.
А сказка? Сказка не обманет.
Ребёнку сказку расскажи —
На свете правды больше станет.

А что, собственно, может быть общего между сказками и преданиями Уэльса и Ирландии и, например, русскими сказками? Возьмём сборник Афанасьева: там достаточно распространён сюжет, где герою, чтобы жениться на царевне, нужно за ночь построить хрустальный или иной чудесный мост — или же обычный мост, но через непроходимое болото.

Недавно я на одном дыхании прочитал «Кельтские мифы» Миранды Олдхаус-Грин. В этой книге можно найти следующий интересный фрагмент:

"В истории бога Мидира и его возлюбленной Этайн король Тары Эохайд ставит перед Мидиром невозможное задание «построить деревянную дорогу через непроходимое болото». Другое предание сохранило рассказ о ссоре между двумя общинами, которые взялись строить дорогу через болотистую местность с противоположных концов, чтобы встре- титься в середине. Почти закончив работу, две группы поссорились из-за ее завершения, и дорога так и не была достроена"

Казалось бы, разница есть: в наших сказках герою поручают построить мост «анженерной работы», а тут — деревянная дорога. Но мост и дорога — это не просто предмет испытания, а атрибут связи, которую герой должен установить между двумя семьями, по сути — двумя разными мирами. Эту связь нельзя создать одним словом; её можно выстроить только трудом, находчивостью и смекалкой, доказывая, что ты достоин руки возлюбленной. В более архаичные времена, с их прагматичным подходом к браку и родству, такое испытание имело куда более весомое значение, чем сейчас. То, что мы видим, как традиционные свадебные обряды, тогда были важными условиями для вступления в брак.

В итоге, как бы парадоксально это ни звучало, между славянами раннего средневековья и ирландцами, возможно, было больше общего, чем между современными их потомками. Впрочем, и в современной жизни осталось нечто, подходящее под атрибутику «наведения мостов». Просто ритуалы, которые при этом совершаются, несли (и отчасти несут) не только символическую, но и функцию психологического перехода. Так происходит, например, при обмене кольцами во время бракосочетания. Но что тут важнее — само кольцо или функция, которую оно выполняет?

Обратите внимание и на другую важную вещь. В процитированном отрывке фигурируют боги. Они живут, словно смертные, — образ их жизни даже более приземлённый, чем у олимпийских богов, которым были свойственны человеческие страсти. Та же черта свойственна и «Калевале», где боги от людей отличаются разве что сверхспособностями, а сюжеты о добывании невесты и прохождении испытаний — одни из центральных.

Но в наших сказках, которые, думаю, являются профанированной переработкой мифов и эпоса, этого уже не видно. Есть герои, наделённые сверхспособностями, иногда прямо указывающими на их потусторонность, но то, что они боги, не указывается.

Почему же боги «прикреплялись» к сюжетам о житейских взаимоотношениях? Вполне возможно, что целостность уклада жизни и традиций таким образом сакрализировали делая священными и незыблемыми. Их сохранность была условием целостности мира вообще, а разрушение вело к гибели. Привычный уклад жизни тогда был важен острее, чем сейчас, и его незыблемость была священна, как восход солнца или приход весны. Всё это существовало в единой ткани мировосприятия: нарушишь священные традиции — и следом начнёт рушиться природный баланс.

P.S. Кстати заметили, что дети 2–4 лет очень ревностно относятся к привычному порядку вещей и действий. В таком возрасте дети часто создают свои ритуалы, например, хотят, чтобы игрушки стояли в определённом порядке или еда подавалась в одной и той же тарелке. Это помогает им чувствовать себя уверенно и безопасно.

Хочу поделиться мыслью, которая пришла, пока писал этот пост для Русского Пентамерона. Возможно, для кого-то она прозвучит крамольно. Не претендую на абсолютную правильность своих выводов.

Мы по-прежнему мыслим и воспринимаем реальность в мифологическом ключе. Это «магическое» или мифологическое мышление — не удел отдельной группы, а общее свойство человеческого сознания. Лишь очень немногие — например, те, кто занимается социальным инжинирингом или пропагандой, — отдают себе в этом трезвый отчёт и используют это знание.

Основная проблема в том, что большинство людей этого не осознают. Более того, многие стараются не признаваться в этом даже себе, считая подобное мышление дурным тоном для человека современного и образованного. Я говорю это исходя из личного опыта общения и наблюдений.

Образование может создавать иллюзию, будто в XXI веке мы давно переросли мифы. Особенно если система нацелена не на применение знаний, а лишь на сдачу экзаменов.

Именно потому, что это свойство человеческого мышления мало осознаётся, мы видим вокруг столько его искажённых проявлений: профанацию сакрального, карго-культы вроде жабок на монетках, массовое поклонение мифологизированным личностям и историям.

Грубо говоря, разница между человеком прошлого, искренне верившим в Зевса, и современным человеком, верящим в мифологизированный образ «вождя» или «светлого будущего», — в двойственности последнего. Современник часто делает вид, что он рационален и живёт в научную эпоху. Эта внутренняя раздвоенность может рушиться в моменты кризисов, приводя к тяжёлым психологическим последствиям.

Продолжение ниже.

Если познакомиться с платоновским трактатом «Государство» и диалогом «Федр», поражает, насколько Платон, живший более 2000 лет назад, выгодно отличается от многих наших современников не только рассудительностью, но и пониманием устройства мира — безо всяких современных научных данных. Он прекрасно понимал, что такое мифы, их назначение, кем и зачем они создаются.

Я не идеализирую его: эти рассуждения о мифах были частью дискуссии о том, как должна работать цензура в его утопическом государстве. Он не предвидел, что может означать цензура в руках Фрасимаха. Но факт остаётся: для Платона миф — это повествование наставительно-воспитательного характера, инструмент познания себя и общества. С одной стороны, он отличается логических рассуждений, а с другой — служит для передачи некой информации, недоступной рациональному познанию.

Мифологические сюжеты и образы — это особый вид универсального языка, понятного разным народам. Он способен донести то, что недоступно, например, математике или психофизиологии, объясняющим мир сухим академическим языком.

Яркий пример — классическое изобразительное искусство, часто строившееся на библейских или античных сюжетах. Человек любой национальности может «считать» эмоции, язык тела, а зная контекст — раскрыть для себя целый пласт смыслов. При этом такие картины используют инструментарий рационального познания: золотое сечение, спираль Фибоначчи, строгие правила композиции, распределения масс и цвета. Всё подчинено чёткой задаче.

То, что изображено на классической картине, в принципе можно описать математически. Но покажите человеку лишь математическое описание — и он не получит ту информацию, что заложена в сюжете и образах. Это вообще другая плоскость и направление познания, для иных целей.

Проблема нашего времени в том, что этот универсальный мифологический язык массово используется для манипуляций и дезинформации. В сочетании с двойственным восприятием собственного мышления это порождает уродливые представления о мире и самих людях.

Непонимание собственных механизмов мышления превращает мифологический язык в инструмент создания ложных реальностей. Для человека, не осознающего эту сторону своей психики, это ведёт к неосознанному созданию иллюзий, симулякров (по Бодрийяру) — ложных реальностей, не соответствующих объективному миру.

Ложное убеждение современного человека в своей рациональности создало гигантскую, самовоспроизводящуюся ложь. Если утрировать, тот же Платон может оказаться более готовым к технологической сингулярности будущего, чем современный обыватель, ежедневно неосознанно потребляющий тонны информации, в том числе — сонмище уродливых, химерических мифов.

Современный человек (и я себя от него не отделяю) — это всё тот же человек, что и 2000 лет назад, напичканный обрывочными знаниями и прикладными навыками. Но, в отличие от того же Платона, он часто утратил способность к осознанной рефлексии собственного восприятия. И эта потеря превращает его из творца собственной картины мира в заложника искусственных мифов и чужих реальностей.

Начало тут.

Другая мысль идущая следом, что мифологическое мышление является фундаментальным когнитивным механизмом разума или неким проявлением этого механизма. Его функция — особый вид нарративного обобщения, сжатие бесконечной сложности мира в целостные, связные паттерны и сюжеты.

Этот механизм можно представить как процесс, при котором наше сознающее «Я», столкнувшись с множественностью информации и взаимосвязей, получает от другой части интеллекта уже «упакованный» продукт — красивую, целостную формулу-паттерн. Именно таким упакованным откровением, сакральной вершиной этого процесса, и является, например, формула E = mc² — где необъятная феноменология материи и энергии свернута в элегантный и универсальный символ.

Таким образом, это базовый операционный режим нашего познания, способный конвертировать хаос данных в формат, пригодный для восприятия и навигации нашим нарративным «Я».

Он лежит в основе как величайших прозрений (в искусстве, религии, науке), так и делает нас уязвимыми для манипулятивных мифов. Поиск «Теории Всего» — его предельная цель: попытка найти окончательную, совершенную «формулу-миф», вмещающую всю реальность.

Что меня всегда морально тяготит это отсутствие академического-бэкграунда. Вряд-ли его можно получить в тундре...

Идея редко рождается в законченном, отточенном виде. Скорее, она почти никогда не приходит чёткой и готовой. Сначала это почти физическое ощущение — смутное предчувствие, комок напряжения в груди. Хотя, конечно, бывают и мгновенные озарения. Например, достаточно вспомнить о рычаге, чтобы понять, как решить проблему. Но эта кажущаяся простота обманчива: мы не осознаём всей скрытой «вычислительной» работы нашего сознания, которая произошла до того, как мы «подумали» о рычаге.

Идея постепенно, рывками, обрастает словами, обрывками фраз, кусками внутреннего монолога. Позже между этими фразами проступают связи, намечается структура. Но до кристаллической ясности ещё далеко.

Это похоже на остывание кварк-глюонной плазмы после Большого взрыва — хаотичный мыслительный процесс после вспышки озарения: это уже не чистый хаос, но и не упорядоченная вселенная. Мысль на этом этапе подобна аморфному стеклу, лишённому чёткой кристаллической решётки.

Кристаллизация начинается, когда мы решаем вывести мысль изнутри наружу: записать в дневник, оформить в статью, высказать в диалоге. Текст — не побочный продукт мышления, а его лаборатория. Возможно, в этом и заключена гениальность Творения — в том, что материальный мир становится для наших идей кузницей, где они проходят ковку и закалку. Что было бы, если бы мы были чистым разумом, бестелесной сущностью, подобной ИИ? Современный ИИ уже обладает «кристаллизованными» идеями — знаниями, теориями, фактами. Но представьте себе бестелесный разум, лишённый изначального знания, опыта, возможности материального контакта с миром? Всё, что мы порождаем в метафизическом пространстве ума, пришло к нам извне; остальное — комбинация и развитие в пределах нашего опыта. Нам кажется, что в воображении мы свободны экспериментировать как угодно — например, можем растянуть железный брусок, как жвачку. Но сам образ растягивания, его визуальное представление мы взяли из внешнего мира.

Пока идея живёт только в голове, она легко обманывает нас: кажется ясной, глубокой, завершённой. Но стоит перенести её на бумагу — и проявляются пробелы, повторы, противоречия. Аморфная структура начинает упорядочиваться в неогранённый алмаз — грубый, с лишними выступами, но уже обладающий внутренней симметрией. Дальше идёт огранка: обсуждения, критика, проверка опытом. И если мысль выдерживает столкновение с реальностью и другими людьми, она становится частью нашей картины мира. Хотя иногда такая картина мира формируется уже на этапе «аморфной» идеи, что приводит к её болезненному разрушению при столкновении с действительностью, — и вместо прочной модели возникает хрупкий, хотя и уникальный, хрустальный мир.

Здесь прослеживается удивительная аналогия между рождением идеи и формированием личности. Может быть, и человек — это мысль, зарождающаяся в сознании Творца?

Сегодня жена показала мне небольшой пост в ВК: некая мадам жалуется на своих молодых племянников, которые бросили учебу и не хотят работать. И все это подается в контексте удивления и недовольства текущим поколением. Знакомая песня — старшее поколение всегда недовольно новым; эта история, кажется, столь же стара, как и само человечество.

Но на самом деле было бы ошибкой проводить прямые аналогии с прошлым. Просто изучите формирование феномена NEET и проинтерполируйте это явление на условия, скажем, 100-летней или 200-летней давности. Данное явление во многом уникально для нашего времени, так как оно — продукт текущих исторических условий. У меня, конечно, нет статистических данных, чтобы говорить за всех и обо всех, я лишь сужу по собственным наблюдениям и информации в открытом доступе. Но есть стойкое ощущение: явление если и не повсеместное, то уверенно к этому идет.

Но давайте вернемся, к примеру выше и сосредоточимся на нашей стране. Подобные жалобы старшего поколения на младшее всегда вызывают у меня огромное удивление. Я не устаю поражаться этому магическому отсутствию понимания собственной ответственности одного поколения за другое. Люди просто не увязывают результаты своих трудов с плодами, которые получают. Кажется, будто этих детей, это «поколение», подбросили родителям инопланетяне или принесли аисты.

Эта магическая слепота и психологическое отчуждение родителей от собственных детей (одного поколения от другого) находит отражение в различных субкультурах и модных трендах — в атрибутике, которую младшее поколение неосознанно цепляет на себя. Создаётся своеобразный архетип бродяги, который гуляет сам по себе. Возникает логичный вопрос: а как можно доверить людям ответственность за управление страной или общественным проектом, если они не способны нести ответственность за последствия своих действий и за собственных детей?

Толкователь как-то писал, что мы — молодая нация, сформированная в послевоенное время. Но я бы сказал, что он ошибается: наша нация начала формироваться (и постоянно переформировывается) каждые пять лет, начиная с 90-х. Задумайтесь: как можно говорить об общности и наличии зрелой нации, когда между поколениями существует разрыв, который с каждым годом лишь ширится? Когда одни не видят связи между собой и своим продолжением в будущем и искренне считают, что это нормально. Я лично ни разу не слышал ни в широком общественном дискурсе, ни в узком кругу, чтобы хоть кто-то задался вопросом: «Что мы сделали не так, раз вышло то, что вышло?».

Общественный диалог, который ведет старшее поколение, с трудом рождает что-то оригинальнее запретов — что, конечно же, делает запретный плод только слаще. Нам каждые пять лет (а в последнее время и чаще) переконструируют реальность, настоящее и прошлое. Может быть, поэтому между поколениями и образовался этот разрыв? Именно поэтому они живут в параллельных реальностях, между которыми мы не успеваем наводить мосты.

И, кроме того, все эти реальности (в духе «Океания никогда не воевала с Остазией») включая постоянно меняющиеся правила и установки о том, как мы должны думать и говорить, создаются людьми, для которых это — просто работа (посмакуйте эти слова). Для них это «заказ» и «кейс решений». Они думают не о последствиях этих игр над нашим разумом, а о том, как провести оставшийся биологический срок в достатке и обеспечить им своих отпрысков.

В действительности же описанный системный лаг отношений между поколениями — проблема куда более глубокого порядка.Без её решения любые попытки исправить ситуацию в стране останутся лишь косметическим ремонтом, какие бы стратегии ни предлагали политологи или экономисты. В этом случае математика жизни неумолима: от перестановки мест слагаемых сумма не меняется

Все чаще ловлю себя на мысли, что самые ценные собеседники, подписчики, друзья и товарищи — это те, что описаны в этом отрывке из произведения Стругацких:

«Хорошо бы где-нибудь отыскать людей, подумал он. Для начала просто людей – чистых, выбритых, внимательных, гостеприимных. Не надо полета высоких мыслей, не надо сверкающих талантов. Не надо потрясающих целей и самоотрицания. Пусть они просто всплеснут руками, увидев меня, и кто-нибудь побежит наполнять ванну, кто-нибудь побежит доставать чистое белье и ставить чайник... Не нужно еще, чтобы они были принципиальными сторонниками или противниками чего-нибудь. Не нужно, чтобы они были принципиальными противниками пьянства, лишь бы сами не были пьяницами. Не нужно, чтобы они были принципиальными сторонниками правды-матки, лишь бы не врали и не говорили гадостей ни в глаза, ни за глаза. И чтобы они не требовали от человека полного соответствия каким-нибудь идеалам, а принимали и понимали бы его таким, какой он есть…Боже мой, подумал Перец, неужели я хочу так много?»

И как оказывается, это настолько большая редкость, что порой кажется, будто и сам не подпадаешь под определение такого человека. Вполне может быть, что ценнее любых мудрецов и мудростей, лайфхаков и успешных успехов — как раз наличие рядом тех самых людей, которые внимательны и гостеприимны, которые способны искренне всплеснуть руками, увидев тебя, и побежать наполнять ванну и ставить чайник.

Тени Руси затронул очень хорошую тему, которой я посвятил немало размышлений. Но есть один очень важный нюанс, промелькнувший в его тексте — «наивность» советских фантастов. Собственно, он коснулся и той наивности, которую приписывают ему самому. И тут важно подумать: а в чём, собственно, заключается их «наивность»?

Давайте посмотрим на пример. Сегодня идеи, подобные концепциям теоретика «неореакции» Кертиса Ярвина, который в «шутку» предлагает «гуманную альтернативу геноциду» для «неудачников», явно находят отклик у сильных мира сего. Это логика, при которой одни люди рассматриваются как двигатели прогресса, а другие — как балласт.

И вот здесь мы обнаруживаем, что те же «наивные» Стругацкие в «Улитке на склоне» достаточно точно описали рождение этой самой мысли в голове Кертиса Ярвина или Ларри Финка. И вершиной всей этой истории здесь является финальный монолог героя:

«Они не знают, что все для них уже предопределено, что будущее человечество на этой планете – это партеногенез и рай в теплых озерах и, что самое страшное, историческая правда на этой планете не на их стороне, что они являются реликтами, осужденными на гибель объективными законами, и что помогать им – означает на этой планете – идти против прогресса, задерживать прогресс на каком-то крошечном участке его фронта…»

Или, может быть, был наивен Иван Ефремов, который устами Чойо Чагаса в Часе Быка выразил то, как манипулируют массами:

«Это люди, с которыми можно сделать всё, что угодно! Ограбить, отнять жён и возлюбленных, выгнать из удобных домов. Надо только применить старый, как наш и земной мир, приём — восхвалять их. Кричите им, что они велики, прекрасны, храбры и умны, и они позволят вам всё. Но попробуйте назвать их тем, что они есть на самом деле — невеждами, глупцами, тупыми и беспомощными ублюдками, — и рев негодования заглушит любое разумное обращение к ним, хотя они живут всю жизнь в унижении куда худшем».

Так в чем же тут наивность? В том, что, пройдя через испытания своего времени и системы, они не переставали видеть в человеке — Человека? Не функцию, не ресурс, не единицу в оптимизационной задаче, а личность? В том, что упрямо верили: цель прогресса — «счастье для всех, даром»?

Может быть, проблема не в их наивности, а в том, что каждый конкретный человек видит в другом? Может быть, как раз в том-то и дело, что тот, кто считает их наивными, сам человека в человеке не видит?

Я как-то удивлялся реакции людей на пост, где говорилось, что из-за ИИ эволюции будут нужны лишь суперпрофессионалы и гении. Этот пост отражает некую шизофреничность ситуации: автор делится со своей аудиторией средних способностей новостью о том, что ей ничего хорошего не светит. Аудитория же, напоминая лягушку, которую медленно варят в кастрюле, с интересом читает о том, что она скоро сварится. Что, собственно, было хорошо описано и в «Хищных вещах века», и в «Улитке на склоне».

Может быть, все-таки Ярвин прав? Стоит над этим подумать, правда?

Но есть еще не менее важная проблема, которая не перестает удивлять: почему идеи от Фёдорова до Вернадского, от Ефремова до Булычева не пустили у нас корни? Почему эта почва оказалась бесплодной?

Почему вместо этого у нас либо ничего от слова «совсем», либо дискуссии и смех по поводу попыток навязывания аморфного суррогата из набора «духовных скреп», мифологизированных историй борьбы с печенегами и перелицованной на новый лад максимы «за веру, царя и отечество»? И тут в голове возникает изумленное: «What the fuck?» И это типа лучше, чем наивные утопические идеи советских фантастов?

Может быть, это и есть то самое «великое разрыхление» и рай в теплых озерах, развернутый на самой большой по площади в мире потребительской зоне?

Кстати, найдите пять отличий — тут уже постарались Пэдди Чаефски и Сидни Люмет. Я и раньше часто отсылался к этому фильму, но здесь разобрал его глубже, как раз в тему поста выше.