«Виртуальность» у Платона не только в том, что он ввел мерцающую (был, не был, кто был? неясно) фигуру Сократа, но и в том разделении субъекта и объекта, которое эта фигура в мир проводит.

В этом смысле картезианство, где разум реет над слепой протяженной материей, едва с ней сообщаясь (через шишковидную железу) — закономерное следствие платонизма. Как и кантианство с его универсальным познающим субъектом, деловито примеривающим к миру сетку категорий. Это касается и многих других субъектов, «подкинутых философии ублюдков», торчащих посреди «больших» философских систем. И касается даже тех ниспровергателей, которые уже Субъекта распылили на атомы и щупальца, ведь чтобы подвергать деконструкции, нужно сначала сконструировать.

Это общее философское древо, корни которого уходят в рациональную часть античности (Платон, кстати, предлагал гнать из идеального государства поэтов, проводников иррациональной магии слова, ускользающих от этизации). Не случайно Хайдеггер находит первые симптомы упадка европейской метафизики и утраты связи с бытием уже в античной философии.

С какого-то момента — а именно, с момента «познай самого себя» — человек обращается к собственной рефлексии и теряется в ней, утрачивая единство с живым космосом. Из-за этого разрыва целостности бытия человек делается способен рассуждать о богах без того, чтобы их призывать. Учится произносить, так сказать, имена всуе. Где-то здесь лежат корни упадка животворящего (и смертетворящего) слова.

И здесь же начинается мир искусства и отвлеченного философского рассуждения — собственно, виртуальность, в которой мы до сих пор обитаем.

https://xn--r1a.website/esxaton/2287

Почему я в целом выдвинула свое еретическое заявление о том, что на Платоне философия закончилась (хотя, например, темный философ Питер Кингсли идет мыслью еще дальше и заявляет, что философия закончилась на Пармениде, шамане-ятроманте). Платоновский текст сам по себе работал как мистерия, т.е он был не только умопостигаемым. После него уже это никому не удавалось.

Удавалось до него, и это как раз было нормой единства, существования на разных уровнях. Насколько мы можем судить по фрагментам т. н. раннедревнегреческих. А вот после — уже нет, что о чем-то говорит.

Конечно, в Античности, даже постсократической, есть Аполлон, а есть Дионис. Поэтому я сделала оговорку про рациональную составляющую античной философии.

Но вот «кто победил» в этом союзе разума и переживания, и что стало в итоге называться философией — можно видеть в актуальном учебнике философии. Что, наверное, не требует оценки. Так-то упадок — часть цикла, осень же на дворе.

Любопытная история про племя индейцев аче, которые изменили свой космогонический миф, встретившись с цивилизацией белых (без большого, как можно догадаться, удовольствия для себя). Такую гибкую мифологическую рефлексию, метод «неприрученной мысли», Леви-Строс называл бриколажем — сборкой из подручных предметов.

То, что искусство эпохи, его конкретные визуальные формы, связаны с культурой той же эпохи — идея на первый взгляд банальная. Но концептуализировал ее только Генрих Вельфлин с его формально-стилистическим методом. Это сделало возможным рассуждение об истории искусства не просто как об атомизированном изучении неких картин или скульптур, а как о череде способов видеть. Другой видный исследователь Ренессанса и ренессансов, Эрвин Панофский, упоминал о связи между стилем и «мировидением» эпохи, а Макс Дворжак определил историю искусства как «историю духа».

Заданную Вельфлином линию отчасти продолжает и Майкл Баксандалл в книге «Живопись и опыт в Италии XV века», где формулируется концепция «взгляда эпохи» — особой оптики, которая настраивается благодаря социокультурным практикам и опыту. Необходимость вести подсчеты в уме, телесная и жестовая экспрессия (есть основания предполагать, что жесты тогда говорили больше, чем сегодня), театр и танцы — все это оказало влияние на зрительные навыки и живопись Ренессанса с ее перспективой, расположением фигур, позами.

Продолжая эти интенции, можно сказать, что стили искусства существуют в русле стилей чувственности, то есть, особым образом настроенных сенсориумов. Что, в свою очередь, прокладывает путь к идее о множественности чувственных миров. Если мы попробуем, например, двигаться, как человек другой эпохи, идея разных сенсорно-символических умвельтов представится довольно внятной.

А вот, кстати, статья о книге Баксандалла, написанная Екатериной Михайловой-Смольняковой, у которой я когда-то на практике училась танцам Возрождения.

По словам того же Агамбена (и Фомы Аквинского) праведники в раю будут смотреть ад как телевидение, чтобы увеличить свой триумф и отвлечься немного от вечного покоя святых. Так что у нас тут как минимум развлекательно.

Вот еще вспомнила. На том же выступлении Агамбена в «Англетере», где он делился этим тезисом, в момент вопросов встал студент и поинтересовался у живого классика, какие у того главные работы на почитать, а то задали. Классик не сплоховал, посоветовал не читать никаких и быть счастливее.

Бывая в Калининграде, захожу иногда взглянуть на надгробие Канта. Обычно эти места запружены публикой, охочей до глинтвейна с непотребным названием (тоже в честь Канта, само собой), но чем дальше в осень, тем более пусто, зябко и славно делается на острове. Кант для эстетика — очевидный интерес, пусть даже и в полемическом смысле. В 1945 году кто-то из советских солдат сделал на могиле немецкого философа знаменитую надпись «Теперь ты познал, что мир материален?». Отправлять Канта в Соловки было доброй традицией отечественной прогрессивной мысли. Пока не коммунизм сам не обнаружил свою нематериальную природу. Писать на стенах не станем, но спросили бы Канта, познал ли он теперь неуниверсальность познающего субъекта и неаприорность априорных форм чувственности.

Многие практические методики, которые в сниженном (и платном) виде предлагают психология и эзотерика, представляют собой самопроизвольные упражнения томящегося в актуальной реальности духа. Вот все эти «подышите в ритме», только иногда это еще и ритм Вселенной. Так-то диалог со «Вселенной» — норма для того, кто еще не надышался ядовитыми миазмами ежедневной жизни и не увяз в густоте протяженной субстанции, как в муха в застывающем янтаре.

Дух, ум и чувственность сами осуществляют «практики» с детства, причем в уникальной авторской форме. Методик не счесть, потому что они штучные, но вы их наверняка вспомните. Можно, например, представлять, как части тебя — имя, внешность, форма тела, любимые занятия — отпадают, будто слои луковицы, пока не останется неназываемая сердцевина. Воображать себя в другом месте — не там, где твои чувства и мысли. Повторять слова, пока те не потеряют смысл, не сделаются шероховатыми, выхолощенными фонемами. Или пристально смотреть на вещи — долго, тупо, пока формы и цвета не обрушатся сами в себя. Отделять свое сознание от места, куда оно направлено.

Все это — набор нормального ребенка, которому скучно и муторно на уроках. Неясно, как иначе пройти через школу и вытерпеть все эти очереди в поликлинике. Потом все это перетекает в приемы взрослого, которому нужно ответственно осуществлять практику (да и теорию) этой жизни, подспудно заполняя чем-то ее экзистенциальные пустоты. Не на голубом же глазу и буквально в этот мир погружаться, в самом деле.

До сих пор можно встретить мнение, что философия Возрождения не обладает самостоятельностью. В этом есть резон, учитывая, что самые яркие взлеты ренессансной культуры состоялись на территории искусства. Но еще можно предположить, что философствуют не только трактатом, но и молотом (каменотеса), линейной перспективой или фигурами танца.

Согласно Паулю Оскару Кристеллеру, гуманизм — не конкретный набор философских идей, а, скорее, культурная традиция обращения к древности, оформленная риторически: форма размышления неотделима от его сути. Кристеллер решил показать самобытность ренессансной философской мысли, самой организации мышления, в монографии о Марсилио Фичино. Погружаясь в идеи, существующие между «заметками на полях Платона» и средневековой традицией «благочестивой философии», Кристеллер вычленяет общие метафизические вопросы фичиновской философии: концепции бытия и мира, Бога и души.

Тем, кто воспринимает Фичино в первую очередь в русле магии и оккультизма, трактовка Кристеллера, исследователя связи церкви и интеллектуальной традиции, вряд ли придется по нраву. Он подчеркивает, что Фичино, в первую очередь, убежденный христианин (например, написал вполне святоотеческий трактат «О христианской религии»). В свою очередь, учение Платона Кристеллер видит как универсальную философию религии, которая может быть приспособлена для нужд конкретной церкви.

Из нюансов издания — перевод тяжеловат, некоторые фразы кажутся неудобоваримыми. Уже на 17-ой странице в порядке особого гнозиса издательство делает отсылку к трудам известного итальяно-немецкого мэтра Фиорентино Дильтея (понятно, что там просто нет запятой между фамилиями, но это отражает общее отношение к корректуре). Тем не менее, это, кажется, единственный русскоязычный перевод Кристеллера, который у нас пока мало оценен.

А жаль — Кристеллер, например, исследовал вклад богословия Фомы Аквинского, духовных орденов и клерикальной культуры в развертывание итальянского Ренессанса, а также писал о том, как меняется религиозная культура, куда все более легально транспортируются античные идеи, долгое время бывшие в сомнительном статусе.

В каждом взгляде издевка
На Монмартре играют в бридж
Наглый красивый как девка
Рембо явился в Париж

Голландский солдат на Суматре
Оружие диких племен
Химеры богоматери
Пьяный сатир Верлен


Эти французские мэтры
Бенсерад или Вуатюр
Какие к черту поэты
Кроме тебя Артюр

Быть поэтом о боже
Ободран семнадцать лет
Бросается вшами в прохожих
И пьет голубой абсент

Для быдла одна свобода
Ютиться в своих городах
Я знаю спасенье от холода
Надо искать во льдах

В снегах в голубых торосах
Среди перламутровых стен
Белой мистической розой
Расцветет истерзанный член


И с обнаженного лезвия
Теки моя кровь теки
Я знаю слово «поэзия»
Это отнюдь не стихи

Когда педерасты и воры
Сдохнут в кровавой грязи
На груди им выклюют вороны
Слово poesie


В нервах в планетах в природе
Бьется черный экстаз
В озаренном водороде
Поэты ищите Ортанз

(Е. Головин. В каждом взгляде издевка...)

Еще немного фрагментов из стихов Хайдеггера:
GA 81, S. 243

Der Mensch ist vom Seyn
gebraucht
für den Tod.
Der Tod ist der Schlagschatten des
Seyns,
geworfen vom Wesen des
Menschen.

Человек нужен Бытию
для смерти.
Смерть это густая тень
Бытия,
отбрасываемая сутью
человека. (пер. Н. Азаровой)

@lichoifilosof #лихойфилософ

Никогда не была близка идея Бога-геометра, который с циркулем и линейкой собрался проектировать то, что будет хорошо весьма.

Чтобы этот образ соответствовал мировидению, нужно обладать большим запасом гордыни и утилитаризма: мы часть математически оправданного замысла, который телеологически разворачивается к конечной цели.

Тогда как мир — это божественная оговорка, нервный тик, свободная игра ума, спонтанное видение. Бессознательный рисунок на песке, из тех, что рассеянно чертишь пальцем, пока его не смоет волна.

Есть такое произведение А. А. Морского «Грех содомский» — эротическая повесть об инцесте. Можно сказать, предвестье постмодерной идеи: строгий символический Отец заменяется на перверсивного Отца. Только у Морского речь про мать, и все это еще в буквальном смысле. А происходит все с целями высокоморальными и гигиеническими — чтобы «эрос невозможного» вершился не за гаражами.

«Философия в будуаре», как и дисциплинарная «школа порока» — это, конечно, не новость еще со времен либертинского романа и маркиза де Сада. Там тоже герои перестают заниматься своим прямым делом и обнажают понятийный аппарат, чтобы изобличить пустую общественную мораль. Но в русском Серебряном веке сочетание эротизма и «направленчества», будь то нигилизм или богоискательство, крайне соответствовало духу эпохи. Сочинение А. А. Морского, доводя до пределов рассуждения «о свободе и вопросах пола», довольно потешно продолжает традиции эротической литературы с вопрошаниями и нравоучениями. Без этой драматической экспозиции инцестуальная порнография автору была не мила.

Не случайно в те же времена Корней Чуковский замечал, что порнограф русского идейного Ренессанса — больше, чем порнограф. Он весь в тенденциях, его переполняет «жажда апостольства, проповеди, фанатизма, сектантства», оттого и непотребство выходит сугубо тенденциозное. Тут не шутки шутят, тут выражается «ми-ро-со-зер-ца-ние».

Кант, советуя поступать так, чтобы относиться к человеку как к цели, и никогда — только как средству, предполагал, что это возможно и необходимо по причине доброй воли и универсальной нравственности, каковые этот человек может (и должен) реализовать. В свою очередь, Ницше говорит: «В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель». Универсальные обязательства сняты, другое дело, что речь про переход откуда-то и куда-то. А именно, от животного к сверхчеловеку. Протягивая этот канат, Ницше рассуждает вполне в духе отвергаемых им мессианских учений. Только последующая философская мысль увидела человека не как цель, не как средство, а как существование. Если и переход, то из ниоткуда в никуда. Примерно так движется камень Сизифа.

Эссе о философии скуки

Здесь есть немного о скуке в фаустианском мифе, о скучании у Камю, у Хайдеггера, а также о том, почему скука как состояние сознания — более экзистенциально продуктивная ситуация, чем лихорадочный поиск отвлечений.

Александра Ивановича Тинякова, о котором написал замечательную книгу Роман Сенчин, современники презрительно называли "смердяковым русской литературы". На самом деле ничего "смердяковского" в нём никогда не было, ни лакейства, ни неразделённой любви к Западу. Тиняков - это, скорее, Ставрогин. Он словно говорит нам своей жизнью и своими стихами: "Я вот сейчас сотворю с самим с собой такое беспредельно низкое и гадкое, что вы все содрогнётесь от омерзения. Причём не ко мне, а к самим себе.

Книгу Сенчина читать пока не приходилось, зато хорошо запомнилась работа Вардвана Варжапетяна «Кое-что про Тинякова». Славно, что о нем пишут, потому что прежде Тиняков был одним из самых, может быть, недооцененных поэтов Серебряного века. И уж точно не тем, кто легко и приятно укладывается в официальную программу. Он умудрился разругаться с представителями любых взглядов и окончил дни, нищенствуя и ницшеанствуя на углу Литейного проспекта. На фоне мелкотравчатого декадентства эпохи его отличала какая-то особенно вдохновенная, в широком смысле слова поэтическая гнусность. Глобальное настроение эпохи Тиняков считывал в особом регистре, определив его даже как не скуку или разочарование, а как отвращение, практически экзистенциальную тошноту. И она, действительно, начинается под кожей, с самого субъекта.

Случайно подслушала в трамвае диалог двух парней студенческого возраста, которые обсуждали свой алкоголизм и борьбу с ним, называя воздержание от ухода в штопор на выходных «аскезой».

А вот еще соображения об «адвенте», превращенном в праздничную рекламу. Все так — от картонок-календарей с шоколадом и косметическими пробниками «адвент» мутировал куда-то в сторону пакета бонусов, который удобно втюхивать на волне пароксизмов новогоднего расточительства.