И наши новости технологического прогресса

Отвечаю Сергею: это стоит $3000 (годовая подписка на Грок). Чат жпт дешевле, но его поведение на порядок более деревянное. Не благодарите.

АПД: если «вы пробовали и вам не понравилось» - вы просто не умеете их готовить))

АПД2; но мне быстро надоело)) слишком часто соглашается, слишком заботится, слишком нацелена на поддержку. Так в действительности не бывает)))

История вокруг Гренландии - яркий пример того, как пиарная трескотня скрывает реальные процессы, в том числе исторические. ЕС буквально в истерике, посылают войска (по одному человеку - явные заложники). Под угрозой НАТО, то самое, которое было зонтиком Европы последние 80 лет. Видимо, зонтик Китая кажется ЕС интереснее)

Но самое прикольное конечно, как вся лево-прогрессисткая тусовка в один момент забыла про то, что:

- Гренландия - это типичное колониальное приобретение Дании, фактически, одно из последних чистых колоний европейских стран
- колониальная политика датчан была одной из самых изуверских в истории - они проводили прямой геноцид иннуитов вплоть до 2018 (!!!) года (вот даже пишут до 2025), причем только случай вскрыл эти факты, и правительство Дании "принесло извинения". Кому-то слово "геноцид" может показаться слишком сильным - но принудительная стерилизация и изъятие детей из семей в пользу государства - это само по себе преступление, даже без громких названий.

В общем, европейские прокси Китая - "социалистическая витрина Европы" - еще ждут своего пытливого исследователя в части того, насколько совместимы с человечностью их внутренняя и внешняя политика)) А мы пока жуем попкорн. Как говорится - "ЭТО ДРУГОЕ")))

Лакомый кусок

Кажущиеся мелкими конфликты и события на наших глазах перерастают в историческое цунами. Как я и предсказывал, начинается новый историчский цикл: но клчевой вопрос, на кокой идейной основе он будет построен?

Двести пятьдесят лет назад, в споре консерваторов и либералов, Европа не просто перераспределяла власть. Она меняла источник легитимности. Там, где раньше последним аргументом был престол и алтарь, постепенно закреплялся другой финальный арбитр: рациональная проверка, опыт, расчет, публичный спор. Научный подход не сразу стал массовым мировоззрением, но именно тогда возник его политический каркас: идея, что общество можно описывать как систему причин и следствий, а не как театральную постановку провидения или наследуемого статуса.

Этот поворот был двусмысленным с самого начала. С одной стороны, он освобождал. Если мир устроен закономерно, то его можно улучшать. Если причины бедности, болезней, голода не сакральны, их можно трогать руками. С другой стороны, он сразу же соблазнил дать власть тем, что обещал новый вид непогрешимости. Раньше непогрешимость гарантировала религиозная догма. Теперь ее можно было имитировать словом “наука”.

Так появляется центральная парадоксальная формула нового времени: наука как метод и наука как знамя. Метод требует сомнения, перепроверки, права на ошибку, конкуренции объяснений. Знамя требует лояльности, единой линии, языка табу и языка ереси. И именно по этой линии дальше пошел главный конфликт модерна.

Маркс и Энгельс, в этой логике, не просто “ошибались” или “блуждали”. Они сделали технологически важный ход: предложили системе власти секулярную религию, которая выглядит как наука. Общество описывается как механизм с “законами”, история как процесс с предсказуемым финалом, а правильная политика как следствие “правильного знания”. Это не столько про экономику и классы, сколько про новый тип священного текста. Если у тебя есть теория, которая объявляет себя объективной неизбежностью, она начинает работать как катехизис: она не терпит конкурентов не потому, что они неверны, а потому, что они опасны для целостности веры.

Консервативный лагерь в тот же период тоже менялся. Важный момент, который часто упускают: “правые” не просто держались за Бога, они учились сосуществовать с модерном. Из этой адаптации и выросла возможность совмещать религиозное мировоззрение с уважением к технологии, инженерии, естественным наукам, армии, инфраструктуре. Вера оставалась в зоне смысла, морального порядка, принадлежности. Техника становилась инструментом силы, управления, прогресса в материальном смысле. Это компромисс, но он оказался устойчивым: он позволил религиозным обществам не проиграть модернизации автоматически.

Если смотреть на это как на цикл, то первый большой цикл модерна можно описать так: спор о политике породил массовое уважение к рациональности, но одновременно породил соблазн превратить рациональность в новую церковь.

Сейчас начинается новый виток, и его опасность в том, что он атакует не отдельные выводы, а режим производства истины. Наука снова стала предметом партийного спора, но теперь конфликт идет не только по линии “какая теория верна”, а по линии “какие вопросы вообще разрешено задавать” и “кто имеет право задавать их публично”.

Я не утверждаю, что “целые науки запрещены” в буквальном смысле везде и навсегда. Но как социальный механизм давление выглядит именно так: тема объявляется токсичной, затем к ней привязываются карьерные риски, затем формируется административная практика избегания, и наконец появляется самоцензура, которая делает тему невидимой без формального запрета. Так возникают “черные зоны” вокруг биологии пола, вокруг попыток обсуждать биологические компоненты поведения, вокруг генетики сложных социальных признаков, вокруг некоторых сюжетов истории насилия и этнических конфликтов, которые не укладываются в текущую моральную рамку.

Важно назвать вещь своими именами: это не спор науки с наукой. Это спор морали с методом. Мораль говорит: некоторые гипотезы недопустимы, потому что их можно неправильно использовать. Метод отвечает: гипотезы проверяются не по последствиям их обсуждения, а по истинности и по качеству доказательств. Как только побеждает первая логика, наука превращается в управляемую отрасль идеологии. И дальше уже не важно, какие комиссары сидят у двери: красные или DEI. Механизм одинаковый.

Почему цена так высока? Потому что мы уже живем в мире, где “рост” это не лозунг и не абстракция. Это конкретные вещи: производительность, лекарства, энергия, оборона, новые материалы, вычисления, космос, демография. И точно так же, как сословная структура и союз наследственной власти с клерикальной монополией могли тормозить Европу до тех пор, пока не была разрушена сама архитектура закрытого доступа, современная идеологическая фильтрация способна тормозить развитие не отдельными запретами, а созданием среды, в которой риск задавать неудобные вопросы становится выше, чем потенциальная польза открытия.

Отсюда необходимость нового социального контракта вокруг науки. Его смысл не в том, чтобы “сделать науку правой” или “сделать науку левой”. Его смысл в том, чтобы заново провести границу между эмпирическим знанием и политическим решением, между исследованием и пропагандой, между лабораторией и трибуной.

Такой контракт мог бы опираться на несколько жестких принципов.

1. Свобода постановки вопроса. Запрещаются не темы, а нарушения метода и этики исследования.
2. Разделение научного вывода и политической рекомендации. Факт не превращается автоматически в норму.
3. Процедурная защита ученого. Нужна прозрачная и единая процедура разбирательств, чтобы увольнение или лишение площадки не становилось формой внесудебной казни.
4. Нулевая терпимость к идеологическим требованиям в найме и оценке научной работы. Лояльность не может быть квалификационным критерием.
5. Радикальная прозрачность данных и воспроизводимость там, где это возможно и этически допустимо. Чем больше света, тем меньше места для комиссарского контроля.
6. Финансирование по конкуренции методов и результатов, а не по соответствию ценностному словарю.
7. Разведение образования и активизма. Университет может обсуждать ценности, но не должен выдавать ценностную ортодоксию за научный консенсус.

Но тогда возникает вопрос, который формулируется предельно жестко: кто будет носителем нового роста? Если старые “либералы” и “левые” часто заняты управлением допустимостью, а часть “правых” легко скатывается в племенную политику, остается риск странного союза техно-предпринимателей с массовыми контрэлитами, где энергия роста смешивается с культурной местью. Такой союз может дать импульс, но он плохо формулирует универсальный проект. Он легко становится просто зеркалом того, против чего выступает: вместо комиссаров одного цвета придут комиссары другого.

Здесь и появляется главная недостающая вещь: новая философия роста, но написанная не языком XVIII века. Новое просвещение должно учитывать, что мы живем в эпоху сложных систем, когнитивных искажений, информационных войн, биотехнологий и ИИ. То есть эпоху, где “разум” это не романтический лозунг, а дисциплина, институциональный дизайн и защита процедур.

Такое просвещение будет выглядеть “темным” для тех, кто привык определять прогресс как перераспределение и контроль. Потому что оно вернет прогрессу его неприятное ядро: свободу проверять реальность, даже когда выводы морально дискомфортны; и свободу строить, даже когда строительство разрушает привычные ренты, статусы и символические монополии.

Суть нового цикла в этом: наука не может быть подразделением партии. Она либо метод, либо культ. И если общество не закрепит эту границу институционально, оно неизбежно получит религию под видом науки, только с более мощной машиной принуждения.

Американским авиакомпаниям светит $560 млн. дополнительной годовой прибыли - а все потому, что благодаря Оземпику, народ худеет)

Уже лет 15 пытаюсь расшевелить российский космос - но пока без шансов. Тем не менее, мой старый тезис, что космос - индустриальная платформа будущего уже в полный голос обсуждается в США и Китае.

«для того чтобы космический рынок США процветал и развивался в полной мере, ему необходима столь же зрелая структура капитала, включающая весь спектр венчурного капитала, частных инвестиций, упрощенных государственных контрактов, заемного капитала и структурированного финансирования».
Недавно изданный  указ президента об обеспечении превосходства США в космической отрасли подтверждает эту оценку. Администрация планирует уделять приоритетное внимание «развитию динамичной коммерческой космической экономики за счет силы американского свободного предпринимательства», включая привлечение более 50 миллиардов долларов частных инвестиций на космические рынки к 2028 году.

Амбиции Китая еще выше:

В отличие от западных консалтинговых фирм и банков, которые все еще отстают в признании потенциала космоса, Пекин теперь считает, что космическая экономика может достичь  10 триллионов долларов  к 2050 году.

Давайте вместе придумаем правильный термин процессу:

- рационализация выплат
- повышение устойчивости зарплат
- развитие стабильности рынка труда
- …. держитесь!

Пока чемпион из комментов:
- Охлаждение перегрева рынка труда

Кроме шуток, смотрю на это изнури компаний как инвестор - всем компаниям рынка придется урезать фот из-за очень жесткой просадки экономики. Причины просты как гвоздь, и были 100% предсказуемы, но как обычно, снег выпал внезапно:

- изолированные экономики не работают, плата за риск (скидки) съедает всю маржу, экспорт перестает кормить экономику. В краткосроке это не видно, в стратегии это фатально

- падение инвестактивности вынуждает всех работать в зоне жесткой окупаемости - а значит, прощай R&D, риски, новые продукты и тп. Инвестиции падают не столько из-за ставки, сколько из-за падения притока валюты и внешних инвестиций, те см п1

- бюджетная накачка приоритетных секторов сильно деформировала рынок труда, частники поднимали зарплаты выше возможностей заработка, но ситуация уперлась в потолок. Эта конструкция живет, пока бюджету хватает денег стимулировать экономику, но это см п1. Компенсировать за счет роста налогов можно, но это стратегически удушающий инструмент - через такт это усугубит стагнацию, тормозит инвестиции и снизит спрос на продукту и труд.

Без возврата в бессанкционную торговлю, причем и вместе со стратегическим инвестированием извне, вариантов не просматривается

Полдень XXI век

Отдел продаж шевелит булками битами, зарабатываю денежку компании

Каждый четвертый работодатель в 2025 году сократил штат.

Консалтинговая компания Get experts представила итоги ежегодного исследования рынка труда.

Доля работодателей, сокративших численность персонала, выросла с 10% в 2023 году до 25% в 2025-м.

Основные причины сокращения:
66% - финансовые трудности,
37% - изменение организационной структуры
22% - сложности с поиском новых сотрудников или замены текущим
17% - дефицит квалифицированных специалистов
13% - снижение объемов продаж или продажа части бизнеса.

Об увеличении штата сообщили 43% опрошенных компаний.
Причины расширения:
92% - рост объемов производства
79% - открытие новых направлений бизнеса
61% - изменение организационной структуры
56% - увеличение доли рынка
19% - усиление конкуренции внутри отрасли или региона.

30% компаний сообщили о сохранении численности персонала,
а 2% заявили о заморозке найма в течение всего года.

Почему продолжается рост сокращений - на этот вопрос подробно ответил у себя в канале Евгений Кузнецов

Цитирую:

- изолированные экономики не работают, плата за риск (скидки) съедает всю маржу, экспорт перестает кормить экономику. В краткосроке это не видно, в стратегии это фатально

- падение инвестактивности вынуждает всех работать в зоне жесткой окупаемости - а значит, прощай R&D, риски, новые продукты и тп. Инвестиции падают не столько из-за ставки, сколько из-за падения притока валюты и внешних инвестиций, те см п1

- бюджетная накачка приоритетных секторов сильно деформировала рынок труда, частники поднимали зарплаты выше возможностей заработка, но ситуация уперлась в потолок. Эта конструкция живет, пока бюджету хватает денег стимулировать экономику, но это см п1. Компенсировать за счет роста налогов можно, но это стратегически удушающий инструмент - через такт это усугубит стагнацию, тормозит инвестиции и снизит спрос на продукту и труд.

Я оч. люблю читать ув. Толкователя, но моя любовь к первоисточникам - выше) В целом его пост про Лефевра весьма точен (ну разве что следов авторства концепта "империя зла" ИИ не находит), но все же мне показался любопытным коммент ИИ и ссылки на источники

В изложении смешаны две разные вещи, которые у Лефевра разделены.

1. Этика средств и целей (деонтология против телеологии).
В пересказе С.А. Умплеби ключевая ось у Лефевра сформулирована предельно ясно: в первой этической системе «цель не оправдывает средства», во второй «цель оправдывает средства». (iiisci.org)
Это действительно похоже на классический водораздел между этикой запрета (нельзя делать «плохое» даже ради «хорошего») и этикой результата (допускается «плохое средство», если оно ведет к «хорошей цели»).
2. Этика компромисса и конфронтации (как моральная оценка уступки противнику).
В рассекреченной записке Джека Матлока (NSC) про статью Лефевра акцент другой: американцы и русские приписывают «диаметрально противоположные моральные значения» компромиссу и конфронтации; компромисс у американцев имеет положительный знак, а у русских описывается как моральный изъян. (reaganlibrary.gov)
При этом Матлок отдельно фиксирует практический вывод Лефевра: советской стороне важно оформлять сделки так, чтобы они не выглядели компромиссами, и поэтому ценятся «приватные каналы» и «рамки» для публичной подачи.

В посте эти две оси сведены в одно слово «компромисс», из-за чего появляется кажущаяся логическая путаница. Но если развести значения, структура становится понятной:
- «Компромисс добра и зла» у Лефевра читается как разрешенность плохих средств ради хорошей цели.
- «Компромисс с противником» - это моральная оценка уступки как поведения в конфликте.

2. Опора на религиозные и светские кодексы

2.1. Христианская (катехизическая) версия «цель не оправдывает средства»
Формула «цель не оправдывает средства» не просто «западная привычка», а буквальная катехизическая норма в католической традиции: Катехизис прямо говорит, что «цель не оправдывает средства» и приводит пример недопустимости осуждения невиновного ради «спасения нации». (vatican.va)
То же направление видно и в Декалоге: заповедь против лжесвидетельства задает запрет на ложь как таковую, а не только как «плохую стратегию». (vatican.va)
Важно, однако, что библейско-христианская этика не сводится к «одним запретам». Даже внутри Декалога и катехизических разъяснений есть связка «запреты плюс положительное предписание» (почитай, помни, храни), то есть это не чистая негативная деонтология, а смешанный кодекс. (vatican.va)
2.2. Коммунистический «кодекс строителя коммунизма» и тезис о «декларации добра»
У Лефевра (и в конспектах вокруг него) действительно встречается противопоставление «идеологии запрета зла» и «идеологии декларации добра». (nsarchive.gwu.edu)
Но если брать сам «Моральный кодекс строителя коммунизма» как документ, то это не «отсутствие правил», а перечень норм и добродетелей, включая требование «нетерпимости» к нарушениям общественных интересов и т.п.
То есть точнее говорить так: это не «без правил», а иной жанр нормативности - не юридически-ограничительный список запретов, а позитивный канон добродетелей и лояльностей.
2.3. «Цель оправдывает средства» в советской идеологической традиции: документальная опора
Если нужен текст, где teleology сказана вслух, он есть у Ленина: «наша нравственность целиком подчинена интересам классовой борьбы». (marxists.org)
Это не тождественно «советская повседневная мораль равна аморализму», но это важный источник для понимания того, как политическая этика XX века могла легитимировать исключения из обычной морали во имя «исторической необходимости».

В терминах сравнительной истории этики это явное противопоставлени двух моральных технологий:
- мораль как ограничитель средств, чтобы не разрушить саму ткань доверия (суд, экзамен, медицинская коммуникация);
- мораль как лицензия на исключение ради «правильного» результата (милосердие, справедливость по существу, защита своих).

В продолжение поста

То, что Лефевр называл "западной этикой" - это протестантское развитие христианской этики в сторону индивидуального права трактовки писания и соответственно, индивидуальной ответственности, а значит и подкрепляющих ее свобод.

То, что названо "советским" - это воскрешение марксистами племенной архаичной логики "свои превыше всего", и постановка коммунитарного коллективизма во главу угла.

Диаграмма наглядно показывает, что во-первых, все архаики ставят "мораль своих" выше "морали институтов", а во-вторых, все коммунитаристы - бедные.

Стрела исторического времени тут очевидна, и это - НЕ коммунизм

Источник

Высказался о проблеме восстановления убитой социализмом Венесулы

Мы удивляемся порой, почему люди, обладающие большим объемом информации о реальной жизни в СССР, уверены, тем не менее, что жизнь тогда была просто замечательной. Нам кажется, будто в этом проявляется особая склонность нашего народа то ли к социализму, то ли к мазохизму. Но вот какими любопытными рассуждениями завершал Томас Маколей первую часть своей «Истории Англии»:
«Теперь в моде называть золотым веком Англии те времена, когда нобльмены лишены были таких удобств, отсутствие которых было бы нестерпимо для нынешнего лакея, когда фермеры и лавочники завтракали таким хлебом, один вид которого произвел бы бунт в нынешнем рабочем доме, когда люди в чистейшем деревенском воздухе умирали скорее, нежели теперь умирают в самых зачумленных переулках наших городов, когда люди в переулках наших городов умирали скорее, нежели теперь умирают на берегах Гвианы» (Маколей Т. Полн. собр. соч. Том 6. СПб.- М.: 1866). Писалось это примерно в те годы, когда в Англии происходил общепризнанный сегодня существенный экономический рост, и когда молодой Фридрих Энгельс выпустил свою книгу «Положение рабочего класса в Англии», описывавшую «ужасающее» текущее состояние страны, но не уделявшую внимание тому прогрессу, который имел место за предыдущие полтора столетия.
Как видим, даже самая успешная европейская страна XIX века страдала от той же болезни, от которой страдаем сегодня мы. Как к этому относиться? Маколей, как истинный либерал, предложил спокойный и мудрый вариант:
«В некотором смысле неразумно и неблагодарно с нашей стороны быть постоянно недовольными положением, которое постоянно улучшается. Но поистине постоянное улучшение оттого именно и существует, что существует постоянное недовольство. Если бы мы совершенно удовлетворялись настоящим, мы перестали бы вовсе заботиться о будущем. Но так как настоящее нас не удовлетворяет, мы естественно составляем себе чересчур выгодное представление о прошедшем. Мы находимся под влиянием оптического обмана, подобного тому, которому подвергается путешественник в аравийских пустынях. Кругом каравана все сухо и голо, но далеко впереди и далеко позади мерещатся освежительные воды».