Внезапно!

Страны лидеры по доле солнечной энергии в генерации это:
- Венгрия (25%)
- Греция (22%)
- Испания (21%)
- Кипр (20%)
- Литва (19%)

Это ряд не бьется ни с «уровнем инсоляции», ни с «дружбой/враждой с Россией», ни с какими другими факторами. Я вижу только одно общее - это небогатые страны, которым надо быстро нарастить генерацию. И солнце - единственный вариант.

Штрафы на американские бигтеки принесли в бюджет ЕС больше, чем налоги с собственных тек компаний.

Госпаразитизм расцветает

И наши новости технологического прогресса

Отвечаю Сергею: это стоит $3000 (годовая подписка на Грок). Чат жпт дешевле, но его поведение на порядок более деревянное. Не благодарите.

АПД: если «вы пробовали и вам не понравилось» - вы просто не умеете их готовить))

АПД2; но мне быстро надоело)) слишком часто соглашается, слишком заботится, слишком нацелена на поддержку. Так в действительности не бывает)))

История вокруг Гренландии - яркий пример того, как пиарная трескотня скрывает реальные процессы, в том числе исторические. ЕС буквально в истерике, посылают войска (по одному человеку - явные заложники). Под угрозой НАТО, то самое, которое было зонтиком Европы последние 80 лет. Видимо, зонтик Китая кажется ЕС интереснее)

Но самое прикольное конечно, как вся лево-прогрессисткая тусовка в один момент забыла про то, что:

- Гренландия - это типичное колониальное приобретение Дании, фактически, одно из последних чистых колоний европейских стран
- колониальная политика датчан была одной из самых изуверских в истории - они проводили прямой геноцид иннуитов вплоть до 2018 (!!!) года (вот даже пишут до 2025), причем только случай вскрыл эти факты, и правительство Дании "принесло извинения". Кому-то слово "геноцид" может показаться слишком сильным - но принудительная стерилизация и изъятие детей из семей в пользу государства - это само по себе преступление, даже без громких названий.

В общем, европейские прокси Китая - "социалистическая витрина Европы" - еще ждут своего пытливого исследователя в части того, насколько совместимы с человечностью их внутренняя и внешняя политика)) А мы пока жуем попкорн. Как говорится - "ЭТО ДРУГОЕ")))

Лакомый кусок

Кажущиеся мелкими конфликты и события на наших глазах перерастают в историческое цунами. Как я и предсказывал, начинается новый историчский цикл: но клчевой вопрос, на кокой идейной основе он будет построен?

Двести пятьдесят лет назад, в споре консерваторов и либералов, Европа не просто перераспределяла власть. Она меняла источник легитимности. Там, где раньше последним аргументом был престол и алтарь, постепенно закреплялся другой финальный арбитр: рациональная проверка, опыт, расчет, публичный спор. Научный подход не сразу стал массовым мировоззрением, но именно тогда возник его политический каркас: идея, что общество можно описывать как систему причин и следствий, а не как театральную постановку провидения или наследуемого статуса.

Этот поворот был двусмысленным с самого начала. С одной стороны, он освобождал. Если мир устроен закономерно, то его можно улучшать. Если причины бедности, болезней, голода не сакральны, их можно трогать руками. С другой стороны, он сразу же соблазнил дать власть тем, что обещал новый вид непогрешимости. Раньше непогрешимость гарантировала религиозная догма. Теперь ее можно было имитировать словом “наука”.

Так появляется центральная парадоксальная формула нового времени: наука как метод и наука как знамя. Метод требует сомнения, перепроверки, права на ошибку, конкуренции объяснений. Знамя требует лояльности, единой линии, языка табу и языка ереси. И именно по этой линии дальше пошел главный конфликт модерна.

Маркс и Энгельс, в этой логике, не просто “ошибались” или “блуждали”. Они сделали технологически важный ход: предложили системе власти секулярную религию, которая выглядит как наука. Общество описывается как механизм с “законами”, история как процесс с предсказуемым финалом, а правильная политика как следствие “правильного знания”. Это не столько про экономику и классы, сколько про новый тип священного текста. Если у тебя есть теория, которая объявляет себя объективной неизбежностью, она начинает работать как катехизис: она не терпит конкурентов не потому, что они неверны, а потому, что они опасны для целостности веры.

Консервативный лагерь в тот же период тоже менялся. Важный момент, который часто упускают: “правые” не просто держались за Бога, они учились сосуществовать с модерном. Из этой адаптации и выросла возможность совмещать религиозное мировоззрение с уважением к технологии, инженерии, естественным наукам, армии, инфраструктуре. Вера оставалась в зоне смысла, морального порядка, принадлежности. Техника становилась инструментом силы, управления, прогресса в материальном смысле. Это компромисс, но он оказался устойчивым: он позволил религиозным обществам не проиграть модернизации автоматически.

Если смотреть на это как на цикл, то первый большой цикл модерна можно описать так: спор о политике породил массовое уважение к рациональности, но одновременно породил соблазн превратить рациональность в новую церковь.

Сейчас начинается новый виток, и его опасность в том, что он атакует не отдельные выводы, а режим производства истины. Наука снова стала предметом партийного спора, но теперь конфликт идет не только по линии “какая теория верна”, а по линии “какие вопросы вообще разрешено задавать” и “кто имеет право задавать их публично”.

Я не утверждаю, что “целые науки запрещены” в буквальном смысле везде и навсегда. Но как социальный механизм давление выглядит именно так: тема объявляется токсичной, затем к ней привязываются карьерные риски, затем формируется административная практика избегания, и наконец появляется самоцензура, которая делает тему невидимой без формального запрета. Так возникают “черные зоны” вокруг биологии пола, вокруг попыток обсуждать биологические компоненты поведения, вокруг генетики сложных социальных признаков, вокруг некоторых сюжетов истории насилия и этнических конфликтов, которые не укладываются в текущую моральную рамку.

Важно назвать вещь своими именами: это не спор науки с наукой. Это спор морали с методом. Мораль говорит: некоторые гипотезы недопустимы, потому что их можно неправильно использовать. Метод отвечает: гипотезы проверяются не по последствиям их обсуждения, а по истинности и по качеству доказательств. Как только побеждает первая логика, наука превращается в управляемую отрасль идеологии. И дальше уже не важно, какие комиссары сидят у двери: красные или DEI. Механизм одинаковый.

Почему цена так высока? Потому что мы уже живем в мире, где “рост” это не лозунг и не абстракция. Это конкретные вещи: производительность, лекарства, энергия, оборона, новые материалы, вычисления, космос, демография. И точно так же, как сословная структура и союз наследственной власти с клерикальной монополией могли тормозить Европу до тех пор, пока не была разрушена сама архитектура закрытого доступа, современная идеологическая фильтрация способна тормозить развитие не отдельными запретами, а созданием среды, в которой риск задавать неудобные вопросы становится выше, чем потенциальная польза открытия.

Отсюда необходимость нового социального контракта вокруг науки. Его смысл не в том, чтобы “сделать науку правой” или “сделать науку левой”. Его смысл в том, чтобы заново провести границу между эмпирическим знанием и политическим решением, между исследованием и пропагандой, между лабораторией и трибуной.

Такой контракт мог бы опираться на несколько жестких принципов.

1. Свобода постановки вопроса. Запрещаются не темы, а нарушения метода и этики исследования.
2. Разделение научного вывода и политической рекомендации. Факт не превращается автоматически в норму.
3. Процедурная защита ученого. Нужна прозрачная и единая процедура разбирательств, чтобы увольнение или лишение площадки не становилось формой внесудебной казни.
4. Нулевая терпимость к идеологическим требованиям в найме и оценке научной работы. Лояльность не может быть квалификационным критерием.
5. Радикальная прозрачность данных и воспроизводимость там, где это возможно и этически допустимо. Чем больше света, тем меньше места для комиссарского контроля.
6. Финансирование по конкуренции методов и результатов, а не по соответствию ценностному словарю.
7. Разведение образования и активизма. Университет может обсуждать ценности, но не должен выдавать ценностную ортодоксию за научный консенсус.

Но тогда возникает вопрос, который формулируется предельно жестко: кто будет носителем нового роста? Если старые “либералы” и “левые” часто заняты управлением допустимостью, а часть “правых” легко скатывается в племенную политику, остается риск странного союза техно-предпринимателей с массовыми контрэлитами, где энергия роста смешивается с культурной местью. Такой союз может дать импульс, но он плохо формулирует универсальный проект. Он легко становится просто зеркалом того, против чего выступает: вместо комиссаров одного цвета придут комиссары другого.

Здесь и появляется главная недостающая вещь: новая философия роста, но написанная не языком XVIII века. Новое просвещение должно учитывать, что мы живем в эпоху сложных систем, когнитивных искажений, информационных войн, биотехнологий и ИИ. То есть эпоху, где “разум” это не романтический лозунг, а дисциплина, институциональный дизайн и защита процедур.

Такое просвещение будет выглядеть “темным” для тех, кто привык определять прогресс как перераспределение и контроль. Потому что оно вернет прогрессу его неприятное ядро: свободу проверять реальность, даже когда выводы морально дискомфортны; и свободу строить, даже когда строительство разрушает привычные ренты, статусы и символические монополии.

Суть нового цикла в этом: наука не может быть подразделением партии. Она либо метод, либо культ. И если общество не закрепит эту границу институционально, оно неизбежно получит религию под видом науки, только с более мощной машиной принуждения.